Носил он волосы длинные...

    Носил он волосы длинные. Курил сигареты «Прима». Портвейн пил залпом из горлышка, ловя кайф опьянения. Был некрасив, но с изюминкой, умён и остроумен. В беззвёздные ночи любимой стихи до утра декламировал. Знал наизусть и помнил количество неимоверное, собственного сочинения и поэтов классических. Свет из окна их комнаты служил маяком для влюблённых, которые часто терялись в извилинах улиц тёмных, огнями не освещённых.
     – Я стану – ей говорил он – старикашкою вредным, по средам пить буду водку, но только, поверь, по средам.
     – А я? – смеялась она, к нему прижимаясь всем телом, тёплым, податливо-нежным, к поцелуям готовым.
     – А ты? – с минуту одну раздумывал  – А ты, старухою кроткой.
     Так дни проходили, стирая – года, месяца, недели. И жизнь нескончаемо длилась. Счастливая, полосатая. Но каждый из них был уверен, умрут в один день они оба, как в сказках, прочитанных в детстве, так было бы очень логично, когда один без другого не может дышать и думать.
     Вот только судьба недобрая свои внесла коррективы. Так долго шагали рядом, бок о бок, дорогой единой, что не могли и представить, что путь впереди расслоится и  убежит в параллели, мир расколов на части, как вазу с сочными розами.
     Не будет старости общей с грелкой для ног, с чашкой чая, с артритом,  с вставною челюстью и, конечно же, с водкой. Некому будет другого укрыть одеялом от холода, напомнить о сериале и посмотреть его вечером, по осени выйти на улицу под листопад багряный, зимою губами замерзшими снежинки ловить кисло-пряные,  а летом, сидя на лавочке, лицо подставлять солнцу, держась крепко за руки зябкие и за хрупкое счастье.
     И вот разлучившись в пространстве, две половинки целого, продолжили путь дальнейший по своим траекториям.
     Он двинулся к реке Стикс через русла ручьёв иссохшие, где на крутых берегах застыли деревья засохшие, угрюмые стражи вечности, неподвластные тлению. Там в траве не шуршали мыши и в ней не таились змеи, а в голубой вышине птицы не выводили трели. Он был мёртв, но душа строптивая, упиралась, не уходила и любимую навещала скрытно,сонную. Нежно к щекам её прикасалась, ото сна раскрасневшимся, и к груди, что вздымалась холмами под покрывалом молочно-белым.
     А её путь заполнился чернотой с бесконечною болью. По утрам просыпалась она одна в давно остывшей постели. Чайник кипел, свиристел, плевался и отключался. Радиоточка кричала свой бодрый утренний марш, хлопали двери. Морщинами шторы топорщились, будто парус у корабля на море от дуновений ветра. Трамвай за окном дребезжал и катился по рельсам. По двору дети сновали соседские, скрипели качели, мяукали кошки и лаяли собачонки брехливо, истошно. Ей не было ни до кого дела, ей было тошно. Плакать, когда нету слёз проблематично, да и невозможно. Особенно, если живёшь не настоящим, а прошлым.
     –Что же ждёт их в конце пути? – спросите вы.
     Я так вам отвечу.
     –Он дойдёт до реки Стикс, встретит Старца и сядет в лодку и растворится в тумане речном, в пограничье, куда живым существам нет ходу.
     –А она?
     –А она сиротливо смирится с потерей. Будет бисером вышивать, нянчится с внуками, до зари читать детективы и встречаться с подругами. Её любовь никуда не денется, но она станет верить, в цикличность и в возрождение, надеясь с Ним встретиться на другой планете и в другую Эру.