Театр

 
Кажется, в современном мире слишком много штампов. Они то и дело выстраиваются в унылые цепочки рутинных дел, не оставляя места сюрпризам. Вот и теперь меня будит утренняя возня на кухне, она достигает границ моего сна, стучится в моё подсознание и объявляет о начале рабочей недели. Уже на первом этапе пробуждения я подавляю дыхание и слегка приоткрываю веки для контроля над ситуацией. В это время строгий материнский взгляд окидывает нас с братом, фиксируя целостность индивидуумов. Наши глаза почти встречаются, но моя активность остаётся незамеченной. Родители выставляют на обеденный стол еду на день, прикрывают её листком с перечнем наших обязанностей и не будят лишь из расчёта: «Чем дольше ОНИ проспят, тем меньше бед успеют натворить». Я изображаю умиротворение на своём лице в надежде притупить бдительность «контроля безопасности». Согласно ритуалу, перед побегом из дома взрослые целую вечность шепчутся на кухне, шуршат одеждой у вешалки и на цыпочках выходят в морозную тьму, чтобы через заводскую проходную попасть туда, где происходит что-то невероятно интересное, раз они торчат там целыми днями.
С трудом сохраняя неподвижность для общего блага, я жду их исчезновения. Имеющийся в запасе опыт убедительно напоминает, что любой эмоциональный контакт может спровоцировать неконтролируемую утечку информации, и тогда: «Прощай, сцена!»
Всю прошедшую зиму мы с подругами выбирали пьесу и остановились на «Золушке», в творческих муках писали сценарий и учили роли. И вот наконец наступили весенние каникулы. С сегодняшнего утра начинаются репетиции, а значит, труппа должна наверстать всё упущенное и дать премьеру, а затем летом устроить соревнование на звание «Лучший спектакль нашего двора».
Прошлым вечером, после объявления оценок за третью четверть, мы с девочками вытряхнули копилки и отправились в магазин со странным названием «Девятка». К вечеру так потеплело, что мы сбросили шапки, и влажный южный ветер вцепился нам в волосы, рассмешил до слёз, перекручивая концы наших шарфов, будто позволяя им дразнить друг друга. Светофор на перекрёстке дважды подмигнул жёлтым глазом и засветился зелёным. Это хороший знак. Путь к триумфу открыт!
Товары, выложенные в витринах «Девятки», давно манили нас свободой выбора на сэкономленную от завтраков мелочь. Проблуждав в лабиринтах прилавков битый час, преодолев все разногласия в вопросах соотношения цены-качества, мы закупили атрибуты к будущему спектаклю. Обратный отсчёт до старта новой жизни начался.
И вот теперь бесконечная ночь и тревожное утро подошли к своему логическому завершению. Наконец-то дверной замок лязгает, будто разрубает тонкую нить, связывающую поколения. Ненавистное одеяло, пеленавшее меня по рукам и ногам целую вечность, летит на пол. С этой минуты весь мир принадлежит нам.
Я успеваю выпить чай с бутербродом и уже вешаю ключ на шею, когда тихий стук в дверь докладывает о появлении ответственной подруги, забежавшей помочь с доставкой реквизита.
— Что это?
Галя указывает пальцем на раскладушку посреди комнаты.
— Разве не видно? Это ж Митяй! У него в садике ветрянка, теперь мне с ним все каникулы на карантине сидеть. Я вот что думаю, может, оставить его спать? Он точно до обеда продрыхнет. Потом вернёмся, накормим, а там и родители подтянутся.
Галя выступает в роли великого гуманиста:
— Ты что, Мара, детей нельзя оставлять без присмотра. Мить, вставай, пошли в театр играть!
Она трясёт малыша за плечо, приводит его в вертикальное положение. Тот по традиции ноет, трёт глаза, но послушно спускает ноги на пол.
— Быстро, быстро собираемся, нас уже заждались! Марусь, натягивай на него рубашку, а я пока ноги в башмаки запихну.
Полусонный брательник заваливается на бок, зарывается головой в подушку. От него пахнет манной кашей и детсадовским киселём. Мы с Галей вытаскиваем его из логова и одеваем в четыре руки.
— Сиди смирно, горе луковое.
Я нахлобучиваю на голову Митяю меховую шапку с кокардой, подаренной соседским майором. Брат открывает один глаз:
— Маруся, давай ты будешь Горе луковое, а я — Огурец-молодец.
— Пошли, Молодец!
Шнурки от ботинок волочатся за хозяином, цепляются за ножки стульев, будто заигрывая с ним. Полусонный Митяй запинается за собственную ногу, падает в прихожей на обувницу и рассекает бровь. Суматоха вокруг оказания первой помощи пострадавшему окончательно будит всю компанию. Мы тащим будущего статиста оттаявшей за ночь тропой по заспанному двору, тщательно огибая обнажившиеся к концу марта собачьи кучки. Под ногами чавкает прошлогодняя подстилка из прелых листьев, пропитанных талой водой. Митяй в очередной раз наступает в подозрительное образование.
— Под ноги смотри, а то мы тебя век не отмоем!
— Маруся, чем это тут воняет?
— Чем это, чем — собачьими какашками.
— Маруся, а почему ты называешь их какашками, а у нас в садике их называют говном?
Ноги брата разъезжаются, он повисает на наших руках. Мы сваливаемся в кучу-малу, возимся в потёмках, собирая вещички.
— Маруся, почему мы все живем в собачье-какашечной стране? — не унимается юный философ. Переглянувшись с Галей, мы молча отряхиваем всё прилипшее к штанам и продолжаем путь в «театр». Слова Митяя ранят меня в самое сердце. Приходится принять к сведению, что собственная гедонистическая позиция до сих пор не позволяла мне рассматривать окружающую среду под таким углом зрения. Оставив вопрос Митяя без ответа, наша компания заворачивает в подъезд к Леночке, обладательнице двухкомнатной квартиры со всеми удобствами.
Засвеченный Ленкин силуэт в проёме широко распахнутых дверей напоминает нам о том, что «зрители заждались». Моё сердце замирает от восторга, когда прагматичный капельдинер заявляет: «Театр начинается с вешалки!» и (она же прима) сваливает наши пальто в раскрытый шкаф.
— Чего их вешать-то, если вечером к приходу родителей вас всё равно здесь не будет.
Мы соглашаемся и вступаем в права полноправных хозяев жизни. Но к тому моменту, когда заводской гудок оповестит округу, что наше время истекло и карете пора превращаться в тыкву, за оставшиеся пятнадцать минут, отведённые на путь родителей от проходной до дома, нам стоит замести следы и «посадить семь розовых кустов».
— Переодевайтесь! Сегодня моя очередь быть Золушкой.
Ленка подбрасывает вверх ключи от платяного шкафа родительской спальни. Дубовые двери с треском распахиваются, содержимое вываливается на пол. Поиски реквизита занимают пару минут. Туфли, шляпы, тёти Олины кружевные гэдээровские комбинации — всё идёт в ход. Богатство зажиточной семьи будит наше воображение, театральное представление обрастает импровизациями по мере появления новых деталей. По традиции мы отыгрываем ключевые моменты из сюжета сказки: сцену с преображением Золушки в принцессу, признания принца в вечной любви и выход молодожёнов к рукоплещущей толпе на бис.
— Лен, поднимай руки, да не крутись. Ты чё такая тощая? На тебе все мамкины комбинации болтаются как на вешалке.
Неглиже натянуто, лямки завязаны узлом на плечах для демонстрации драгоценного кружева в положенном природой месте. Туда же запихано скрученное в валик полотенце. Наконец-то формы приобретают стандартную округлость.
— Вроде ничего себе смотрится. Та-ак, не хватает бёдер!
Мой взгляд падает на пирамидку подушек, установленную под кружевной накидушкой в изголовье родительской кровати. Леночка одобряюще кивает.
— А родители?
— А что родители? Они мне всё разрешают, делай, говорят, что хочешь, Леночка! Главное, не скучай тут без нас.
Бельевая верёвка проскальзывает между пуговиц наволочки одной подушки, затем второй, и мы с Галей туго затягиваем узел на впалом животе невесты. Кринолин накрывает заботливо накрахмаленное тётей Олей покрывало. На голову водружается фата из накидушки, и — вуаля! — звезда театральных подмостков в лучах славы предстаёт перед восторженным зрителем.
Нам срочно требуется жених. Галя категорически отказывается играть мужские роли (даже теоретический переход в другую гендерную группу претит ей).
— Да ладно, принц так принц.
Я снимаю с полки хозяйский берет, вставляю куриное перо для намазки булочек за ухо, натягиваю Ленкины черные трусы для физкультуры. Возникший из ниоткуда образ прекрасного героя вызывает доверие у Золушки, и она подаёт мне руку. Паж Митюня несёт фату невесты. Фея-Галя помахивает волшебной палочкой (найденным во дворе прутом, обмотанным новогодним серпантином), обещая сюрпризы на каждом шагу.
— Тик-так, тик-так, бьют часы не просто так.
Два карандаша в руках Митяя изображают стрелки часов, железная миска на голове, примотанная голубой лентой, — крышку будильника, о которую Галя тут же половником пытается отбить полночь.
— Бом! Двенадцать!
Митяй хватается за подбитый глаз.
— Не ной! Пора уже...
Волшебная палочка делает оборот, предлагая зазевавшейся невесте свалиться в обморок. «Добрая фея» стаскивает с неё свадебный наряд. Золушка остаётся в одной комбинации, символизирующей возврат к «тёмным временам».
Конец первого действия.
Свадебный пир решено устроить на балконе. Солнечным весенним утром королевской чете предстоит выйти к верным подданным во всём своём великолепии, поцеловаться, прикрывшись тёти Олиным зонтиком. Придворные, в количестве двух человек, должны осыпать молодых конфетти, как в кино. Заранее купленная газировка уже томится в кукольной посудке, когда мы всей толпой вместе с кринолином втискиваемся в узкое балконное пространство. Лёгкий ветерок шевелит вуаль невесты. Капель, падающая с крыши, путается в рыжих Ленкиных кудрях, рассыпаясь веснушками по счастливому лицу новобрачной. Прохожие поднимают головы. «Да-дам!» Финал! Красивый финал!
— Хе-хе-хе, — голос Ленкиного папы, странным образом возникшего в мизансцене «Не ждали!», приводит спектакль к незапланированной развязке.
Одинокая мысль раненой птицей бьётся в моей голове: «Ах, если бы волшебная палочка Гали разом перечеркнула дяди Петин образ и вернула его к заводскому станку, согласно расписанию. Тогда нам было бы позволено с реверансами удалиться из дворца на своих тыквах и залечь на дно, до новых ассамблей».
Следующее мгновение возвращает нас в реальность. С ужасом мы обнаруживаем, что застряли. Невестин кринолин встал поперёк дверного проёма, распихав нас по краям площадки балкона к самым перилам. Мы не можем развернуться и посмотреть в глаза единственному зрителю, подобрав соответствующее ситуации выражение лица. Неминуемое наказание сковывает нас ужасом. Недоуменное кряхтение из зала, затем хихиканье, а следом откровенный хохот приводят актёров в отчаяние. Мы отчаянно ревём...
Дядя Петя достаёт нас с балкона, помогает разложить вещички к приходу Леночкиной мамы.
— Митяй, а ты чего с девчонками тут потерял?
— Я играл в театре, был часами.
Брательник пытается развязать узел голубой ленты под нижней челюстью. Вместе с лентой миска скользит по бритой голове и сваливается ему на ногу. Митяй опять скулит.
— Артист, значит? Не ной, Дмитрий, ты чё, не мужик, что ли?
— О, господи! — статист затихает и, потирая ушибленную ногу, с трудом подбирает слова. — Дядя Петя, вы ничего не понимаете! Я же больше ничего не умею, а выступать-то хочется!
— Золотые слова, Митюня! Золотые слова! — со знанием дела папа хлопает статиста по плечу. — Давай пять!
Рукопожатие примиряет оппонентов.
Хозяин дома, надевая тёти Олин фартук, повязывает на шею Ленкин коричневый школьный бант и, как официант, приглашает всех на кухню. Получается здорово! Кухня наполняется ароматами театрального буфета: пахнет бутербродами с колбасой и крепким сладким чаем. Мы суетимся, занимая места за круглым столом с клеёнчатой скатертью. Дядя Петя режет хлеб и рассказывает нам истории из своего деревенского детства. Вдруг он складывает руки в локтях, заправив большие пальцы за вырезы нательной майки и, смешно захлопав крыльями, кукарекает по-петушиному. Мы радуемся продолжению спектакля и начинаем подпевать ему разноголосицей скотного двора. Всем становится легко и уютно под оранжевым абажуром в кругу друзей.
«Наверное, это и есть счастье?» — в моей голове рождается неожиданная мысль и поднимает давно назревшую тему. «Я думаю, да!» — в диалог вступает вторая. «Теперь это навсегда?» — спрашивает первая. «Конечно!» — отвечает вторая.
— Аллилуйя! — тихо присоединяюсь я.