Дом скорби Гл. 1 - 2

Гл. 1
ГРЯЗНЫЕ ДОРОГИ
___________________


Врач-недоучка Назарин вместо диплома имел на руках справку о том, что отучился  в медвузе 6 лет, но к госэкзаменам допущен не был. В анкетах при приёме на работу в графе "образование" он с полным правом писал "незаконченное высшее". Что не делало его своим среди врачей (дипломчика-то нет!), да и среди фельдшеров он был чужак (какой-то слишком заумный, да и занудный)....
А не закончил ВУЗ по собственной глупости - возбудил к себе ненависть  у заведующей кафедрой марксистско-ленинской философии. Эта сухонькая старушка с прокуренными "беломором" зубами так невзлюбила студента Назарина, что объявила: "Этот  получит диплом только через мой труп!" А умирать она никак не собиралась. Да и не болела ничем. Разве что болью за свой учебный предмет, на коем была помешана до одури... Первопричиной стала такая мелочовка, пустяк - пропитанная до мозга костей идеями марксизьма-ленинизьма и революционным сознанием пожилая дама вдруг как-то ненароком разглядела у Назарина на шее тесёмочку, на которой висел православный крестик. Вот с него-то и началось.... А там дальше и пошло, поехало, собираясь, как снежный ком. Да что уж теперь об этом... Того, что вышло, уж не вернёшь. Приходится жить с тем, как есть. Надо было умнее быть, не выставляться, не задираться с вздорной фанатичкой. Как говорят: сам дурак, сам кузнец своего несчастья.
Впрочем, фельдшером ему работать не возбраняли, что он и делал все эти годы. Однако же тоже не слишком успешно: поработает тут, поработает там - всюду с последующим увольнением "по собственному желанию". Как-то не складывались в/о с начальством. Не ладил он с ним. Так и шёл по жизни "из дверей в двери, из ворОт в ворОта"... Сам тому не рад, но по-другому как-то никак.

Назарин чувствовал себя заболевающим - знобило, несмотря на  пальто и вязаный свитер. Под ногами на льду дороги плыли разноцветные кометы бензиново-масляных пятен. Шаг за шагом он приближал к себе серый лес на краю пОля, за которым жил город.

"Замкнутость... Сколько раз я пытался побороть в себе этот недуг... Я ломал эту прозрачную стену между собой и всеми, выбирался к ним, но всякий раз оказывался голым, как в бане, и они прыскали со смеху, удивлялись мне как чужаку и загоняли меня обратно. Не надо больше этих попыток. Я слишком отличаюсь от них - вот причина моей отгороженности, нелюдимости. Я даже думаю не на их языке. И меня с ними связывает одна только видимость. Потому я всюду - изгой"...

Сзади послышалось гудение машины. Путник поднял руку. Старый газон с армейским кунгом замедлил ход. За темнотой лобовых стёкол виднелись два сморщенных лица. То, что справа, отблескивало выпуклыми очками. Очкарь кивнул назад, типа: лезь в кунг.
Назарин забрался в фургон, движение возобновилось. В фургоне было грязно. По мазутному полу елозили два помятых ведра, порой ударяясь. Дёргался на стене повешанный моток ржавой проволоки. Побалтывали рукавами чумазые фуфайки. Скамейка, в которую вцепился обеими руками "доктор", была отполирована до блеска задами работяг, лоснилась машинным маслом. Пахло солярой.
На передней стене висела икона современного рабочего класса -  огромная картина-фотография с распахнутой донельзя порнобогиней. Глаза у молодой, всё испытавшей женщины, - такие мягкие, впускающие хоть кого и... глуповатые. Тело - хрупкое, отдающееся каждой чертой, каждым оттенком. Из одежды на ней - только красная накидка на плечиках и чёрные туфли. И такая большая, словно распухшая от многочасовых занятий,  пышная "роза" с полуотверстым ртом в устье спокойных ног...

Машина остановилась перед лесом на развилке дорог. В кабине постучали. Доктор спрыгнул на лёд и пошагал дальше. Газон же потянулся в унылые поля к колхозному скотному двору.

Улицы деревянных домов в городе были шумнЫ и грязны. Сонные зимние ветви шептали что-то неразборчивое - кажется, о весне... Заглядывались в скучные лужи.

1990