Родословье, часть 1. Глубокий тыл

Родословье

Часть 1. Глубокий тыл.

Бабушка умерла в феврале сорок третьего. Попросила десятилетнего внука дать покурить. Руки уже не работали, и Владик, только что пришедший из школы, раскурив самокрутку, вставил ей в рот, придерживая. Она пару раз затянулась, вытолкнула, сказала «спасибо», вытянулась и замерла.
 - Ба-а-а, - протянул Владик. Ответа не было.
Подощла семилетняя Лика, вопросительно взглянула на брата.
 - Наверное уснула, - сказал Владик. Лика взяла в руки бабушкину ладонь, прижала к щеке, вытирая ей слёзы, как это всегда делала бабушка.
 - Не плачь. Подождём, может ещё проснётся. Толик спит?
 - Да, он говорит, что так меньше хочется исть.
Толику было два года. Ещё одна сестрёнка, четырёхлетняя Альбина, была в садике военного городка, где посудомойщицей в столовой работала мама.
 
 - Вы что-нибудь ели?
 - Яичко, и хлеб доели. Хотела очистки поджарить, но не могла печку растопить, дрова сырые, не горят.
 - Я же оставлял на печурке растопку.
 - Мы с утра всё сожгли – холодно было.
 - Растопкой не согреешься. Да-а, дров мало осталось. Надо идти в лес, а то мы до весны городьбу-то сожгём. Сейчас растоплю печку, поджарим очистки , пообедаем, и пойду. Я там полбулки хлеба купил… Курочек кормила?
 - Да, крапива оставалась маленько, и скорлупу от яйца растолчила…  Мама говорила чтоб один в лес не ходил. А у меня на катанках дырка.
 - Да тебя я и не возьму. Какая с тебя там помощь. Смотри за Толькой.
 - Одному нельзя в лес – вдруг волк; да и мало ли что может случиться. А мы без тебя как будем жить?
 - С мамой-то вечером за водой пойдём… Или сейчас за водой сходить…
 - Не сможешь один, сугробы большие.
 - Смогу. Я бочку с санями наверху оставлю, и натаскаю воду.
 - Далёко. Может натаем снега?
 - Больше дров сожгём, дома итак холодно.

Владик растопил печку, на старую, потрескавшуюся плиту наложили картофельных очисток, которые мама раз в четыре дня приносила с работы, вскипятили чайник.
Проснулся Толик, сел, греясь, перед топкой.
 - Хлеба хочу.
 - Есть хлеб, сейчас будем обедать.
 - Вода начинает закипать.
 - Снимай, не давай кипеть, итак сыро в доме.

Они пообедали, оставили хлеба маме, и даже «покормили» трёх курочек, выделив каждой по три крошки и по очисточке. 
 - А зачем мы сюда приехали? - спросил Толик, - У тёти Гали было хорошо.
 - Потому что здесь огород большой. Весной насадим картошки, и следующую зиму будем исть настоящую.
 - Надо было до весны подождать, - сказала Лика.
 - Весной этот дом… эта хижина, будет стоить в два раза дороже. У нас денег не хватило бы.
 - А дядя Тимоха его обратно не заберёт?
 - Нет, мы ж ему деньги заплатили, да и зачем он ему? Ты видела какой у него теперь, тоже у китайца купил. У них  денег много – летом на базаре лук и редиску продаёт.
 - А мы тоже будем продавать, если много вырастет?
 - Мы – нет, нам нельзя, мы русские, советские!
 - А-а.

Одевшись, Владик занёс курочкам снега, вместо воды, взял с припечника высохшие рукавички, связанные бабушкой два года назад, подумал, достал другие, шубенки, сшитые мамой из старой шубы.  Вышел, привязал к саням бочку, впрёгся и потянул на пригорок, где меньше снега.
Их хибарка была второй с краю, а вокруг стояли такие же, одни получше, другие похуже. Сейчас здесь жили китайцы и русские инвалиды – глухой, безрукий, безногий и безглазый. И только два здоровых, одному, старому партизану было уже восемьдесят лет, другому шестьдесят, и он работал на каком-то складе.

Идти предстояло хоть не в крутую, но в гору. Когда пройдёт конная подвода, то легче, а по свежему снегу тяжеловато, но он был уверен, что осилит. Сильно не спешил, чтобы не вспотеть – а то наверху ветер, ватную телогреечку просквозит насквозь. Вскоре поднялся, пошёл по равнине. Когда дошёл до того места, где надо было спускаться к проруби, оставил санки наверху, достал из бочки ведро и топор.  В бочку входит шестнадцать вёдер, но полную можно не набирать.

До проруби было всего метров сто, чуть больше футбольного поля. Лишь бы лёд промёрз несильно. Сюда часто приезжают на конных подводах и расчищают прорубь. У кого две лошади, те берут воду на большой речке, а одна не вытягивает – берег высокий. Да и в городе песок, сани плохо идут.
Сходив шесть раз, Владик сел отдохнуть, привалился спиной к бочке. Внизу, ниже проруби, высокий забор огораживал территорию бойни, которая зимой не работала. Там жил один сторож, и сейчас сторожка курилась лёгким дымком. Однажды они с матерью попросились погреться, но сторож не пустил. Мать объяснила, что в войну все боятся нарушать правила, могут в тюрьму посадить.

Он сходил ещё шесть раз, укрыл бочку мешковиной, и попытался сдвинуть сани, но они примёрзли и катиться не хотели. Впрягшись в оглобли, он начал их дёргать и раскачивать, и вдруг одна оглобля отломилась. Она было привязана к саням верёвкой, а для верёвки был вырезан желобок, и по этому желобку сломалась.
Некоторое время помучившись, Владик сломанной оглоблей, превратив её в рычаг, сдвинул сани и начал катить толкачём, привязав целую оглоблю к бочке. Сначала получалось плохо, но потом приноровился. Однако, пройдя по равнине примерно половину пути, сани съехали в какую-то яму и надёжно застряли. День заканчивался, и начало быстро темнеть. Укрывшись от ветра за бочкой, он сел отдохнуть, но быстро замёрз, встал, начал искать выезд из ямы.

Уже совсем стемнело, когда его нашла мать.
 - Ты что, замёрзнуть здесь хочешь, пошли домой.
 - А вода? На ночь оставлять нельзя, разорвёт бочку.
 - Отогреемся, чаю попьём и придём. Топор забери, а то украдут, а я оглоблю возьму, может придумаем как закрепить.
Они пошли домой.
 - Что с бабушкой, смотрела?
 - Всё, отмучилась бабушка. Завтра поговорю с заведующей, может  выпросит пару-тройку курсантов, могилу выкопать. А сегодня вынесем её в сарай. Ей теперь всё равно, а мы свои грехи потом будем отмаливать.

Они вынесли бабушку в сарай, подпёрли дверь старой чуркой, чтоб собаки не залезли. Сожгли последние дрова,  прогрели домик, мама заварила  настоящий чай,  каждому выдала по целому ломтю хлеба и по половине яйца – свои курицы неслись плохо, и мать связала знакомой женщине носки, а та пообещала целую неделю приносить ей по три яичка. 
Вязать и шить мама умела быстро, но ни шерсти, ни ткани не было. Сами заказчики приносили ей старую одежду, и собачью или козью шерсть. Но здесь, ни вязать ни шить, дневного времени не хватало, а вечерами сидели в темноте, так как керосина для лампы не всегда удавалось достать.

Настоящий чай тоже был не всегда, но молодые курсанты в учебке больше любили компот, чай слишивался, и одну плитку делили на восемь женщин. Мама рассказала, что сегодня произошла неприятность. Один офицер не доел половинку котлеты, оставил в тарелке и пошёл одеваться, а котлету хотел потом забрать и унести детям. А молодая официантка, подумала что он уходит и котлету забрала, хотела своим детям унести. Заведующая её чуть не уволила, но офицер за неё заступился.
 - Ма, а котлета она какая? – спросила Лика.
 - А ты не помнишь? В садике, в Комсомольске, давали вам.
 - Нет, не помню.
 - Правда, там чаще рыбные были. Вот погодите, летом купим поросёночка, выкормим, и напечём настоящих котлет. Они из мясного фарша делаются, но нам сейчас с фаршем некогда возиться, хотя бы мяса кусочек купить, а то с нового года не видели.

После ужина, Владик ножом вырезал на оглобле  ложбинку, мама нашла кусок старой верёвки и они сходили  за санями, и через час благополучно вернулись. Мама с Толиком сразу  уснули, а Владимир  с Альбиной переносили воду в домашнюю бочку, и сели перед печкой, наблюдая как догорают угольки.
 - Ты задвижку нормально прикрыла?
 - Да, как мама показывала, маленькую щелочку оставила. Сейчас загнеток забьём и полностью закрою. А ты спросил маму – почему углём нельзя топить?
 - Да. Там аж три причины – кирпич быстро сгорает, угарный газ сильнее, из-за этого угольки нельзя в печке оставлять, и каждый раз чистить печку, и грязи от угля больше.
 - А-а, а то я хотела сходить с котомкой на угольный развал – некоторые ходят.
 - Только попробуй – убью.
 - Ты чего, не все же попадаются.
 - Все попадаются, только некоторые отрабатывают, или деньги платят.
 - А как отрабатывают, может я смогу?
 - Ты дура? В общем я тебя предупредил. Если взрослые говорят- нельзя, значит слушайся без всяких вопросов, пора бы это уже усвоить.
 
Этот домик, «хижину дяди Тима», как он назвал его в первый же день переезда, в сентябре,  они купили у китайца Тимохи. Домик представлял собой плетёную мазанку, был маленький и холодный. Печь мать успела до холодов, подделала – почистила дымоходы, сложила из глины переднюю стенку, вместо дверцы принесла с работы кусок железа. 

Мать работала в столовой военного городка, посудомойщицей, и как могла этим пользовалась. В частности устроила четырёхлетнюю Альбину в их детский садик. Городок был технической авиационной учебкой. В нём стояло около десятка сломаных самолётов, которые техники-курсанты учились обслуживать и ремонтировать. Аэродрома здесь не было. Аэродром был в двухста километрах севернее, а в двухстах километрах на юг была граница с Китаем, на которой стояли японские войска.

До столовой мать работала за рекой, в госпитале, и жили они там же, за рекой, на станции, у старшей материной сестры, в хорошей железнодорожной квартире – но маловатой для четверых взрослых и четверых детей. И хотя муж сестры, дядя Кеша, почти всё время был в поездках… Впрочем, как говорила тётя Галя – «в тесноте, да не в обиде» и в общем-то всё было терпимо, кроме того, что огородик был катастрофически мал.
Самих железнодорожников это не напрягало, а для шести переселенцев этот год был голодным. Мать и тетя Галя устроились работать в госпиталь. Раненых кормили хорошо, и они часто отдавали продовольственные карточки, тем кто в них нуждался. Мама и тетя Галя их собирали, продавали на рынке, и старались накопить на домик. У тёти Гали были небольшие сбережения, и она их тоже отдала «кочевникам».

Когда-то давно, до революции, их семья Лапшаковых жила в этих же краях, в селе Ново-Лапшаково. У них был большой дом- шестистенок в центре села (после революции в нём разместился сельсовет) где жили прадедушка с прабабушкой,  дедушка с бабушкой и сестрой и их два сына и две дочери. Жили хорошо, прадед летом работал лоцманом на реке, а зимой занимался хозяйством. Было два коня с жеребёнком, бычёк и три коровы с тёлочкой.
 После революции, в 25-ом году, из села выселили всех казаков и всех зажиточных крестьян, и из бывших почти сотни дворов, в деревне осталось меньше тридцати, в основном те, кто воевали за советскую власть. Материн отец, тоже погиб в красных партизанах, но это не учли, потому прадед в открытую ругал красных, называя «краснопузыми». Если бы не родственник в красных командирах, то могли бы и расстрелять.
 
Выселенцев вывезли на восток, в Бурейский выселок, где пришлось работать на сплаве леса. Все, начиная с пятнадцатилетних девочек, должны были отработать два месяца в летний сезон. Но потом старшая бабушкина сестра вышла замуж за  колхозного зоотехника, и они переехали ближе к Амуру.  А в тридцатом году мама познакомилась с военным, командиром роты охраны моста, и тоже вышла замуж.

Но в 38-ом началось сокращение армии, отца уволили и направили в Комсомольск-на-Амуре, на судостроительный завод, где он освоил профессию клепальщика.
Им дали  квартиру, у матери под новый год сорок первого, родился четвёртый ребёнок – Толик. И всё было терпимо, но началась война, и в конце сорок первого, с отца сняли бронь, призвали на фронт. Но до фронта он даже не доехал. Их эшелон разбомбили где-то под Горьким. Отец с тяжёлым ранением полгода провалялся в госпитале, а потом его перевели в Монголию, в хозчасть тыловых войск. 

Оставшись вшестером, с матерью и четырьмя детьми, мать устроилась нянечкой в заводской детсад, но начался натуральный голод. В паёк в основном входила рыба, и немного хлеба. По настоянию бабушки. Решено было вернуться на родину, в Забайкалье. \\\\\\\\\\\\\\