Азбука жизни Глава 4 Часть 340 В этом самая больша

Глава 4.340. В этом самая большая сила

Настроение у ребят было на подъёме — тот особый, звонкий восторг, который рождается только за кулисами перед выходом. Я погрузилась в клавиши, отдаваясь волне знакомой мелодии, лёгкой и летящей, словно приглашая весь зал в своё светлое воспоминание.

И вот на сцене появился он. Принц. Вся его стать, весь шарм были вложены в первые же звуки старой, вечной песни. В них слышалась не просто ностальгия, а целый мир — ушедший, изящный, бесконечно дорогой. Зал замер, а потом взорвался овациями. Они благодарили его не только за голос, а за эту редкую способность вернуть в зал само дыхание той эпохи.

А потом наступила моя очередь. Сначала — извинение. Мелодия, под которую я вышла, была другой: камерной, проникновенной, чуть виноватой. Я пела, почти шёпотом касаясь клавиш, и в каждом звуке было признание. Да, сегодня я немного заигралась. Но я знала — он простит. Он всегда прощал. Мой голос лился нежно и смущённо, обращаясь прямо к нему, в сторону кулис.

И он ответил. Выход его был подобен мягкому, но властному аккорду. Он сел за рояль, и полилась та самая музыка — чистая, глубокая, бесконечно русская и тоскливая. «Белые ночи» в его исполнении были не просто пьесой. Это была исповедь. Зал слушал, затаив дыхание, понимая, что становятся свидетелями чего-то очень личного, очень настоящего. «Всё, родной, — мысленно пообещала я, следя за его профилем, озарённым софитами. — Больше экспериментов. Только эта чистота».

Затем мы вышли вместе. Диана, сидевшая в первом ряду, встретила меня восторженным взглядом — она оценила и платье, обволакивающее фигуру словно второй кожей, и ту особую связь, что возникла между нами на сцене. Это был наш дуэт — не только голосов, но и душ.

А потом в руках Макса заговорила скрипка. Она плакала, смеялась и звала за собой, когда Эдик запел свою самую сильную, самую выстраданную вещь. Я, отойдя к роялю, лишь аккомпанировала, давая волю его голосу, и наслаждалась мощью, которую обретал оркестр, подхватывая эту песню-битву, песню-клятву.

Парижские друзья не могли остаться в стороне. Они ворвались на сцену со своим солнечным, неудержимым темпераментом. Вслед за ними, улыбаясь, вышел Денис с саксофоном, и воздух наполнился страстными, южными переливами. Пока они царили на сцене, я успела скрыться в кулисах.

Я вернулась в другом обличье: белый, строгий брючный костюм, в руках — гитара. Эдик, увидев меня, едва заметно кивнул у рояля. Он понял. Понял всё без слов.

И зал погрузился в тишину. Тишину, которую нарушили только первые, берущие за душу аккорды. И мой голос, уже без игр и уловок, чистый и обнажённый, зазвучал о самом главном. О днях без него. О той пустоте, что имеет вкус, цвет и звук. Каждое слово было не просто строчкой песни — оно было прожито. И в этой предельной искренности была наша самая большая сила.