Николаевка на Урге

                ***

Второй раз я попал на родину отца в семьдесят седьмом году прошлого столетия. Мне тридцать лет, жене Ирине двадцать семь, дочери Ларисе три годика, по-домашнему – Ляля. В этой деревне я и был зачат, но рожать меня мама увезла в Казахстан.

И первый раз меня привезли родители в деревню Николаевку (Николавку), Княгининского района Горьковской области в 1952 году, в возрасте пяти лет. Из тех далёких времён мало что осталось в памяти, но очень хорошо запомнился деревенский пруд, где дети в жаркие дни с шумом купались, и речка Урга.

Куда отец, посадив меня на закорки, носил купаться в проточной воде, а сам ловил раков, обшаривая норы.
Запомнился ещё пожар: горел дом, и ветер клонил бушующее пламя на соседний деревянный дом.
Мужики деревни по очереди качали воду из пруда ручным насосом и рукавом с брандспойта струёй, словно жалом, гасили пламя, а остальной люд деревни водой из вёдер поливал соседний дом, не давая ему возгораться, и он парил, похожий на кипящий самовар.

Деревня была большой, сейчас не скажу, сколько в ней было дворов, но была многолюдной.
Запомнилось, как по вечерам деревенская молодёжь под гармонь гуляла по единственной улице, с задушевными песнями удалялась за околицу и вновь возвращалась.

Помню баню и яблоки, особенно ветвистую высокую яблоню, росшую посреди дедовской пасеки, где жили пчёлы, и были самые вкусные яблоки…

И вот в этот вторичный приезд, будучи взрослым человеком, я был поражён безмолвием деревни и диким запустением. Дома не все, но кое-какие были заколочены, к другим же на лето приезжали из города хозяева – как на дачу.

И только семей пять-шесть жили безвыездно. Семья председателя, не помню имени и фамилии.
Старик Лябин Иван Иванович с женой-старушкой.
Рядом через дом жил одиноко в кирпичном доме Лябин Николай Иванович – родной брат Ивана Ивановича, а рядом с ним дом моей родной тётки – Пелагеи Васильевны Денисовой, урождённой Скотниковой, и совсем дверь в дверь – покосившийся дом старушки Орловой, которая жила одиноко, в ожидании наезда детей в гости.

Не хотели оставшиеся старики деревни Николаевки покидать родные гнёзда, как говорят – где родились, там и пригодились.

Заросла деревня от болезни по людям – трава по пояс, пруда нет – высох, а мой отец говорил, что было в деревне три пруда. Магазин, школа четырёхклассная.

Зарастает она деревьями, сеянцами по воле природы, и по всей видимости умрёт, рухнет в заросли травы по пояс и дикого леса. Пройдёт время, и никто не узнает, что жили в ней, трудились, любили и рожали детей живые люди – Денисовы, Орловы, Лябины, Скотниковы, Алексеевы, Аняткины и многие-многие другие.

                2.

Мы приехали в деревню не одни, нас туда привезли мои кузины со своими мужьями и, разумеется, с детьми.
Старшая сестра-кузина Маша не поехала, приболела малость, но зато самая деятельная и пробивная кузина Анна-Нюрочка была с мужем Геннадием Козловым – обладателем лужёной глотки,

от которого закладывало уши, когда врал, а врал он постоянно, причём уверенно, и от этого был интересен.

Римма с красивым грассирующим французским «Р» и её супруг Станков Юрий – любитель застольных песен и танцев для размятия суставов от застольной усталости…

Людмила с мужем Александром – тихим и почти незаметным мужиком, причём очень внимательным к окружающим.
И самая младшенькая кузина Татьяна – лебединой красоты! С мужем, высоким и худощавым Саловат-Салдаевым – так его все называли без имени, по фамилии. Был уродливым в подпитии и без тормозов…

А время было весеннее, конец мая, яблоня и вишня роняли своё последнее цветение, как порошей, усеивая белой простынёй травы.

Пора была вскапывать огород под картошку. А огородик, я вам скажу, в деревне – под гектар!
Да лопатками. Здесь так накувыркаешься, и чтобы восстановить здоровье для жены, нужна водочка и баня после трудов праведных.

Лады – в согласии взяли лопаты в руки и на кровяную мозоль задрачивая черенок – с песнями-прибаутками, анекдотами да шутками насилуем, рыхлим землю-матушку под урожай богатый!
Долго ли, скоро ли, а всё-таки дошли до огородной межи и здесь же улеглись вповалку, дуя на свежие мозоли с городской непривычки…

Женщины тоже подустали, ковыряя с нами огород, но ещё и бегали, готовя горячую пищу, да протапливали баньку.
Мужики вповалку на земле курили, лениво перебрасываясь словами. И лишь Геннадия голос, как труба, гудел не умолкая.

Соседская бабка Орлова сидела на лавочке у своей раскрытой двери, восхищённо нахваливая работников, надтреснутым голосом и с надеждой проговорила:

– Мне бы, сынки, так-то весело вскопать! Не обидела бы…
Разговор мужиков враз прекратился, все повернули головы в сторону бабки Орловой.
А неугомонный Салдаев, уже где-то принявший на грудь, спросил:

– Чем заинтересуешь?
– Так чем мне здесь вас заинтересовать? Более нечем, как самогону выставлю, соколики!
– Так у тебя, бабка, гектар наберётся! Перелопатить его дорого будет.
– А ты моих денег не считай, их у меня всё равно нет.
– Ну хорошо! Ведро самогона выставишь? Вскопаем.
– Выставлю, чай, не шучу я. Вскопайте только.
Геннадий Козлов подошёл к Салдаеву, негромко, зло сказал:

– Дать бы тебе по шее! Ты на её землицу глянь: здесь лемехом надо на отвал, а ты лопатой заручился, придурок!
– Чего орёшь?! А самогон – ведро.
– А ты его видел?
Салдаев вновь обратился к бабке:
– А ведра-то не видать. Ты, бабка, выставила бы возле себя на лавочке, мы и зачнём.
– Пошто нет? Знамо дело, доставлю. – И бабка Орлова, кряхтя, поднялась, неторопливо вошла в дом.
Все переглянулись, как бы спрашивая: что делать-то будем?
– Вот Салдаев накаркал, пусть сам и пашет, – отозвался Станков. – А мы пить будем.
– Из ведра! – хохотнул Геннадий.

В дверях показалась бабка Орлова с полным, под крышкой, ведром, тяжело переваливаясь через порог.
Салдаев подхватился, помогая бабке, перехватил ведро, поставил на лавку и, открывая крышку, блаженно зажмурился, втягивая носом сивушный запах самогона, и снова прикрыл ведро, с улыбкой пропел:

– Ах, как хлебушком пахнет-то! Может, сначала дёрнем, а потом копать?
Станков показал ему кулак, поднимаясь с земли и берясь за лопату.

Женщины поначалу спорили, а затем, чтобы быстрей было, вместе с мужиками похватали лопаты, шагнули на участок.
Работа дружно закипела.
С перекурами проработали чуть более пары часов и, как первый раз, дойдя до края огородной межи, потные, рухнули на перекопанную прохладную землю. Даже курить не хотелось – молча лежали без движения.

Женщины суетились с баней и готовкой теперь уже ужина. Отдыхать им не положено: дети малые не кормленные, с этим огородом.

Отлежавшись, мужики потянулись к ведру – на заслуженный самогон. А женщины тем временем, откормив детей, гурьбой, с разговорами, поплелись в баню.

Мужики курили, осоловелыми глазами смотрели на вечерний закат, вдыхая запахи листвы и разнотравья с горечью полыни.

Вечерняя тишина, оглохнув, ложилась на деревню – ни мычанья коров тебе, ни блеяния коз, ни крика петухов, ни лая собак, ничего. Только лёгкий шелест листвы запутавшегося в них ветра. Пока пили, отдыхая, курили и снова пили, перемывая и обсасывая косточки своим бабам, – прошёл час.

Легли первые сумерки.
Из бани потянулись женщины, с тюрбанами полотенец на голове, с громкими голосами предлагая и мужикам перед ужином помыться.

Здесь, в Николаевке, я впервые мылся в бане, протопленной по-чёрному, – в первый и последний раз.
Хорошо попарившись веником, я сидел на пологе, ощущая невесомое блаженство, а Генка с хохотом выскочил из бани, на ходу одевая трусы. Я сидел и жмурился от удовольствия, а за баней слышался хохот Генки и чей-то говор, а следом в дверях появилась моя жена и тут же, с приседанием, сама взорвалась хохотом.

– Вы чего?! – в недоумении спросил я.

Наконец отсмеявшись, жена с блеском улыбчивых глаз произнесла:
– Ты глянь на себя! Ты как мылся?

Я посмотрел на грудь, живот, на руки выше локтей – всё было в чёрной саже. Вот так помылся!..
Оказывается, когда я парился, размахивая веником, я всю сажу со стен и потолка смахивал на себя.
Баня-то протапливалась по-чёрному. Вот так – девятнадцатый век, и я с ним поручкался. А кто сейчас из современной молодёжи знает баню по-чёрному? Уверен, что и по книгам мало кто читал.

А после завершённых дел был богатый ужин с русскими пирожками в лапоть, под свирепый в крепости самогон и под песни, которые красиво стелились в деревенскую тишину.
                3.

Спустя время я ещё не раз приезжал в деревню, и каждый раз кого-то недоставало. – Ушли оба брата Лябиных из жизни вместе с жёнами; ушла бабка Орлова; не стало Денисовых, моей родной тётки; ушли Станковы; Скотниковы и многие другие…

Последний раз я побывал в Николаевке в 2010 году, в июне месяце, привозил на личном автомобиле из Астаны отца на родину – прощаться. Побывал он и в школе, где в сорок первом закончил десятый класс и ушёл на фронт.

Школа его заросла деревьями и изнутри, и снаружи, без окон и дверей.
А вдаль на восток, за много вёрст от деревни – в Казахстане, в городе Астана.

Лежит теперь мой папа вместе с мамой рядышком, а посередине их правнук, мой внук Матвей, в городе Астана, в тёплом Казахстане. Отец ушёл из жизни на девяностом году.
Кладбище в Астане очень красивое, утопает в зелени и ровных дорожках асфальта. Имеется и церковь, и целый комплекс для отпевания усопших. Вот так – начал за здравие, а кончил за упокой.
Да ведь оно и в жизни так всё происходит.

                Конец.