060. Константин Леонтьев

Во второй половине 19-го века Константин Николаевич Леонтьев в своих философских трудах предсказал будущее России: "Через какие-нибудь полвека, не более, русский народ из народа-богоносца станет мало-помалу, и сам того не замечая, народом-богоборцем, и даже скорее всякого другого народа, быть может, ибо действительно, он способен во всем доходить до крайности".

Его гений проявился во многих областях, он был самым прозорливым, но в то же время "неудобным" мыслителем в истории русской философии. Та определенность и яркость, с какой он излагал свои воззрения, приводила в ужас многих либеральных интеллигентов. Однако те же высокие качества нередко отталкивали и его "единомышленников" из консервативного лагеря. Однако именно Леонтьев, единственный из русских мыслителей, пророчески предвидел крушение России.

К.Н. Леонтьев родился в 1831 году в дворянской семье. Особое влияние на подрастающего мальчика оказала мать, которая была из родовитых дворян, отличалась изяществом, утонченной красотой и религиозностью.

В 20 лет он написал свое первое произведение- повесть "Женитьба по любви". Полный сомнений в своем таланте и пользе своего творчества, он решил показать свое произведение маститому писателю Ивану Сергеевичу Тургеневу, жившему в Москве неподалеку. Тургенев прослушал начало произведения, затем прервал начинающего писателя и попросил зайти на другой день. Они сблизились и стали довольно часто встречаться.

Константин Леонтьев преклонялся перед красотой во всем, и ему очень нравились красивые люди. Он, как позднее А.П. Чехов, мог сказать: "В человеке должно быть все прекрасно..". И это было одной из причин его симпатии к Тургеневу, хотя во взглядах они со временем совершено разошлись. Нравился ему не только барственный Тургенев, но и А. Фет, про которого ему хотелось сказать "улан лихой, задумчивый и добрый ", а также элегантный, благородный издатель М. Катков.

Молодой Леонтьев мечтал быть красивым, богатым, женатым на прекрасной, изящной женщине. Он действительно был красив и внешностью удивительно походил на Чехова. После окончания медицинского курса Леонтьев собирался жениться на обворожительной девушке, Зинаиде, в которую был страстно влюблен и посвятить себя врачебной профессии. Он рассказал об этом Тургеневу, который разволновался и стал его отговаривать. Леонтьев всегда прислушивался к Тургеневу, но все-таки в этом случае засомневался, ведь любовь его была очень сильна и искренна. Колебался он и в отношении своего будущего, что выбрать - стать сотрудником журнала или же практикующим врачом.

К совету Тургенева он все-таки прислушался и в 54-м году, когда пришлось выбирать между свободой и семейным счастьем, выбрал первую и уехал в качестве военного врача на Крымскую войну. Это был мужественный шаг, работы в госпитале было много и очень тяжелой, но с каждым днем он набирался опыта. Со временем почувствовал, что стал не только успешным военным врачом, но возмужал, в нем появилась внутренняя сила и уверенность.

За этот период, с 54-го по 61-й годы Леонтьев совсем переродился: в Крыму ему сразу досталось в военной больнице около полутораста страдальцев; а потом бывало и до 250 коек в его распоряжении. Это одно - разве мало для впечатлительного и думающего юноши?

Он вспоминал о ходе службы: "..Осенью я перешел в Феодосию; потом через ссору с начальником меня перевели середи зимы в Карасу-Базар, где люди сотнями гибли от тифа, лихорадки и гангрены; где что ни полчаса, то звонили в церквах для покойников, где из четырнадцати врачей на ногах были двое, а остальные были уже в гробу или в постели; у меня долго был один двугривенный; меня кормили долго другие; я был влюблен и любим; я чуть не умер там. Я убежал оттуда в Феодосию, бросив больных своих, и только благодаря стараниям друзей избавился от суда. Меня возвратили опять в Казачий полк. Опять новая командировка в Симферополь, где было очень много раненых и больных. Опять больничные труды..." Временами крайняя нужда, а потом опять много денег - и от казны и от родных. Живет в маленьком домике со своей "беглянкой"- девушка оставившей родительский дом ради него. Эта девушка-беглянка стала в будущем женой Леонтьева.

После войны Леонтьев жил некоторое время в качестве домашнего врача в Крыму у богача Шатилова: "Я жил долго в степном имении Шатилова. Прекрасное имение. Я лечил его крестьян и соседей за годовую плату. Здесь медицина стала опять приятна; здесь я видел результат; здесь было меньше иллюзии. Я катался верхом, гулял, читал, занимался сравнительной анатомией и даже стрелял... Здесь, наконец, я стал опять писать на покое. Ничто не способствует так творчеству, как правильная жизнь после долгих треволнений и странствий... А сколько было писано! Он мечтал: "Лишь бы одну вещь гениальную написать, пусть она будет до бесстыдства искренна, но прекрасна. Ты умрешь, а она останется. Но чтобы решиться на это, надо быть или столь молодым, как я был, когда писал Киреева, или уже усталым и сознающим невозможность сказать миру хорошо и десятую долю того, что думаешь".
.
Настал, наконец, час его возвращения на родину. Вернувшись в столицу, Леонтьев продолжал писать, однако произведения его нередко запрещались к опубликованию цензурой. и он почти не получал дохода. На цензуру этого времени он особо не обижался, считая, что много хуже стало лет через десять, во времена Чернышевского и Добролюбова, когда власть вступила в эпоху свобод, цензура ослабела, и стали печататься неудобоваримые, да и просто возмутительные произведения: "Лет через 8 - 10 мне пришлось пережить эпоху несравненно худшую для писателя: удобную со стороны власти, отвратительную со стороны вкуса и ума в публике и редакциях. По мере расширения свободы - вкус и ум у нас положительно понизились. Это ведь не я один говорю; это знают многие".

По возвращении в Петербург он был снова вынужден искать работу, ведь чувствовал на себе ответственность за девушку, которую встретил в Крыму и за ее семью. В 1861 году возвратился в Крым, в Феодосию, где женился на Елизавете Павловне Политовой, дочери греческого торговца. Оставив жену в Крыму, приехал в Санкт-Петербург, где в это время выходил его первый большой роман «Подлипки».
Вскоре вышло и второе большое произведение — роман «В своём краю» (1864). В эти годы он окончательно порвал с модным тогда либерализмом и стал убеждённым консерватором.               

В 1863 году поступил на службу в Министерство иностранных дел и 25 октября того же года назначен драгоманом русского консульства в Канеа (Ханья), на острове Крит, и отправился туда вместе со своей молодой женой. С жизнью на Крите связаны восточные рассказы Леонтьева («Очерки Крита», повесть «Хризо», «Хамид и Маноли»).

На службе в Османской империи он неоднократно менял одно консульство или посольство на другое и всегда с повышением- его ценили и на этом поприще. В 1864 году случилась история, хрестоматийная для любого дипломата и знатока русской консервативной мысли. 33-летний Константин Леонтьев, в недавнем прошлом военный врач, ветеран Крымской войны, только начинающий дипломатическую карьеру, в канцелярии французского консульства в ответ на оскорбительные слова в адрес нашей страны ударил именитого русофоба консула Дерша хлыстом по физиономии.

- Miserable! («Ничтожество!») – завопил в ответ француз, на что молодой Леонтьев лишь презрительно бросил:
- Et vous n'etes qu'un triste Europeen! («А вы всего лишь жалкий европеец!»)

Можно ли себе представить, чтобы сотрудник современного российского посольства на встрече с консулом какой-либо из западных стран в ответ на оскорбительные слова в адрес нашей страны ударил именитого русофоба хлыстом по физиономии? Едва ли. И даже не потому, что современные дипломаты хорошо воспитаны и крепко держатся за карьерные перила. Просто, в наше время, само отношение к слову стало иным, нежели в середине 19-го века.

Однако карьере Леонтьева этот случай не повредил, ведь формально он был прав. Как французское консульство, так и русское, постарались эту историю замять без всяких последствий.

Его высоко ценили и готовили на должность генерального консула. В середине 60-х Леонтьев стал свидетелем того, что имя публициста Михаила Каткова повторялось в самых отдаленных городах Турции, и английский консул Блонт с бешенством восклицал: "Россия - это Япония; в ней два императора: Александр II и мосье Катков".

Константин Леонтьев был ценителем красоты и нередко влюблялся сам или же становился объектом пылкой женской влюбленности. Свои романтические увлечения он не скрывал от своей жены, брак у них был свободным. В эти годы возникли тяжелые проблемы в личной жизни- супруга Леонтьева тяжело заболела психическим недугом, и муж был вынужден отправить ее в Россию. В те же годы умерла мать Леонтьева, которая была самым близким ему человеком. 

Он сам в 1871 году заболел холерой, болел очень тяжело и уже был на волоске от гибели, но тут вмешалась фортуна. Незадолго до этого он получил в подарок икону божьей матери, и чувствуя, что последние силы его покидают, он глядя на икону взмолился: «Матерь Божия! Рано! Рано умирать мне! Я еще ничего не сделал достойного моих способностей и вел в высшей степени развратную, утонченно грешную жизнь! Подними меня с этого одра смерти!" Буквально через два часа ему полегчало и вскоре он почувствовал себя совершенно здоровым. После этого, никому и ничего не говоря, 40-летний дипломат отправился в Афонский монастырь, чтобы принять монашеский постриг. Здесь он пробыл около года, однако святые отцы посчитали, что еще слишком много в нем было любви к земной жизни и посоветовали ему повременить с монашеством.

Однако Леонтьев подал прошение об отставке с дипломатической службы, хотя еще несколько лет прожил в Константинополе. Позднее он вспоминал эти годы в Константинополе, как лучшие годы, давшие ему покой и внутреннее удовлетворение, которые его мятущаяся душа не знала до этого. Он много писал, много молился, проводил много времени в светских салонах.

Через несколько лет он снова вернулся в Россию, поехал в свое родовое имение, которое опустело и развалилось после смерти матери. Иногда он с благодарностью вспоминал Тургенева, который поддерживал его на первых шагах его литературного поприща, несмотря на то, что впоследствии они идейно разошлись: "Как же мне не быть благодарным Тургеневу; как мне не вспоминать его добром совершенно независимо от того, по каким разным путям мы оба пошли лет 10 - 15 - 20 позднее, и несмотря на глубокую до враждебности, пожалуй, разницу в наших с ним позднейших гражданских взглядах и приверженностях".

Но и в России Леонтьев не забывал своего обета и стал ездить вместо Афонского монастыря в Оптину пустынь. Здесь у него появилось 2 духовника, старец Амвросий и иеромонах Климент, с которыми он очень близко сошелся. Опять возникла проблема денег, и тогда друзья предложили ему сотрудничество в газете "Варшавские новости" для чего он должен был выехать в Польшу. Работой он был увлечен и быстро смог увеличить тираж газеты с нескольких сотен до тысячи экземпляров, но это не спасло газету от разорения. В одной из статей у него прозвучала известная фраза: «Надо подморозить Россию, чтобы она не «гнила» ...». Леонтьев вернулся в Россию, где ему было предложено место цензора. Работа была легкой, но его горячая мятущаяся натура не переносила покоя, она все время искала бурь.

Окружение Леонтьева в поздние годы составляют консервативно настроенные литераторы – выпускники так называемого Катковского лицея (А.А. Александров, И.И. Фудель и др.), Ю.Н. Говорухо-Отрок, В.А. Грингмут, Л.А. Тихомиров. Его обожала молодежь, общение с ним нередко описывалось современниками по принципу контраста — автор зачастую жестких текстов, он лично представал человеком старой, мягкой барственной культуры, житейски привлекательным. Он с нежностью относился к своим молодым друзьям, стремясь не только влиять на них, но и сплотить, сдружить между собой, помогая им во всем, что было в его силах, и делясь самым драгоценным — сердечным вниманием и заботой. Впрочем, от учеников Леонтьев так и не дождался главного — ни в ком из них он не нашел хотя бы относительно равного себе интеллектуально, того, кто мог бы стать его продолжателем. Единственный из молодых людей, окружавших Леонтьева, кто демонстрировал подобные качества, был Иван Кристи, но он умер молодым, в 1894 году.

Через несколько лет Леонтьев увольняется с этой спокойной работы, ему назначают  хорошую пенсию и он снимает дом рядом с монастырем в Оптиной пустыни. Подлинным духовным приютом для Леонтьева стала Оптина пустынь, ведь здесь он написал  значительную часть своих поздних работ, одни названия которых говорят сами за себя: «Чем и как либерализм наш вреден?», «Национальная политика как орудие всемирной революции», «Славянофильство теории и славянофильство жизни» и, конечно, уже упомянутый «Средний европеец как идеал и орудие всемирного разрушения».

Во всех этих трудах Леонтьев последовательно и жёстко критиковал современный Запад и его главное порождение: либеральную идею. Здесь он жил со своей больной женой, о которой заботился, здесь его навещает Лев Толстой. Монахом он стал только незадолго до своей смерти, в 1891 году, под именем Климент, исполнив обет, данный им еще 20 лет назад (после исцеления в Салониках). По указанию преподобного Амвросия ему надлежало сразу же после пострижения перейти в Троице-Сергиеву Лавру для прохождения там монашеского пути.

В Сергиевом Посаде, куда Леонтьев переехал в конце августа, он узнал о кончине старца и успел на нее откликнуться памятной статьей «Оптинский старец Амвросий». Здесь же, в лаврской гостинице, на пороге монастыря, не успев вступить в число его братии, он заболел и умер от воспаления легких. Монах Климент был похоронен в Гефсиманском скиту Троице-Сергиевой Лавры, где его могила находится и поныне.
Вот такая неординарная судьба сложилась у этого необычного и талантливейшего человека.

А теперь подробнее о философских и политических взглядах Леонтьева.
Константин Леонтьев был убежденным консерватором  и глубоко православным человеком. Он отвергал западную мораль с ее культом человеческой индивидуальности и  стремлением к комфорту, отстаивая необходимость движения к Богочеловеку, которое отнюдь не было легким («мораль ценностей, а не мораль человеческого блага», как писал об идее Леонтьева Н.А. Бердяев). Сильное влияние оказал на Леонтьева социолог и геополитик Н.Я.Данилевский, развивший концепцию особой роли России в монографии "Россия и Европа". К. Леонтьев признавал Данилевского одним их своих учителей.

Основное сочинение К.Л. Леонтьева "Византизм и славянство". В нем К.Л. Леонтьев утверждал, что государство как растение, животное, человек, как любой живой организм, проходит несколько стадий: рождение, взросление, пик рассвета, потом увядание и гибель. Повинуясь этому закону, любое государство в своем развитии неизбежно проходит три стадии: 1) «первичная простота»; 2) «цветущая сложность»; 3) «вторичное упрощение»-ослабление, утрата своеобразия составных частей. И именно в тот период, когда казалось, что Россия достаточно сильна, могущественна и ей впереди предстоит еще много великого, Леонтьев предсказал, что стране остался очень небольшой срок существования и все идет как раз к закату. Это многих консерваторов и славянофилов возмутило, вроде бы все достаточно стабильно, прошли позитивные изменения, страна живет, развивается и тут Леонтьев пророчит гибель.

Победа же социализма, которую он предвидел, по его мнению, может привести к новому закрепощению человеческого общества. Он интересовался социалистическими учениями: читал П. Прудона и Ф. Лассаля; предрекал европейской цивилизации политическую победу социализма, описывая его в виде «феодализма будущего», «нового корпоративного принудительного закрепощения человеческих обществ», «нового рабства».

Ещё тогда, почти полтора столетия назад, когда США были далеки от будущего мирового величия, Константин Леонтьев пророчески видел опасность, исходящую из-за океана. Более того, в этих своих прорицаниях он предвидел определённую пользу от совмещения православной консервативной монархической идеи и идей социалистических:

"Я когда думаю о России будущей, то я как непременное условие ставлю появление именно таких мыслителей и вождей, которые сумеют к делу приложить тот род ненависти к этой все-Америке, которою я теперь почти одиноко и в глубине сердца моего бессильно пылаю! Чувство моё пророчит мне, что славянский православный царь возьмёт когда-нибудь в руки социалистическое движение (так, как Константин Византийский взял в руки движение религиозное) и с благословения Церкви учредит социалистическую форму жизни на место буржуазно-либеральной. И вся Америка эта... к черту!"

Леонтьев резко критиковал либералов (в том числе Тургенева) и писал: "Начнем прежде всего с того уверения, что никто не позволит себе обвинять всех без исключения русских либералов в сознательном и преднамеренном потворстве заговорам и нигилизму... В России либералов теперь такое множество и личные оттенки их до того мелки и многозначительны, что их и невозможно подвести под одну категорию, как можно, например, подвести под таковую нигилистов или коммунаров. У последних все просто, все ясно, все исполнено особого рода преступной логики и свирепой последовательности. У либералов все смутно, все спутано, все бледно, всего понемногу. Система либерализма есть, в сущности, отсутствие всякой системы, она есть лишь отрицание всех крайностей, боязнь всего последовательного и всего выразительного. Эта-то неопределенность, эта растяжимость либеральных понятий и была главной причиной их успеха в нашем поверхностном и впечатлительном обществе. Множество людей либеральны только потому, что они жалостливы и добры; другие потому, что это выгодно, потому, что это в моде: «Никто смеяться не будет!» К тому же и думать много не надо для этого теперь".

Он был сторонником «византизма», идейную сущность которого составляли православная церковность, монархизм, принцип сословности и др. Именно византизм, по мнению Леонтьева, лежал в основе российской государственности, именно он мог на некоторое время отсрочить гибель России, которая неизбежно падет перед натиском социализма. Отвергая панславистские идеи, философ выступал за союз России со странами Востока, что также могло охранить ее от революционных потрясений. Мыслитель считал нереальной идею объединения славянских народов, считая, что многие из них слишком ориентированы на Запад. Леонтьев полагал, что славяне, освобожденные Россией от турецкого ига, идут по европейскому пути, что они будут тяготеть к Европе с ее политическими и культурными идеалами. И как он был прав, и в этом тоже!

Человеком исключительной и необычной религиозной судьбы назвал Леонтьева Николай Бердяев. Исключительность Леонтьева и в том, что он один из немногих русских мыслителей, предчувствовал наступление мировой социальной революции и крушение старого мира, «в котором было много красоты, величия, святости и гениальности».
Леонтьев видел признаки приближающегося конца, но само крушение России он, к счастью, не застал. О смерти и жизни его выразительно сказано в кратком слове Розанова: «Прошел великий муж по Руси – и лег в могилу. И лег и умер в отчаянии с талантами необыкновенными».

Его работы стали классикой. Это то, что изучается в вузах, вошло в словари и энциклопедии. Леонтьев будит мысль. Его труды вызывали отклик у Достоевского, Толстого, Салтыкова-Щедрина, Тургенева, Лескова, Флобера, Розанова, Мережковского, Струве, Милюкова, Бердяева, Бухарина и многих других. Сегодня могила Леонтьева в Черниговском (Гефсиманском) скиту Троице-Сергиевой Лавры после десятилетий советского запустения восстановлена, и на ней регулярно совершаются богослужения.