Сон профессора - 7

Иллюстрация взята из Интернета

Савелий сидел в полутемном углу бара, наблюдая за входной дверью. Бар был мрачным местом с обшарпанными стенами и потрескавшимися зеркалами, где свет от тусклых ламп создавал причудливые тени. В баре было несколько посетителей — двое мужчин средних лет пили резаное пиво из высоких бокалов за дальним столиком; еще один парень стоял у цинковой стойки спиной к двери: он не отрываясь глядел на экран телевизора над стойкой… На экране мелькали какие-то кадры хроники или рекламы пива «Крушовице», но разобрать что именно было нельзя даже при большом желании.
За стойкой работали два парня, больше похожие на бывших заключенных, чем на барменов. Они бросали взгляды на Савелия, но, видимо, решили, что он не представляет интереса... Следователь ждал осведомителя, известного в определенных кругах как Крот. Этот человек знал многое о теневой стороне жизни в городе, и именно он должен был принести новую информацию по делу об убийстве Олафа Швепса. Дело было запутанным: Швепс оказался убит в собственном доме, причем следы указывали на то, что убийца был знаком с жертвой; потом труп был вывезен за город и спрятан в лесу.
Дверь открылась и Савелий поднял голову от стакана со скотчем — в бар вошел человек средних лет в спортивном костюме. Он был небрит, с короткой стрижкой на полуседой голове; его лицо было покрыто крупными шрамами... Увидев вошедшего человека у сыщика внутри что-то сжалось -- но это длилось всего секунду!
Крот появился ровно в назначенное время. Это был невысокий мужчина лет сорока пяти, с бледным лицом и редкими волосами. Его глаза постоянно бегали, словно он ожидал нападения со всех сторон. Он сел напротив сыщика и начал говорить, едва дождавшись, пока бармен отвернется.
— Швепс был убит человеком, которого нанял его двоюродный дядя, — сказал Крот, понижая голос до шепота. — Олигарх давно пытался заставить племянника изменить свое поведение. Он считал, что тот ведет неправильный образ жизни, связываясь с сомнительными людьми. Но Швепс отказывался слушать.
Олигарх был влиятельным человеком в городе, с обширными связями в бизнесе и политике. Именно он, по слухам, мог устроить убийство кого угодно, если посчитал бы это необходимым. Но у него не было никаких причин убивать своего родственника, считал сыщик. И всё же… Дело заключалось именно во взгляде этого человека на жизнь — а может быть даже еще глубже: его взгляд проникал сквозь время... к самому началу истории человечества! Это была какая-то тайна веков или тысячелетий; она словно висела над городом невидимым облаком тумана из первого века до нашей эры…
— Так вот, некто решил послать к Швепсу человека, чтобы тот убедил его начать другую жизнь, — продолжал Крот. — Но тот отказался... И когда этот парень попытался настаивать, между ними вспыхнула ссора. Швепс достал писторет и стал им размахивать перед гостем. В пылу спора парень ударил Швепса, не рассчитав силы. Удар пришелся прямо в висок — племянник олигарха упал и вскоре скончался...
С точки зрения сыщика, эта версия звучала неправдоподобно, учитывая характер Олафа Швепса. Он действительно был упрямым, но не вспыльчивым человеком.
— А кто этот парень? — спросил Савелий.
Крот нахмурился и сглотнул слюну.
— Бывший спецназовец, сейчас работает телохранителем. Его часто нанимают для грязной работы...
Савелий задумался. Если это правда, то дело становилось еще сложнее. Но некто не стал бы поручать такое щекотливое дело человеку без моральных принципов...
— У тебя есть какие-то конкретные улики? Что-то кроме слухов? — спросил он. Крот покачал головой.
— Ладно, спасибо за информацию, — сказал сыщик. Он покосился в сторону мужчины со шрамами, который изучал музыкальный автомат. — Будь осторожен.
Крот кивнул и вышел из бара, оставив сыщика допивать свой скотч.

***
Она читала не многое, но детективы любила... Она знала только одно правило — если у кого в голове возникал вопрос о чем-то серьезном и важном для жизни человечества или даже всей вселенной… то обязательно надо решать его на месте! Классикой жанра она считала "Кровавый вечер". Этот роман рассказывал об одном из таких случаев: как один маньяк-убийца устраивает последний саботаж перед самым совершением своего страшного преступления; а потом всё становится ясно после смерти самого злодея... Стиль его был похож на "Кладбище забытых книг" — короткая повесть без финала. Когда она узнала о гибели Олафа, ее сердце разбилось так сильно, что ей пришлось лечь на кровать под покрывало — чтобы дожить до прихода врача. А когда он вошел в палату со словами "Эй, Элеонора, теперь я ваш фронтмен!" всё стало совсем уж непредсказуемо. Ведь мы все смертные? Его глаза были такими глубокими, такие прозрачными. И это было очень странное чувство по сравнению с уже знакомым. Но ей казалось еще более странным то место, где она встретила этого человека именно потому же, почему там умирали.
Какая бывает жизнь вне этих стен?! Что случится дальше? Каким образом можно будет выживать среди всех остальных людей... Ее мир стал таким хрупким за несколько мгновений — нет ни одного подходящего к этому случаю слова! Все вокруг превратились просто в отражения стеклянных окон — они исчезали, а через секунду появлялись опять!.. Вот что действительно кажется реальным — свет над крышей здания рядом! Неужто ей показывают эту картину каждый день поэтому? Действительность всегда предшествует нашему осознанию… Если бы кто-нибудь мог сказать сейчас правду относительно существования других миров, они называли бы себя шаманами.
"Готическая принцесса" Элеонора Вонг провела два дня в реанимации и теперь погружалась в сон как в воду, а на ее поверхности появлялись два черных силуэта. Один из них был похож не то чтобы совсем на человека — скорее это было что-то среднее между человеком с крыльями летучей мыши и пауком с длинным хвостом; второй силуэт пугал больше всего своим змееподобием: он напоминал огромную черную кобру без головы…
Элеонора пыталась отмахнуться от наваждения, закрыть глаза покрепче, забыть страшное видение. Но оно возвращалось вновь и вновь, становилось четче, объемнее, будто само пробивало дорогу сквозь сон.
Её мучили кошмары и странная слабость, охватившая тело, словно каждый мускул подвергался действию парализующего яда. Она чувствовала тяжесть во всём теле, невозможность пошевелиться, подняться, даже сделать глоток воды. Иногда ей казалось, что кто-то невидимый держит ее руки и ноги стальными клещами, приковывая к кровати навсегда.
Но сильнее всего пугала тишина вокруг нее. Только редкие звуки медицинского оборудования нарушали мёртвый покой палаты. Казалось, никто не обращал внимания на ее страдания, как будто медсёстры и врачи стали равнодушны ко всему происходящему здесь. Её сознание металось между страхом и усталостью, не зная, куда обратиться за помощью.
И вот однажды, проснувшись среди ночи, она почувствовала, что рядом снова появился чёрный силуэт змея. Его холодные, липкие кольца обвивали её шею и плечи, душили медленно, неумолимо. Сердце Элеоноры замерло в груди, дыхание прервалось. Из последних сил она попыталась закричать, позвать кого-нибудь, спасти себя от ужасающего сна, ставшего явью.

***
Падение было не через бездну, а сквозь  с л о й. Словно мир-симфония, в котором он оказался, был лишь верхним листом в бесконечной тетради реальностей, и кто-то грубо перелистнул страницу. Одно мгновение — он помогал Ту-Анли «подстригать» звуковыми ножницами слишком разросшуюся, фальшивящую лиану. Следующее — гармоничный гул города сменился протяжно "воющим" вакуумом, в котором звенели его собственные кости. Его вырвало из той мелодии, как плохо пришитую пуговицу.
Он приземлился не на ноги, а на спину, и мир над ним был похож не на небо, а на какой-то бесконечный, пульсирующий переплёт. Своды, арки, полки, витые лестницы — всё было сплетено из застывшего, полупрозрачного вещества, в котором плавали мерцающие искры, словно пойманные в янтарь светлячки. Воздух гудел низкой, убаюкивающей нотой, но не пел, а... храпел. Это было храпом спящего гиганта. И пахло здесь пылью, старой кожей, сладковатой гнилью упавших листьев и далёким-далёким озоном — будто где-то на верхних ярусах шла вечная, тихая гроза.
— Библиотека? — прошептал Станислав, и слово не растворилось в тишине. Оно зависло перед его лицом крошечным мерцающим сгустком, поплыло, как пушинка, и прилипло к ближайшей «полке», став едва заметной новой точкой света.
Он поднялся. Пол под ногами был не твёрдым, а слегка пружинил, отдавая в ступни тёплой вибрацией, словно он стоял на диафрагме невидимого существа. Полки тянулись ввысь и вширь, теряясь в сумрачной дали. На них стояли не книги. Сосуды из опалового стекла хранили внутри клубящийся туман, в котором мелькали образы. Кристаллические скрижали тихо напевали себе под нос обрывки эпосов. Свитки из кожи испещряли иероглифы, которые переползали, как гусеницы, формируя новые предложения.
И тут он не услышал, а именно почувствовал кожей — взгляд. Множество взглядов. Они исходили из темноты между стеллажами, из глубин сосудов, с потолка, покрытого сталактитами, похожими на застывшие нотные знаки. Это была не враждебность, а тяжёлое, полусонное любопытство. Фантастическая библиотека проснулась на секунду, заметила пылинку, и снова стала засыпать.
Его ключ-свет в руке, всё ещё слабый после битвы с разрывом, не светился. Он лишь слегка вибрировал. На одной частоте с этим храпом. Он был похож на компас, стрелку которого заклинило, указав «домой», а домом оказалось это гигантское, дышащее знанием чудовище.
Сердце заколотилось не от страха, а от того самого благоговейного интереса. Он шагнул вперёд, и его шаг отозвался не эхом, а всплеском цвета под ногами. Там, сквозь полупрозрачный пол, текли реки. Реки смысла. Одна — густая и золотая, как мёд, другая — серебристая и быстрая, третья — чёрная, усеянная точками-звёздами. Они переплетались, расходились, несли в своих потоках обломки мелодий, обрывки голосов, отблески забытых снов.
— Здесь есть кто-нибудь? — тихо позвал Станислав, и его голос утонул в гуле-храпе, как капля в океане.
Он шёл, заворожённый. Его тянуло вглубь, к месту, где гудел самый низкий и самый глубокий тон. Он прошёл мимо полки, где в стеклянных шарах, как в аквариумах, плавали целые миниатюрные пейзажи — крошечный лес, городок из песчинок, в окнах которого теплился свет. Мимо арки, с которой, как струны с арфы, свисали нити жемчужного света; когда он прошёл под ней, они задрожали и издали звук, похожий на вопрос.
И наконец, он вышел в центр. Здесь не было полок. Здесь росло Древо познания. Его ствол был тёмным, как обсидиан, а вместо листьев с ветвей свисали плоды-фонарики, каждый из которых светил своим собственным, уникальным светом. Под Древом, на корнях, выходящих на поверхность пола, лежало множество вещей. Не упорядоченных, а брошенных, как дары или как забытый хлам: потрёпанный медный компас со сломанной стрелкой, кукла с одним глазом, деревянный свисток, камень с дырой посередине...
И книга. Настоящая книга, в кожаном переплёте, с пожелтевшими бумажными страницами. Она лежала раскрытой, и на её страницах не было букв. Были только дыры. Аккуратно вырезанные, разной формы. А сквозь эти дыры светился тот самый разноцветный поток, что тек под полом, создавая на странице постоянно меняющуюся мозаику из смыслов.
Станислав не удержался. Он опустился на колени и потянулся к книге.
— Тсс-сс-с.
Звук пришёл не извне. Он возник у него внутри головы, как шипение набегающей на берег волны. Станислав отдернул руку.
— Я… я не хотел… — начал Станислав.
Инстинкт, отточенный сотнями побегов, сработал быстрее мысли. Станислав рванулся в сторону, к груде вещей под Древом. Его нога зацепила медный компас. Тот звякнул, подпрыгнул, и его сломанная стрелка вдруг бешено завращалась, указывая то на Древо, то на книгу, то на самого Стаса.
Станислав, не раздумывая, схватил то, что было ближе: камень с дырой посередине. Он был тёплым и пульсировал, как второе сердце. И побежал. Не к выходу, которого не видел, а вдоль одной из светящихся рек под полом, чувствуя, что её течение должно куда-то вести.
Последнее, что он услышал, был голос Библиотеки, похожий на шум листвы:
— Возвращайся! Ты теперь в каталоге... текст-процессов.
Он вывалился из этой реальности на мягкий, пахнущий травами ковёр в загородном доме где-то на краю мегаполиса. В одной руке он сжимал потухший, тёплый ключ. В другой — холодный хрустальный свиток, внутри которого переливалось золотистое чувство удивления, которого он теперь был лишён, но которое навсегда осталось здесь, в его ладони.

***
За окном, как по волшебству, сгустились сумерки, хотя по логике времени их быть не должно было.
— Это «Хроники Сокрытого полудня», — прозвучал голос Эммы, но теперь в нем зазвучали нотки, будто где-то далеко звенел хрустальный колокольчик. — Они выбирают читателя. Или читатель выбирает их. Разница, впрочем, призрачна.
Зинаида не могла оторвать глаз от строк. Латынь, древнегреческий, руны, которых она никогда не видела — все это сливалось в гипнотический поток. И вдруг одно предложение на русском языке выплыло из хаоса, четкое и ясное: «Ты, хранящая тишину меж полок, отвори врата, что за семью печатями молчания».
— Я... я не понимаю, — прошептала она, но чувствовала, что было о ней. О ее жизни, которая казалась такой понятной еще пять минут назад.
— Понимание придет. Или нет... Это твой риск, — Эмма стояла теперь так близко, что Зинаида чувствовала легкий холодок, исходящий от ее плаща. — Прогулка, Зинаида. Город сейчас... особенный. Он показывает истинные лица. И истинные тени.
Ведьма повернулась к двери, и та бесшумно распахнулась, открывая не знакомую темную лестницу, а... туманную аллею, уходящую вглубь тенистого парка. Откуда-то доносился далекий скрип фонарных цепей и запах осенней листвы, смешанный с запахом реки.
— Что вы сделали с коридором? — голос Зинаиды сорвался в шепот. Книга в ее руках вдруг стала теплой, почти живой.
— Ничего. Я лишь показала тебе дверь, которая здесь всегда была. Ты просто не знала, как на нее смотреть. А теперь решай. Останешься здесь со своими страхами, которые скоро станут больше страхов, или пойдешь за ответами, которые страшнее любых вопросов?
Зинаида посмотрела на книгу. Светящиеся слова пульсировали ровно в такт стуку ее сердца. Она думала о своей упорядоченной жизни, о лекциях, о тишине библиотек. И о той пустоте, что грызла ее изнутри годами, пустоте, которую не могли заполнить ни диссертации, ни звания.
Она сделала шаг. Затем другой.
Переступила порог своего кабинета и ступила на влажную землю аллеи, затянутой туманом. Воздух ударил в лицо холодом и оживающими запахами ночи.
Эмма, уже стоявшая под старым вязом, обернулась. В ее синих глазах отразился тусклый свет невидимых звезд.
— Отлично, — сказала ведьма, и в ее голосе впервые прозвучало что-то похожее на одобрение. — Теперь начнем. Первый урок: город помнит все. Даже то, что ты старательно забыла. Следуй за мной. И не отпускай книгу. Она — твой пропуск и твоя защита.
Они растворились в тумане, в то время как дверь в кабинет профессора Фрайдис медленно захлопнулась, оставив в привычном мире лишь тишину да легкий запах озона и страниц, тронутых магией.
Туман обнял их, плотный и неестественно теплый, как дыхание спящего зверя. Звуки города — далекие гудки машин, голоса — умерли, словно кто-то выключил мир. Остался только шелест их шагов по мокрой земле и тихое, навязчивое бормотание, доносившееся не от Эммы, а от самой книги в дрожащих руках Зинаиды.
Аллея, по которой они шли, не подчинялась геометрии. Фонари, похожие на старинные газовые рожки, стояли криво, их стекла были мутными, будто затянутыми бельмом. Свет от них не рассеивал тьму, а лишь обозначал ее границы, создавая тесные круги желтоватой мути, за которыми клубилась непроглядная чернота. И в этой черноте что-то шевелилось. Не очертания, а скорее движение самой тени, отстающей от предметов на долю секунды.
— Не смотри в промежутки между фонарями, — голос Эммы прозвучал прямо у уха, хотя ведьма шла на шаг впереди. — Они привлекают внимание. А внимание здесь — пища.
«Промежутки?» — мысленно переспросила Зинаида. Ее взгляд самопроизвольно скользнул между двумя фонарями, в полосу глубокой тени. Сначала она увидела только мрак. Потом мрак она различила фигуру. Высокую, тощую, стоявшую абсолютно неподвижно, лицом к ним. Черты размыть, но Зинаида поняла — оно смотрело прямо на нее. И ждало.
Она резко отвернулась. Книга в ее руках дернулась, и пергаментный лист сам перевернулся с тихим стоном.
— Хорошо, — сказала Эмма, будто похвалила ученицу. — Первый инстинкт — не видеть всего. Он продлит тебе жизнь. Ненадолго, но продлит...
Они свернули на мостовую, которая внезапно обрывалась, упираясь в черную гладь реки. Вода текла беззвучно, отражая не луну, а те самые кривые фонари, и их отражения были длинными, болезненными, уходящими в глубину. На противоположном берегу высились очертания города, но не ее города. Шпили были слишком острыми, окна — слишком узкими, слепыми. А по воде, едва не касаясь ее поверхности, плыли странные огоньки — бледно-голубые, холодные.
— Это не та река, — прошептала Зинаида, чувствуя, как реальность уплывает у нее из-под ног вместе с почвой обрыва.
— Она всегда одна и та же, — возразила Эмма. — Просто сейчас ты видишь ее истинное лицо. Река забвения, страха и утопленников. Они здесь, — она кивнула на воду. — Смотрят. Ждут, когда кто-то оступится.
И тут Зинаида услышала тихий плеск. Не от течения. А под мостовой. Медленный, "мокрый" звук, будто что-то тяжелое и мягкое вылезает на берег. Пахнущий тиной и гнилью запах ударил в нос.
— Не оборачивайся, — приказала Эмма, и в ее голосе впервые прозвучало напряжение. — Иди быстрее. Держи книгу перед собой. Читай про себя первую строку на той странице, что открыта.
Зинаида, охваченная леденящим живот ужасом, скользнула взглядом по светящимся буквам. «Аз есмь врата и ключ», — прочла она мысленно. Буквы будто впились в сетчатку.


(продолжение следует)