Наша стая

Екатерина Курдакова


  Моим дочерям

Наша стая
Наша стая с утра, поднимаясь свистит и щебечет,
Сочиняет стихи, распевает, рисует, поёт,
И живёт, как играет в смешную игру чёт - и – нечет,
И пока только чёт, слава Богу, пока только чёт.

Целый день трескотня, шум и гам, карусель, клоунада,
Свистопляска, базар, представленье, спектакль, маскарад,
Все шумят и кричат всё, что надо и всё, что не надо,
Но цветами верстак расцветает и просится в сад.

Всё навыверт, наружу, но, в общем, работы не видно,
Не горбом, а добром добывается хлеб и вино,
В толкотне, тесноте, суете – никому не обидно,
И собаки, и дети, и птицы навек заодно.

О слетайте к нам в стаю, шуты, чудаки и чудачки,
Все, кто в долгом полёте от собственной стаи отстал,
В наше шумное празднество, птичье-цветочно-ребячье,
В наш бедлам, тарарам, маскарад, балаган, карнавал!

В нашу стаю всяк будет и принят, и всяк будет понят,
Всякий мокрые крылья осушит и крышу найдёт
Добрый сад наш укроет, и птицы из клюва накормят,
И собака споёт вам, о как вам собака споёт!

…И – пока не исчезли навеки, в тумане истая,
И – пока не сомкнулась над нами бесцветная тишь, -
Ты кружись и свищи, распевай, моя стая,
И лети, и не знай, для чего и куда ты летишь!

                Евгений Курдаков

     Я не знаю когда, хорошо бы не скоро, подберётся ко мне моя добрая смерть, усмехнусь, перебрав мелочей своих ворох, лишь в одном преуспел – ничего не успеть.
     Эти начальные строки раннего стихотворения моего мужа, Евгения Курдакова, поэта, художника, академика Петровской академии наук, создателя и основоположника «Нашей Стаи» и без него, без его стихов, я никак не обойдусь в рассказе о некоторых эпизодах жизни нашей семьи, Нашей Стаи.
     Женя как-то уж очень рано начал говорить о своей смерти, а я, по-молодости, принимала его слова всерьёз, и каждый раз при любом его недомогании или простуде, пугалась, была предельно внимательной и заботливой. Он даже называл срок своей жизни – 30 лет. Обосновывал свои слова очень аргументированно, приводя в пример малые сроки жизни известных поэтов: А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова, Е. Баратынского, В.В. Маяковского, С.А. Есенина и т.д.  Я спорила, называла примеры долгожителей-поэтов и писателей, но моя горячность, похоже, забавляла мужа, и он продолжал по-прежнему шутя, или всерьёз, пугать меня.
 
     Женя ушёл из жизни, не дожив до 62 лет, что конечно мало и рано. Он был на творческом подъёме, с большим жизненным опытом, собирал и изучал редкий научный материал для книги. Он торопился закончить давно начатую работу «Русский Пантеон» – исследования тайн возникновения языка человечества, но увы...

     С той поры прошло много времени, я пережила мужа на более чем 20 лет. Наши дочери выросли, состоялись и обзавелись семьями. Я дождалась даже двух правнуков, которые, не зная того, пополнили «Нашу Стаю», и, как ни странно, сохранили все признаки, а скорее свойства Стаи. Они ещё об этом не знают, не догадываются. Им это передалось, наверное, генетически: они любят и содержат в заботе и любви домашних животных, братьев наших меньших. Ну а самое главное, конечно – изначально: сохраняют крепкие семейные устои, надёжность и чистоту отношений.

     Я пытаюсь заглянуть вперёд, думая опередить время: загадывая, как я уйду из жизни, при каких обстоятельствах, болезнях.  Кто меня встретит там, за чертой жизни, в той неизвестности, откуда ещё никто не возвратился и ничего не рассказал. Уходивший из жизни младший брат Володя, не доживший до шестидесяти лет, находившийся в последний день болезни в коме, вдруг очнулся. Лицо его осветилось детской улыбкой радости, он вдруг совершенно внятно и нежно произнёс-позвал: мама, мама!.. – его встречала мама, – он ушёл совершенно счастливым.
      Кто же встретит меня, в иной ипостаси, в другом бытие или небытие?
      И, наверное, только во сне может хоть как-то представится это таинство. Приснилось мне, а может не приснилось: рассеивающийся мрак в призрачности небытия – улыбающийся Женя в окружении Нашей Стаи; над его головой стая птиц: два щебечущих щегла, сидящие на плечах, бело-голубой, волнистый попугайчик Петруша нечеловеческим голосом, автоматически выдаёт приветствие: «Катюша привет, Женечка привет, Риточка привет, Юлечка привет, Олечка привет, Димочка привет!». Ворона Варя, взъерошенная, как всегда недовольная, угрожающе щёлкает клювом, нависает как вертолёт над головой, испуганно прижавшего уши, Малыша. Собака так и не смогла привыкнуть к грубым забавам птицы. Улыбающийся пудель Рэмка, серьёзный Малыш, любящий порядок в доме, не очень одобрительно посматривает на него, но ради такой встречи терпит, не рычит. Угрюмый Мистер Билл, мало проживший в нашей семье, предпочётший свободу, ну очень неодобрительно смотрит на происходящее – ну что за телячьи нежности! Неугомонный карликовый пинчер Чарли бегает кругами и кажется совершенно счастливым. Над собачьим сообществом кружит большая стая канареек с переливающимися трелями кенаров. К этим птицам, вдруг, присоединяется стая скворцов, много лет проживших у нас на балконе четвёртого этажа. В отдалении группа улыбающихся молчаливых разновозрастных людей. Я понимаю, что мои родные не могут приблизится ко мне, мы не можем обняться и заговорить. Наверное, всё это голограмма, я в другом измерении, всё бестелесно, размывчато, – в сгустке вселенского разума. Нам с Женей не надо озвучивать свои мысли вслух, они сразу поступают в наш разум. Наша встреча исчисляется в секундах, да и вообще, возможно мне всё это только снится, я ни на чём не настаиваю. Мгновенно всё исчезает, я снова в жизни, – мой срок ещё не пришёл, какие-то незаконченные дела задерживают меня в моей земной жизни.
            
      В реальной жизни Наша Стая началась с рождением дочерей: Риты и Юли, с разницей в два с половиной года. Жили мы тогда в коммуналке на три хозяина. Пока это была просто семья, Стаей она стала позже. 
           Был 1973 год, декабрь. Женя неожиданно, не предупредив заранее, вдруг, принёс двух красавцев-щеглов. Их подарил Жене друг, заядлый птицелов. И так, как всё произошло неожиданно, спонтанно – у нас не было клетки, и птицы какое-то время жили вольно, летали по комнате, корм был на подоконнике, а скрывались они от преследования надоедливых девчонок на люстре. Там же и распевали свои незатейливые песенки. Позже мы приобрели небольшую, металлическую, красивой формы клетку. Любимое лакомство щеглов – семена репейника, и однажды, Женя в воскресный день с лыжами на плече, отправился за город. Он привёз целый рюкзак колючего репейника, чем разнообразил корм нашим птицам. Весной, перед Пасхой, птиц выпустили на волю.

      Не все люди одинаково относятся к близкому общению и проживанию в квартире с животными. Я несколько примитивно делю людей на кошатников и собачников. В нашей семье были собаки и птицы. Кошки почему-то не приживались. В нынешнее время модно содержать в квартирах и совсем экзотических животных, вовсе не приспособленных к квартирным условиям, и даже опасными для хозяев. Ну это уже другая история…

     Теперь уж и не знаю, как объяснить, что в нашей семье всегда содержалась собака. Всегда мелкой породы, учитывая небольшие площади наших квартир. Где - то подсознательно, как я теперь понимаю, собачку брали для детей, чтобы не тянулись погладить чужих собак, что не всегда безопасно во всех смыслах. Собака в семье, в общении с домочадцами, приносит и создаёт какой-то свой микроклимат, обогащает своим присутствием общение детей и взрослых. Собака, бывало, и защищала наших девочек во дворе. Ну а самое главное – это пример беззаветной преданности и бескомпромиссной любви ко всем членам семьи. Это относится ко всем собакам, независимо от породы и размера животного. И всё-таки все они разные, со своими характерами, наклонностями и привычками. Собака может улыбаться – губы растягиваются, смеются глаза, хвост – пропеллером, а может грустить, тосковать в пустом жилище, даже подвывать от одиночества. А может и обидится, даже на хозяина, будет помнить и ждать, когда обратят на неё внимание, когда её пожалеют и приласкают. Собаки тяжело переносят всякие изменения, –  переезды, смерть хозяина и самое страшное – когда их бросают, предают…
 
     Как-то так случилось, что собаки с детства присутствовали в моей жизни, и это было естественным. Родительская семья жила в своём доме, и конечно была собака. Маленький, преданный навек, чёрный клубочек шерсти с глазами-бусинками (кстати, хороший охранник) – Жучок, прожил у нас около двадцати лет, был очень смышлёным, виртуозно ходил на задних лапках. Да и в доме Жени жили две собаки: Мишка и Цыган. Видимо поэтому и мы не избежали душевной привязанности к этим верным, бескорыстно любящих нас, животным.

     Первой нашей собакой был породистый карликовый пинчер Чарли. Приобрели его трёхмесячным щенком на рынке. Меня он подкупил тем, что, находясь на руках у хозяйки, он ухитрился дотянуться и лизнуть меня в лицо.  В этом-то и была моя ошибка: как выяснилось позже, он готов был целовать всех подряд, без разбора – свои или чужие. Чарлик – короткошерстный чёрный с коричневыми подпалинами на груди и животе, на коротких ножках. Под коротким хвостиком подпалина в форме кленового листа. Прямостоящие треугольные ушки, как-бы, всегда настороже. Хозяйкой он считал семилетнюю Риту – она чаще всех гуляла с ним. Щенок был феноменально активный, бегая по комнате, он запрыгивал на диван, а с него ухитрялся прыгнуть на стену и сделать пару шагов по ковру и снова спрыгнуть на диван. Прожил он у нас год, его украли на прогулке, когда Рита на минуту отвлеклась – этого хватило, чтобы проходящий мужчина, схватив поводок и сунул Чарлика за пазуху. Мужчина прыгнул в трамвай – и был таков. Ритино горе было безгранично: она искала его по ближайшим дворам, писала и расклеивала объявления – бесполезно.

     Узнав о Ритином горе, Женин брат пообещал привезти ей собаку, которая давно живёт в их дворе и питается на помойке. Собака оказалась не очень молодой, – это был породистый жёстко-шёрстный фокстерьер, с уже сложившимся характером, который он нам сразу показал. При первой попытке искупать его в ванне, он не сопротивлялся – он просто показал жёлтые зубы и так ими щёлкнул, что у нас пропало всякое желание помыть его. Женя сразу же дал ему многозначительную кличку: «Мистер Билл». На следующий день Рита на поводке вывела его гулять. Во дворе Мистер Билл дёрнулся, выдернул из рук поводок, рявкнул и не спеша потрусил прочь. Поводок волочился по земле… Рита пришла домой с застывшим лицом и сухими глазами: нет, это была не наша собака. На другой день нам сообщили, что Мистер Билл вернулся на родную помойку – свобода! – вот что было ценным для этого пса. А может быть его когда-то предали, и он не простил?
     Но всё же нам повезло: в соседнем дворе я как-то заметила мальчика, выгуливающего комнатных белых собачек – мать со щенком. Щенок мне очень понравился, но, когда я хотела погладить его, он вдруг, показал мне свои белые рисовые зубки.
 – Вот такого точно не украдут! Я несколько дней уговаривала мальчика и его родителей продать щенка – собака-мать ещё родит. Собака не была породистой, так, какая-то помесь: немного от шпица – на высоких ножках и с квадратным туловищем, но белая и кудрявая – от болонки. Щенок поразил меня своей красотой – у него было лицо: огромные, чёрные, выпуклые глаза, круглый высокий лобик, пушистый лисий хвост опрокинут на спину, ушки от основания прямые, но кончики загнуты вниз. Дочери сразу же назвали его Малышом и прожил он с нами 16 лет. Расставание с прежней семьёй Малыш перенёс тяжело. Он сутки не ел и не пил, страдальчески смотрел и скулил. Женя забрал его в мастерскую, держал на коленях и потихоньку разговаривал, утешал и гладил. Ночью щенок громко завыл и пришлось взять его в постель, чего делать ни в коем случае нельзя. Но это было единожды – на всякое правило есть исключение. Следующую ночь он провёл в мастерской, его укрыли хозяйской рубашкой и этого оказалось достаточным, чтобы собака спокойно спала до утра. В болезненной тоске у Малыша родилась привязанность к нашей семье. Хозяином он выбрал Женю и приязнь их была взаимной и надолго. Малыш много времени проводил в мастерской в ногах хозяина, лёжа на стружках. Любил во время перекура посидеть на коленях у хозяина. Женя научил его «курить»: погасшую папиросу, он вставлял ему в зубы, и Малыш гордо выходил из мастерской, перекатывая папироску из угла в угол рта. Девочки возмущались, но вытащить папиросу изо рта позволялось только хозяину. Малыш появился у нас в марте, накануне дня рождения Жени, и оттого он частенько шутил: вот какую собаку мама папе подарила на день рождения! И в ответ всегда возмущённо, хором: это не твоя собака, общая!  – Нет, моя!

     У Малыша неожиданно открылся талант к пению. К этому времени мы приобрели прекрасную современную стереоустановку с мощными колонками и начали коллекционировать пластинки. Как-то Женя слушал только что купленную пластинку Луи Армстронга, соло на трубе, а затем негритянский джаз. Малыш встрепенулся, как-то нервно засуетился, и вдруг, тоненько запел. Его похвалили, пение одобрили. С этих пор Малыш запел. Он пел вместе с Ритой, когда она мыла посуду на кухне, когда Женя играл на губной гармошке, специально купленной для таких случаев. Но лучше всего собака пела под Армстронга. После этого Малыш получил вторую кличку – Маэстро, и я повесила ему на шею эстрадный чёрный бантик.
    В 1975 году Рита поступила в музыкальную школу, мы приобрели пианино. Как только Рита начинала играть, Малыш лез под диван. Какое-то время он нервно ворочался, потом начинал громко вздыхать, и не выдержав, со стонами начинал петь. А петь, когда Рита делает музыкальные уроки, ему категорически запрещалось.
***

Лишь задую в гармошку губную,
Только выведу несколько нот,
Сразу пёс мой подходит, тоскуя
И скуля, продолжения ждёт.

И забравшись ко мне на колени,
Новый звук на лету подхватив,
Он заводит высокое пенье,
Самый древний на свете мотив.

Что случилось с собакой невзрачной,
Отчего этот горестный вой?
Это музыка в сердце
Отозвалась какой-то струной.

Ах, как верно мелодия льётся,
Как звериные чувства сильны!
Сам бы спел, да не очень поётся,
И кому мои песни нужны?

Ведь не так это просто, тоскуя,
Всё простить, что прошло и пройдёт…
Я в гармонику дую и дую,
А собака поёт и поёт.

               Е. Курдаков

     Умение Малыша петь, даже публично, однажды пригодилось. На новогодний утренник детям дали задание выступить, приготовить какой-то номер. И Рита, недолго думая, решила показать поющую собаку. Не скрою, мы немного волновались, Малыш пока ещё не пел публично. Но объявили номер, поставили стул, на него усадили нашу собачку. Аккомпанировал на баяне Дед Мороз, немного пьяненький, ну не очень заметно. Дед Мороз (в будние дни – учитель физкультуры) с сомнением посмотрел на артиста, и спросил, что играть. С первыми звуками Малыш встал на задние лапки и запел. Что тут началось: дети чуть не свалили ёлку, не отставали и учителя. Первое место и новогодний приз заслужила, конечно же, поющая собака.
 
     Малыш был собачьим аристократом, да-да –  не смейтесь. Он ел не спеша, не брызгая, в миске его всегда что-то оставалось, например, ливерная колбаса. Иногда в гости приходила соседская Вега – маленькая, хорошенькая дворняжка, с большим дамским достоинством и от этого чувством вседозволенности. Коротко гавкнув возле нашей двери, сообщив о своём визите, она проходила в нашу квартиру. Гостья сразу шла на кухню к миске Малыша и съедала всё содержимое, потом обходила комнаты и ложилась на подстилку друга. Всё это время Малыш сопровождал Вегу, не выказывая недовольства. Полежав с час, она, негромко гавкнув у двери, просилась домой.               
     При этом не всё позволялось хозяевам: запрещается ругать и наказывать дочерей – Малыш сразу же встаёт на защиту обижаемых и обожаемых, – громко и угрожающе лает – какое уж там воспитание! – всё заканчивается общим смехом. Неприлично вожаку Стаи задирать голые ноги, когда тот задорно пляшет на дне рождения кого-то из дочерей. Малыш лает и делает предупреждающие хватательные движения головой, угрожая укусить. При этом он успевает следить, чтобы гости ничего не трогали – и всё это с лаем! Всем от всего этого несказанно весело.

      Место под диваном принадлежало Малышу. Там в укромном уголке он прятал свои собачьи сокровища, как-то: косточки про запас – на чёрный день, какую- ни будь игрушку, да и просто – это было место где можно спрятаться, отдохнуть. Во всяком случае, каждая особь должна иметь своё личное пространство. Когда я начинала мыть полы, Малыш с рычанием кидался спасать припасённые косточки, но швабра доставала всё, а хозяйка безжалостно выбрасывала собачьи ценности. Под диваном Малыш спасался от купания в ванне – не любил! Туда же он прятался от любимого хозяина-вожака Стаи, когда тот позволял себе расслабиться – выпить. И как бы Женя его не пытался звать, пообщаться – Малыш не вылезал. А вот приготавливаясь мыть Малыша, нам пришлось заменить слово «купаться», на пароль – баден-баден, он хорошо знал слово «купаться» и спасался, как мог. Чтобы отнести его в ванну, приходилось набросить на голову полотенце, только тогда Малыш сдавался и позволял себя вымыть.      
     Малыш обожал Надежду Петровну Розанову. Её он встречал в прихожей на задних лапах – ещё бы, ведь она приносила для него обрезки копчёной колбасы. Через полчаса, также на задних лапах, он приносил и клал ей на колени поводок, приглашая продлить удовольствие – погулять.

  – Ну что ты, Малыш, я ещё не попила даже чая, а ты уже провожаешь меня домой!
     Мы часто семьёй выезжали за город, брали и Малыша. Собак было запрещено брать в поезд, и поэтому Малыша прятали в рюкзак, где он терпеливо ждал, когда поезд тронется и ему позволят сидеть на скамейке. Проводницы обычно нового пассажира принимали, скандалов не было.

     Для нас (осозналось позже) это была не просто работа, – из таких поездок мы привозили не только материал для резьбы, но и, скрепляющую семью, бесценную память общности. Там на галечных отмелях тёплой, приветливой Ульбы, лежали годами, вынесенные весенними паводками, выбеленные солнцем и ветром сухие комли деревьев, с которых Женя спиливал интересные замысловато-изогнутые корни. Вспоминается жаркий полдень июля, Ульба в районе Тарханки, мелковатая, бегущая по камушкам, с белыми гребешками пены, дышащая речной влагой и освежающая озоном. Одинокая крачка в солнечном поднебесье, парящий с распластанными крыльями коршун. Неспешные чёрные дрозды в купах деревьев, кормящие птенцов, чем-то озабоченная трясогузка на мокром галечнике, лёгкий ветерок и шёпот листьев тополей…  Мы на высоком берегу Ульбы, на краю обрыва. Обнажённые корни наклонившихся деревьев, жалкие, ещё цепляющиеся, пытаются удержать стволы деревьев от падения в реку.  Весенние, ежегодные паводки размывают берега реки, обрушивают деревья, а позже, выносят на отмели, где местные жители опиливают и увозят на дрова стволы погибших деревьев. Нам же достаются уже комли.  Тоже самое грозит и кустам калины, бузины, акации, черёмухи, дикой малины и смородины. А пока ещё они наслаждаются жизнью: розовеют и желтеют кистями ягод, длинными зелёными стручками. В траве и кустах неумолчное стрекотание кузнечиков и каких-то насекомых, жужжат пчёлы, мерцают яркие крылья бабочек.

      Семья обедает: расстелена скатёрка с незамысловатой едой: огурцы, помидоры, пирожки, банка с «завтраком туриста». Малыш, разгрёбший горячую траву, нежится на прохладной, влажной земле, положив голову на вытянутые лапы. И мы, наша семья – Наша Стая, единая частичка живого мироздания. Ещё пока вместе...
 
     Часто семьёй выезжали на несколько дней на озеро Шыбындыкуль или по-местному Таинты. Озеро находится в горной долине. Горы, поросшие сосняком, сбегают к воде и окаймляют озеро нагромождением плоских плит. Чистая, прозрачная вода, воздух, насыщенный кислородом, ягоды и грибы, конечно, притягивают усталых людей промышленного мегаполиса. Озеро особенно посещаемо в выходные дни, среди недели – более пустынно. К поездке готовимся тщательно. Женя даёт мне список закупаемых консервов и продуктов. Перебираю, готовлю тёплую одежду, спальники, стёганые одеяла, котелки, кружки и прочее.  А ещё берём двухместную брезентовую палатку достаточно тяжёлую, (облегченных из синтетика ещё не было). Едем на рейсовом автобусе. От остановки до озера в гору километра два и это для нас «суворовский переход». Нагружены выше головы: у Жени два рюкзака – на спине и груди, в руке дорожная сумка. У меня тоже рюкзак и тяжеленая сумка. На полдороге Юля устаёт, не может идти, и Женя сажает её на шею, вернее на рюкзак. Наш караван медленно движется в гору. Иногда попутная машина подхватывает нас и это благо. Вечером, после ужина, сидим семьёй у небольшого костерка. Высокое, звездное небо с золотым полумесяцем в окружении ярких звёзд…
               
     Ночью прошёл небольшой дождь, так слегка брызнул. Утро было без солнца – холодное, грустное, и, хотя это только начало августа, вдруг, как-то повеяло осенью. Женя поднялся рано, из отсыревших, припасённых с вечера дров, развёл костёр, вскипятил чай в котелке. Я слышала, как он поднялся, возился с костром, но не выходила, ждала пока позовёт к чаю. Знаю, что утро сырое и холодное, а в тесной палатке так тепло.  Сидим вдвоём возле палатки на плоском валуне, накрытым джинсовой курткой. В руках кружки с горячим чаем, греем руки и души… Туман немного рассеивается. Призрачно и бесшумно разрезая носом гладь озера, движется лодка, и отбежавшая волна добегает до берега, ласково шуршит по песку.  В палатке спят дочери. Бегает между валунов Малыш, принюхивается. Его, ни на шутку интересуют незнакомые запахи. Здесь, прикормленные туристами, обитают общительные суслики, по-местному – киски, и они вызывают здоровый собачий интерес. Можно встретить и симпатичного, выискивающего деликатес бурундучка.
 
      К обеду растеплилось, яркое солнце прогрело воду, и мы купаемся. За Ритой глаз да глаз – из воды не вытащить. А Юля с рождения панически боится воды. Так походит по бережку, помочит ноги, и всё. Пытаюсь убедить, что купаться очень приятно. Захожу в воду по пояс, на руках Юля, обхватившая меня мёртвой хваткой за шею. Опускаюсь, так чтобы намочить ножки дочери. Всё равно боится. 
      Таких поездок было много. И это были минуты счастья. В будущем, в минуты печали и горестей от неизбежных утрат, память от этих поездок будет утешением и светлой надеждой на лучшее в нашей земной юдоли.

Иволга

Где-то вдали или в юности где-то
Там, где живая томится душа,
Иволга тихо окликнула лето,
Май встрепенулся, дождями шурша.

Где это, что это, как не забылось,
Как удалось, затаившись сберечь
Этих дождей моросящую сырость,
Этой реки хлопотливую речь?

Как удалось не утратить надежду
Вновь и навеки вернуться душой
К дальней тропе, пробреждающей между
Явью и снами в пыли золотой? –

К миру, где дождь шелестит, пролетая,
Вереск цветёт, и в тумане речном
В дальней дали, не смолкая, взывая,
Иволга тихо свистит о былом.

                Е. Курдаков

    
     Мастерская – это бывшая кладовка, с немного прихваченной площадью от комнаты дочерей. Она без окна, с постоянным искусственным освещением. Все стены от пола до потолка обустроены стеллажами с заготовками для будущих скульптур малых форм. Там же на стеллажах бутыли с химикатами и   настольные станочки, рядом соседствует стеллаж со стопками бумаги, папками и пишущей портативной машинкой. Вечерами, а бывает и ночью, Женя занимается литературной работой. Вообще-то, вся наша квартира – сплошная мастерская: на кухне, я лакирую или покрываю мастикой для вощения готовые изделия, в зале – держа на коленях поднос, шлифую наждачной бумагой полуготовые скульптуры. Летом я работаю на балконе.
               
     Обычная картина того времени: за верстаком работающий Женя, что-то режет, в ногах у него на стружках Малыш с косточкой, сбоку верстака маленькая Юля. Ведутся взрослые разговоры. О чём? – обо всём, в т.ч. и о прочитанных книгах. На верстаке подставка для инструментов, разложены нужные для работы стамески, ножи. Здесь же стопка серой бумаги для черновиков. Юля, разговаривая с отцом, неспешно рисует. Рисунки молниеносны, графические, одной линией, кратко и полно отражающие сюжет книги или касающиеся темы разговора.  Художественная школа, законченная Юлей, добавила и разнообразила художественные приёмы, но графика, – «живая линия», данная ей природой, остаётся приоритетной в её творчестве.
   
     Женя часто ездил на рыбалки, кстати, очень успешно. На это время, иерархически, вожаком Стаи становилась я. Малыш постоянно сопровождал меня по квартире, охранял, нёс свою службу. За эти дни он привыкал ко мне, как к вожаку. Вернувшись с рыбалки Малыш встречал хозяина лаем, как чужого.
   – Ну что? – совсем тут обабился без меня?! – Своих уже не узнаёшь! Поняв ошибку, скомпрометированный Малыш уходил на свою подстилку. Через час порядок в Стае восстанавливался.
    Жила в нашем подъезде бабушка, которая ну никак не могла понять зачем мы держим в квартире собаку. Старушка преследовала меня одним и тем же вопросом:
     – Ну зачем вам собака? – у вас же дети, от неё грязь. Её надо выгуливать, кормить…
      – Детям полезно за кем-то ухаживать и заботиться. Кроме того, это просто друг и защитник – как-то не очень убедительно говорила я. Женщина не унималась. И что бы отвязаться от неразрешимого вопроса, зачем нам собака? –  я как-то неудачно пошутила:
    – Да мы едим их.
 Это было большой моей ошибкой, что тут началось…
    –  Да вам что же, есть нечего? Да зачем же вы собак едите, вы же не корейцы! Старушке было невдомёк, что Малыш у нас живёт так долго, что нам пора было бы его уже давно съесть. Это недоразумение могло продлиться ещё долго, но бабушку вскоре забрала к себе дочь, поселив в её квартире сына.
И ещё комичный случай с той же бабушкой. Женя уехал на рыбалку, (я в это время уже работала в музее) и ключ от квартиры договорились оставить у бабушки, так как она всегда дома. Принесла ключ, объяснила ситуацию. Та спрашивает: а какой у тебя муж-то, как я его узнаю?
– Ну, - говорю я, – придёт мужик, с красным обожжённым лицом, небритый, грязный, в рыбьей слизи и чешуе, вонючий… С рюкзаком на спине и в резиновых сапогах.
    – Доча, не надо, я боюсь его… 
     Последней нашей собакой был Рэм, породистый чёрный пудель, который прожил с нами двенадцать лет. Мы его приобрели двухмесячным щенком после смерти Малыша. По своей психологии, это была совершенно незнакомый для нас типаж. Игривый, ласковый, шаловливый, умеющий пошутить. Рэм имел тонкое телосложение, боялся и избегал крупных собак. Однажды он гулял один во дворе, без поводка. Вдруг слышу ужасающий визг в подъезде, приближающийся к нашей входной двери. Кидаюсь к двери – и о ужас – на Рэмке висит маленький бульдожек, вцепившийся в бок мёртвой хваткой. Одновременно, в открытую дверь вбегает какая-то женщина, мгновенно отдирает свою собаку и исчезает, не сказав ни слова. Всё это происшествие длилось секунды.  Но были случаи, когда Рэм показал себя защитником, показал просто бойцовские качества, защищая маленькую внучку Олю. И ещё случай: пришла ко мне Рита, искупаться, –  в их районе отключили горячую воду. Выходит из ванны, в махровом банном халате, на мокрой голове – тюрбан из полотенца. Не узнавший её в таком виде Рэм, злобно кидается на опешившую от неожиданности Риту, –  вот тебе и пудель!
     Придя вечером с работы, наскучавшись без нас, Рэмка первым делом приносил Юле (она была его хозяйкой) мячик. Юля бросала мячик в стенку и отскочивший мячик Рэм пытался поймать на лету – в этом заключался смысл игры. Частенько собака приносила игрушки с мусорки, тщательно охраняя их, не позволяя выбрасывать. В таких случаях он на время еды, вновь приобретённую игрушку, клал возле миски и рычал, когда протягивали руку, чтобы забрать её. Через неделю интерес к игрушке пропадал и её можно было выбросить. Мне кажется, что пудель способен не только чувствовать настроение близких ему людей, но и различать и понимать мимику.
     Многие породистые собаки, в отличие от дворняжек, имеют слабый иммунитет. Рэмка болел довольно часто, не избежал и чумки. Я была уже наслышана об этой страшной собачьей болезни, держала дома антибиотики и шприцы. Болезнь протекает очень быстро – счёт идёт на часы. Как назло, наша собака заболела в канун выходных, и лечить мне пришлось самой. Трясущимися руками, впервые, я делала уколы: колола антибиотики, преднизалон, вливала большой объём физраствора – собаки гибнут от обезвоживания. Рэмку я вылечила. Во время болезни он ничего не ел, исхудал – кости да кожа. После этого у него начался неконтролируемый жор с необъяснимыми чудесами воровства. Налила в две тарелки борщ с кусочками мяса – себе и Юле. На минуту отвлеклись к телевизору. Когда доедали борщ, заметили – мяса нет. На скатерти – ни капельки, тарелки не сдвинуты, а ведь борщ был горячий. Рэм лежит на подстилке с совершенно честными глазами. В те же дни: замесила творожное тесто с изюмом для печенья, лежит под полотенцем на столе, отдыхает. Через полчаса обнаруживаю, что тесто пропало.
     А вот одна из шуточек Рэма. Женя за верстаком, работает. В определённом порядке разложены резьбовые инструменты. Рэм подкрадывается и незаметно стягивает из-под руки стамеску. Женя в замешательстве – вот, только что была, – куда делась? Рэм с подстилки внимательно наблюдает за переполохом.
     Самая большая проблема в содержании пуделя (для меня, во всяком случае) – это ежемесячная стрижка, без которой пудель – не пудель, а какая-то бесформенная тучка. Стригла я сама и надо сказать, неплохо. Стрижка для меня и Рэма – стресс. Для меня – это страх порезать, ведь стрижка местами делается догола, до кожи, а для Рэма – быть порезанным, и он защищается, как только может. Стрижка моя называлась спортивной: коротко – на туловище, на морде – до кожи, из-под бровей – круглый густой кок, такой-же шарик на хвосте, – галифе (моё название) – на передних и задних ногах. Самое сложное – это лапы, нижняя часть. Шерсть между пальцами выстригается под кожу, и лапа становится похожей на кисть руки. После стрижки выношу Рэма на руках во двор, где он вытряхивается и начинает красоваться. О, эта грациозная пуделячья походочка! – из-за неё нам стоит потерпеть. Прохожие восхищаются красотой собаки, и он это понимает, улыбается. Следующая стрижка будет через месяц, а пока живём и наслаждаемся жизнью и красотой.
     Они были разными, наши дочери. Разные внешне, разные по характеру и интересам. Рита, – желанный первенец, выстраданный – я часто лежала в больнице, сохраняя беременность. Молодой отец не боялся младенческой хрупкости девочки – много занимался ею: умело пеленал, делал массаж. С подрастающей Ритой учил стихи, учил танцевать, многому учил... Она рано начала говорить. Она скрасила наше квартирантскую жизнь на Защите.  Вспоминается случай из той жизни: прихожу с работы, Женя на полу играет в куклы, (вернее учит играть) с полуторагодовалой Риточкой. Сделал кроватку из обрезков фанеры, которыми топили печь, свернул из ткани постельные принадлежности и с большим интересом развлекается с дочерью. Капризничающую Риту ни раз успокаивал таким приёмом: –  дочурочка, что это у тебя? – из мокрого открытого рта ребёнка достаёт коробок спичек, – ну конечно, я бы тоже плакал, я бы даже орал! Плач моментально прекращается – ребёнок с изумлением смотрит на отца и коробок. Такой же фокус и эффект происходит при доставании, вдруг, чайной ложки из уха Риты. А потом отец подбрасывает девочку к потолку – ловит, прижимает – делает на вытянутых руках – вкруговую, самолёт-самолёт. И ребёнок задыхается от восторга, и, отдышавшись, припадает к груди отца, обнимает за шею. И это были минуты счастья.
      Бойкая, непоседа, с лидерскими способностями, с шилом в одном месте, Рита могла организовать прогулку в парк детей из нашего подъезда, пропустив первые уроки в школе. Её шалости были непредсказуемы, меня частенько вызывали в школу по поводу дисциплины, что меня в общем-то не сильно огорчало – здоровый ребёнок! Певунья и плясунья, Рита была внимательной и заботливой старшей сестрой для Юли и остаётся такой по сей день. В пионерском лагере, несмотря на разницу в возрасте, они всегда были в одном отряде, и я знала, что всё будет в порядке, – рядом Рита. Как это часто бывает в семьях, выросшие в одной семье и воспитанные одними родителями, дети вырастают с разными характерами и наклонностями, и это норма. Рита играла в куклы, а Юля любила миниатюрные игрушки: набор «Теремок» со всеми его героями, всевозможные пластмассовые зверушки, плюшевая собачка Пиф. Частенько игрушки вырезал из дерева отец и они были уникальны, он доводил их до совершенства, их не хотелось выпускать из рук. Был Буратино, крокодил Гена, старуха Шапокляк, Незнайка, были фантастические, забавные, прямоугольные человечки, декорированные выжиганием и покрытые лаком. Юля приносила свои необыкновенные игрушки в садик. Её прихода дожидались дети, вытряхивали игрушки на ковёр из сумочки, рассматривали и играли. Вечером Юля не забывала всё собрать и унести их домой. Но самым любимым занятием было всё же рисование. Рисунки четырёхлетней Юли были отмечены на выставке творчества детских садов города.
     Общим для обеих дочерей была любовь к книгам, которых было много в нашем доме, и к музыке. Постоянно приобретались пластинки с новинками, с удовольствием смотрели по телевизору передачу «Музыкальный киоск». Стены нашей малогабаритной двухкомнатной хрущёвки были украшены резьбовыми шедеврами, которые мы не сдавали на продажу – был у нас негласный закон – лучшее себе. Правда позднее, наши шедевры будут приобретены областным этнографическим музеем. Запахи кедра, черёмухи, можжевельника, акации насыщали наше жилище.  И даже простенькие ученические музыкальные этюды, разучиваемые Ритой в музыкалке, – живая музыка, создавали необыкновенную творческую атмосферу нашей семьи, Нашей Стаи.

Ваши птицы

Если день еще не начат,
А уж вас томит с утра,
Это значит, это значит,
Ваших птиц кормить пора.

Это значит, из темницы,
Из глухой предтишины
Ваши птицы, ваши птицы
Вам пока ещё слышны.

Вот уж только щебетанье
Там, где раньше песнь была…
Не последнее ль прощанье,
Трепыханье в два крыла?

Мир заботами потушен,
Отвернуться и забыть…
Загляните в ваши души,
Не пора ли птиц кормить?

                Е. Курдаков
     Утро в семье обычно начиналось с кормления птиц. Кормил всегда Женя, но в его отсутствие это делала я. Женя всегда что-то насвистывал, когда чистил клетку и насыпал корм. Под ногами крутился Малыш. Похоже сам процесс им нравился. Корм был разнообразным: кроме зерна, обязательно зелень: огурец или яблоко, (летом листья или цветы одуванчика), накрошенное яйцо, размоченный мякиш хлеба.
Всё началось с пары канареек, – Клавы и Кеши, которых купили в магазине «Природа». Но, неожиданно для нас, птицы стали быстро размножаться, и имеющаяся у нас клетка, стала маленькой. И Женя сделал большой вольер, примерно метр на метр. На дне лежал выдвижной поддон для кормления и чистки клетки. Каждую весну мы наблюдали брачный период наших птиц, – затем кладка яиц и высиживание птенцов.
     Малышу тоже было интересно, он часто просился на руки, опирался передними лапками в нижний край вольеры, наблюдал за происходящим. Клава моментально слетала и бесстрашно начинала выдёргивать нежный подшерсток между пальцами для утепления гнезда. Малыш какое-то время терпеливо переминался от боли, скалил зубы, и не выдержав, просился на пол.  А в вольере происходило очень уж интересное: в круглом гнездышке, вдруг однажды, появлялись голубенькие, в крапинку, чуть больше горошины, яички. Из них проклёвываются крохотные птенцы, отнюдь не красавцы, – мало напоминающие даже птиц. Голопузые, – на тонких, качающихся шейках-стебельках – большие головки, с выпуклыми, закрытыми фиолетовой плёнкой глазами. И постоянно открытый, несоразмерно огромный, вызывающе-жёлтый по краям, – клюв. За время нахождения птенцов в гнезде, птичья колыбель остаётся чистой – птенцы отстреливают отходы жизнедеятельности, подвинув гузку к краю гнезда. 
За сезон пара птиц выводила четыре выводка по пять птенцов, которых мы раздавали всем желающим, позже стали сдавать в магазин «Природа». Кеша оказался прекрасным певцом. Все, подрастающие птенцы-кенара перенимали навыки пения и вокал их был прекрасным. Женя добавлял, улучшая пение наших птиц, трели овсянок, с записей на пластинках. Птицы прожили у нас лет шесть.
     Позже, уже переехав в новую квартиру, у нас остался только певчий кенар, который свободно летал по квартире и вскоре стал совершенно ручным. Если бы бабушка из нашего подъезда спросила, а зачем вы держите птиц? – я бы, наверное, ответила этим стихотворением:

***
Если жизнь отвратится,
Свет померкнет в глазах,
Тридцать три мои птицы
Встрепенутся в стихах.

Тридцать три моих птицы
Ввысь поднимутся вмиг
Вон – из каждой страницы
Десяти моих книг.

Запоют, щебетаньем
Оглушив небеса
Золотые созданья,
Дней моих голоса

Только сонмом созвучий,
Знаю, с этого дня
Стая жизни певучей
Не отпустит меня.
 
           Е. Курдаков
    Спустя время у нас появился волнистый попугайчик Петруша, презабавная птица. Попугайчика подарили за хорошую успеваемость нашей внучке Оле, по её просьбе, но она как-то быстро наигралась и отдала его нам. Спустя полгода, в брачный период, Петруша заговорил. Первым словом было приветствие, а дальше пошли стихи и даже песенки. Птица много времени проводила вне клетки, была абсолютно ручной и контактной не только людьми, но и с собакой. Тогда это был пудель Рэмка. Петруша любил кататься на Рэмкиной спине. Изловчившись, собака осторожно, одними губами, за крылышко, пыталась стянуть Петрушу со спины и тут же получала болезненный щипок в нос. Как и все попугаи, любил Петруша зеркало, смотрел, танцевал приговаривая, – Петруша красивая птичка! Как-то, расхаживает по   подоконнику, слышим его голос: тише, тише, кот на крыше… и вправду, по подоконнику с уличной стороны, крадётся кот, но это конечно совпадение. Обедаем за столом на кухне. Петруша бегает по столу, у каждого попробует из тарелки, поклюёт нарезанный хлеб, попьёт чай, вспрыгнув на край чашки, и всё это время прихваливает себя. Потом, для разнообразия, начинает сбрасывать чайные ложки на пол. Как-то я потеряла очки. Нашла их в мусорном ведре – Петрушина работа. Но самое удивительное – Петруша знал своё имя и прилетал на зов.
    
     Скворцы поселились у нас неожиданно, на балконе, в деревянной долблёной пудовке (старинная мера, вмещающая 16 кг зерна), её Женя привёз осенью из деревни и не успел сдать в музей. Птиц не потревожили, пока не выросли птенцы и сами не покинули своё жилище. На следующий год муж сделал добротный деревянный скворечник. Каждый год с лета, до следующей весны, скворечник заселяли воробьи, до прилёта хозяев. Скворцы прилетали весной, вроде бы ожидаемо, но всегда неожиданно для нас. Они прилетали затемно, до восхода солнца, мы ещё спали. И просыпались мы от громких скворчиных трелей, пощелкивания, свиста и это был праздник – пришла весна. Цвели огромные тополя, доходящие до балкона, и запах их, витал по квартире, и весеннее солнце играло бликами на стёклах окон, и хотелось верить, что жизнь будет бесконечной и радостной, как эта весна. И это были минуты счастья. Скворцы расхаживали по перилам балкона, заглядывали в скворечник, пели что-то заморское, принесённое из дальних стран. Мы в это время старались не тревожить птиц, не выходили без особой надобности на балкон. Случалось, вешать на балконе бельё, а в это время прилетал скворец с добычей в клюве. – предупреждающее – к-р-р – и я уходила с балкона, дожидалась, когда птица улетит за новой порцией еды для птенцов. Были случаи, когда я отгоняла от скворечника прожорливых ворон, пытающихся выдернуть через входное отверстие домика подрастающих скворчат.
 
     ***
В эти дни зацвели тополя,
Там, в скворчином журчанье и свисте,
Распустились бордовые кисти,
Золотою пыльцою пыля.

Тополь женский и тополь мужской
Вновь повенчаны ветром апреля,
И опять эти дни полетели
Бесконечной своей чередой.

И опять я шепчу, как во сне
Просто жить – разве этого мало,
Разве мало, пусть даже устало,
Всякий раз удивляться весне?

Всякий раз воскрешённой душой
Безотчётно, как тополь и птица,
Растворяться, надеяться, длиться
В этой ветреной дали живой?

…Облака золотистой пыльцы
Тихо тают в туманах апреля,
И плетут бесконечные трели
В загустевших вершинах скворцы.

                Е. Курдаков

     Я, наверное, идеализирую Нашу Стаю, но прошло много лет, и я забыла, или стараюсь забыть все тяготы тех времён. Ведь мы не идеальны.           Жизнь не показалась мне короткой. Наоборот, она была такой интересной, непредсказуемой и разнообразной, она длится так долго и вместила так много событий: радостных и печальных, разочарований и надежд на лучшие времена. Мы многое претерпели, приобрели жизненный опыт. Наши дочери обрели семьи и имеют всё необходимое для жизни. И пока только чёт…  Слава Богу –  пока только чёт…!
 
         Жизнь не всегда была праздничной и нарядной. Большое видится на расстоянии – гласит житейская мудрость. И я на расстоянии – из настоящее в прошлое – вижу наши ошибки, оцениваю ситуации, когда ломались копья и жизни, без особой на то причины. Вижу неизбежную, никчемную суетность прошлого, а то, что казалась когда-то мелочью, теперь же приобрело незабываемую, необыкновенную ценность и значимость, даёт силы жить дальше. Я забыла обиды, я многое простила себе и своим близким, – я освободилась от ненужного, накопившегося жизненного хлама и вздора. Освобождённая, налегке, моя жизнь продолжается. Она протекает в русле той же реки-судьбы. Я плыву, бегу по камушкам по течению, я огибаю встречающиеся пороги, осторожно, стараясь никого не забрызгать. Куда я плыву в конечном итоге – в океан, в земную твердь, или в космическую бездну? Иногда я чувствую себя какой-то травинкой, плотно обвитой полевой повиликой. Она придушила меня своими крепкими одеревеневшими усиками, но украсила мой слабый стволик нежными розово-белыми колокольчиками. Повилика держит меня, выпрямляет, но иногда, своей тяжестью тянет к земле. Нас невозможно распутать, разъединить, не повредив обеих. И всё же, однажды, сильный ветер пригнёт нас к земле, и повилика уже не поднимет меня для жизни.
 
     И всё же, что это было? Как сказать, не опустившись до пошлой банальности, как выразить томление души о незабываемом прошедшем времени жизни?.. Пока только словами Евгения Курдакова: …минувшей жизни несказанный сон.   
     На сегодняшний день я никого не приютила в своём доме. Я боюсь, а потому избегаю неизбежной потери животных, у меня теперь нет на это жизненных сил. Мои птицы живут на воле – за окном. Я очень люблю синиц – мы нужны взаимно друг другу: я кормлю синиц, а они радуют меня своим доверием, своей красотой и нежностью, присутствием в моей жизни. С наступлением глубокой осени, в её печальные, короткие дни, с первыми холодами и тусклыми дождями, синички напоминают о себе стуком в окно – пора выставлять кормушки.                Я радуюсь первому появлению грачей – первый признак близкой весны. Чёрные, с антрацитовым блеском, – их грубоватая треугольная телесность, мощный костяной клюв – восхищают меня. Они прилетают не боясь, ещё по-зимнему, крепких заморозков и бескормицы – находят пропитание на дворовых мусорках и свалках. Не перестаю удивляться приспособленностью ворон к жизни в городских условиях. Никогда не видела их у кормушек, – пропитание себе добывают сами (как и грачи). Поистине, хозяйственная, житейски ловкая птица. Делает запасы и никогда не забывает свои схороны, правда иногда этими запасами пользуются свои, не менее ловкие, соплеменники – подсмотрят и своруют! Ох, что-то я ворон считаю – не к добру! И всё от того, что не могу, не хочу уходить из прошлого, из Стаи. Понимаю, что нельзя жить прошлым – это даже опасно, так предупреждают психологи и умные люди. Да, всё понимаю, даже могу привести случаи, когда человек ушёл в прошлое и не вернулся. И всё же…

***       
                Юле

…Проснуться вдруг, ещё не понимая
Что ты проснулся там, в минувшем сне:
Светло, открыт балкон, и солнце мая
Узор листвы качает на стене.

Из мастерской кедровый терпкий запах
Взывает к верстаку… И верный пёс
Давно уже стоит на задних лапах,
К хозяину приблизив чуткий нос…

На тумбочке лежит открытый Пушкин,
С подчёркнутым «с порядком дружен ум» …
По комнате разбросаны игрушки
И слышен из окна трамвайный шум.

В вольере встрепенулся кенар… Скоро
Дом зажурчит, пронизанный насквозь
Высокой трелью… Шевельнулись шторы
И детский голос – Папа – произнёс.

Пора вставать…
                Ах, только б на мгновенье
Продлить тот сон, - пока блуждает мысль
Вдали от горькой правды пробужденья…
Забудь, не просыпайся, обманись…

                Е. Курдаков
    
      Январь 2025 г.