de omnibus dubitandum 7. 211

    ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ (1590-1592)

    Глава 7.211. ПУСТЬ ЗНАЮТ, КАК МОСКОВСКИЙ ЦАРЬ ВРАГОВ УМЕЕТ ЩАДИТЬ И МИЛОВАТЬ!..

26 февраля 1553 года*

*) С 1492 года, в Московской Руси впервые начали отпраздновать Новый год в сентябре. До этого праздник отмечали 1 марта, а перенесён он был Иваном III…

    26 февраля, на второй неделе поста, день выдался весенний почти, теплый, хотя и пасмурный. Чуть светать стало — близ тайника в стене Кремлевской, который вел к самой Москве-реке, совершилось крещение бывшего хана, Эддин-Гирей-Магома-Хозроя. Царь с братьями своими, Макарий, двор царский, причт кремлевских соборов и церквей — все присутствовали при торжестве. Обряд крещения совершал Савва Крутицкий, а восприемником был Макарий, и дал он своему сыну-крестному имя Симеон, по отцу — Касаевич.

    Вместо топора и петли — новообращенный, как лицо приближенное к царю, получил богатое жилище в самом Кремле, много добра, денег, земель с деревнями и даже целый двор наподобие царского, с боярином Иваном Заболоцким во главе.

    Кроме этих двух — еще несколько татарских царевичей и царей своим присутствием способствовали блеску московского двора. Ших-Алей, правивший Касимовом, редко и жил там, все больше сидел в Москве. Каз-Булату-Тохтамышу город Юрьев был дан на кормление; Дербыш-Алей, претендент на ханство Астраханское, жил в Звенигороде. Бек-Булату с Саином — Сурожик-град был дан пока.

    — Пусть знают и в чужих землях, как московский царь врагов умеет щадить и миловать! — сказал Иван царице Анастасии, когда у той вырвался крик изумления, и даже руками всплеснула при рассказе мужа, во что обошелся ему новый приближенный, бывший хан Казанский Эддин-Гирей-Магмет.

    — Ну, твое дело, милый ты мой… — шепнула Анастасия, крепко обнимая мужа и любуясь гордым блеском, каким загорелись сейчас оживленные глаза ее красавца-мужа.

    — Да и не пропащие это денежки! — улыбаясь, добавил царь, помолчал. — Узнают другие князьки неверные, как мы ихнего брата награждаем, валом повалят. Еще больше от них корысти будет Москве.

    Вот теперь, после Казани, пора за Астрахань приниматься. Наша та земля, исконная… Еще прадед мой, Мстислав, умираючи, ту землю Тмутараканскую, как звалась она в ту пору, своим отказывал. А как раз оно и время нам приспело хорошее: смута большая в орде в тамошней. Гляди, не теперь, так на тот год — станешь царицей Астраханской.

    Анастасия, не дослушав, даже руками замахала.

    — Что ты, государь?! Снова война? Сызнова поедешь на муку и на бой смертный? Да ни за что! Да не пущу и не пущу. Вот повисну так — и не оторвут меня!..

    И царица показала, как она сделает, чтобы не отпустить мужа.

    Иван, смеясь, с поцелуями стал отрывать ее руки от своей груди.

    — С тобой поеду ненаглядная… Так на коня тебя втащу — и увезу!

    — А Митя с кем наш останется?

    — Мамок у него, что ли, мало?

    — Нет, нет, не шути… — со слезами уж заговорила царица. — Неужто сызнова воевать собираешься?

    — Нет, успокойся… Там дело не казанское, дело маленьхое — и воеводы мои поуправятся. А хоть бы и пришлось мне воевать с кем из недругов царства нашего, ежели бы и жизни я решился в бою, не пропадет земля: сын на мое место останется, наследник мой, гордость моя… Здоров ли мальчуга? Здоров ли Митенька? Что не видать его?

    — Пойдем, погляди на дитя!.. — предложила княгиня. — Да потише: уснул младенчик, спит, душа ангельская.

    И оба они потихоньку перешли в соседнюю горницу, где под надзором нянек тихо спал малютка Димитрий.

* * *

   Ее волнение было легко уловимо и передалось Ивану ожиданием чего-то необычного...
 
    Долго она не колебалась, словно застоявшаяся лошадь, переполненная нерастраченной энергией, опрокинув Ивана на пол, Анастасия переступила через его голову. Еще раз посмотрев ему в глаза, она, подобрала руками плотную ткань рубахи и, нетерпеливо опустилась на корточки.
 
    Ее розовые губки трепетали всего в паре сантиметров от лица Ивана. Он слега поддел их языком и она вздрогнула всем телом.
 
    - Настенька, выдохнул он, пересохшими губами...
 
    - Да? - тихо отозвалась она - Тебе... не нравится?
 
    - Обожаю я тебя...
 
    Она повела из стороны в сторону полными бедрами, стараясь устроиться поудобнее, над его лицом. И когда это ей удалось она, медленно принялась приближаться своими опустившимися, туда, где его лицо снова оказалось меж ее ног... и нежные сочные губки касались его губ...

    Иванов головной убор под затылком оказался весьма кстати.

    Ее нежная, зрелая плоть, подобно спелым гроздьям винограда, трепетно раскрывалась, навстречу пересохшим губам Ивана. Он, нежно, слегка притянул ее бедра руками, давая понять, что можно опуститься ниже... И она, отринув последнее, сдерживавшее в глубине сознания сомнение, дала волю своим желаниям. Плавно прогнувшись в талии, она, развела колени шире, почувствовав небольшую боль...

    Но что такое боль, когда горячие губы что-то нежное творят у разверстого влагалища, самого укромного уголка женской сексуальности, бегло касаясь его ... влажная плоть, волнующе скользит по горячим, чуть колючим щекам... а шоколадная норка ануса робко сжимается каждый раз, когда твердый мужской подбородок прижимается к развалу ягодиц... А еще горячее на выдохе и холодное на вдохе... его сбивчивое но сильное дыхание.
 
    О Боже... в голове её мелькнула страшная мысль.... Она могла бы сейчас сжать свои ноги, напрячь ягодицы и он, ничего не сможет сделать, чтобы вырваться из сладкого плена! И... это будет так... сладострастно... он будет вырываться изо всех сил, но она ему, не позволит. Более того, она почувствует абсолютную власть в этот момент.... А когда пароксизм уляжется, она, как ни в чем ни бывало, продолжит свое неторопливое скольжение вверх - вниз... взад... и вперед... И это будет продолжаться целую вечность... а может быть еще дольше...
 
    Сильные пальцы больно сжали её бедра и она, вернулась к реальности.
 
    - Ты как... там?
 
    - Настя...
 
    - Да?! - голос ее был встревоженным, если не сказать напуганным.
 
    - Сведи коленочки поближе, а то челюсть мне сломаешь...
 
    - Хорошо - отозвалась она и, торопливо свела колени, прежде чем он вновь окунулся в мир сладких грез.
 
    Она облегченно вздохнула, радуясь что он, не видит ее лицо сейчас.

    Испугавшись своих мыслей и, своих желаний она, тихонько всхлипнула или протяжно вздохнула. Кто ж знал, что такое с ней впервые? Стесняясь своих желаний она, никогда не решалась попросить.... А тут и не пришлось... все получилось само.
 
    Но мысли недолго блуждали в ее голове. Жадный язык проложил себе дорогу в тот самый уголок... она сжалась, но он, уже проник внутрь нее, словно круглый, заостренный гарпун.
 
    Двигаясь подобно маятнику, вперед и назад, она легко впускала его в себя и с силой выталкивала прочь... наслаждение нарастало волнами, подчиняясь заданному ритму... но, чего-то не хватало.
 
    Словно поняв ее желания, сильные руки сжали бедра, а чуткие губы поглотили маленький тугой бугорок в самом устье ее нежных половинок. Кончик языка, тонким крылышком Колибри заставил трепетать все ее естество и, почти доведя до экстаза... отступил. И прежде чем она смогла что-то понять, он легким шлепком хлестнул половинки ее ягодиц, заставив влагалище сжаться и тут же расслабиться. Этого мгновения Ивану хватило чтобы проникнуть внутрь...
 
    Ее лицо застыло в растерянности, руки дрожали на весу, держа подол рубахи, не зная куда приземлиться, а дыхание перехватило... Звонкий шлепок по ягодице вывел из ступора... В ней сжалось все, что только могло сжаться. Ее понесло словно с горы, на острой вершине которой она только что стояла... или сидела? Да какая теперь разница!? В голове завертелась какая-то свистопляска. Все пошло в разнос…
 
* * *

    Разговор этот происходил день спустя после крещения Эддина. Простудился ли там Иван, разгоряченным выйдя из двора к реке, где было сыро и холодно, иное ли что подкосило мощное здоровье царя, но он стал недомогать, прихварывать с этого самого утра. Ни баня горячая, первое средство против всяких недугов у людей того времени, ни питье разное и натирания, проделанные самой царицей, — ничто не помогало. Недуг быстро овладевал Иваном, и он свалился совсем.