Глава 4. Тошниловка

Тошниловка
— Строимся парами и идём в столовую, — скомандовала Ёлка. — И не шумим, школу не позорим.
  В столовой пахло пригорелой кашей и мокрыми тряпками. Сквозь окна било яркое солнце, от которого алюминиевые ложки на столах казались почти белыми. Девчонки вошли в зал и расселись за столами. По четыре за стол. Кирюша оглядывалась вокруг, надеясь найти хоть одно свободное место. Но свободных мест не было.
  Следом ворвались мальчишки. Валерка, Малой и Длинный, весело переговариваясь,  заняли столик у окна.
— Бойцова! Ну что ты там топчешься? — голос Елки прорезал общий шум. Она указала на единственный свободный стул рядом с ребятами. — Ты что, совсем ослепла?
   Кирюша вздрогнула и медленно подошла к столу, стараясь не смотреть по сторонам. Мальчишки болтали о чём-то своём и будто не замечали ее. Только Валерка заметил — Кирюша сразу это поняла. Он нарочно отвернулся к окну и сказал Малому что-то слишком громко, слишком весело, будто её за столом не было.
  Руки у нее дрожали, когда она взяла ложку. Она попыталась сосредоточиться на еде, но мысли все время разбегались. Кто-то задел её локтем. Кирюша подняла глаза — Валерка.
— Кир, ты чего такая? — спросил он, наклоняясь ближе. — Или опять кого-то спасать собираешься?
   Кирюша хотела ответить, но слова застряли в горле. Она только кивнула и уткнулась в тарелку. Разговаривать с ним она не собиралась. Особенно после “принцессы московской”.
Ребята снова заговорили о своем. Валерка что-то буркнул Малому, тот фыркнул в чашку, и какао чуть не пошло у него носом. Кирюша невольно улыбнулась и тут же опустила глаза в тарелку.
   На завтрак дали манную кашу, вареные яйца, сливочное масло и какао. Кирюша любила кашу,  поэтому ела с удовольствием. Она разломила хлеб пополам, намазала масло черенком ложки на один кусок, а второй отложила  в сторону. Потом покосилась на Валерку. Тот размазал масло тонким слоем сразу на два куска хлеба и теперь вяло ковырялся в тарелке.
— Ты чего? — спросила Кирюша.
— Блеватес. Манку не перевариваю, — скривился Валерка. — Не столовая, а тошниловка.
   Длинный пихнул Валерку локтем и кивнул на учительский стол, где стояли миски с творогом и сметаной. Мол, а нам почему нельзя?
Кирюша покосилась на Валеркину нетронутую кашу.
“Вот ещё. Сам виноват, — подумала она.
Но Валерка сидел такой насупленный и голодный, что злость вдруг стала какой-то глупой.
— Я наелась, — тихо сказала Кирюша. Потом взяла яйцо и, чуть помедлив, протянула ему. — Хочешь?
   Валерка взял яйцо так быстро, будто боялся, что она передумает. Черенком ложки разрезал его пополам и разложил по двум кускам хлеба с маслом. Бутерброды исчезли почти сразу.
— Спасибочки, — сказал он и тут же уставился в бутерброд,  будто там было что-то очень важное.
Потом покосился на неё и добавил:
— Ты это… про принцессу в голову. Я ж не всерьез.
 Кирюша подняла глаза.
— А про Димку?
— А что Димка? — Валерка нахмурился. — Мы всегда так прикалываемся. Он же знает.
  Валерка покосился на Киру. С хлебом в руке, с чашкой какао  она вдруг стала похожа на ту девчонку из двора — только без ссадины на коленке и без песка в волосах. Тогда, в коммуналке, они ссорились на пять минут. Максимум на десять.
  Валерка покрутил в руках ложку, потом вдруг перестал улыбаться.
— Слушай… насчет фотоаппарата. Ты руку на объектив положила.
Кирюша насторожилась.
— И что?
— Он от деда, — выдавил Валерка. — Поняла?
Он провел пальцем по потертому краю чехла.
— Я не люблю, когда его трогают.
— Тогда фотографируй, — сказала Кирюша. — А не пугай тех, кто слабее.
Валерка дернулся, будто она снова закрыла ему объектив.
— Бобрик не слабее. Он просто… ну, такой.
— Какой?
Валерка не нашёлся. Разозлился.
— Правильная ты очень.
— И что?
— Тебя трясет? — спросил Валерка. Он хотел сказать нормально. Почти по-доброму. Но после её “тех, кто слабее” внутри всё еще скребло.
— Допустим, — Кирюша опустила голову.
Валерка сжал ложку в пальцах. Он хотел сказать что-нибудь нормальное. Например: “Ладно”. Или даже: “Понял”. Но от её спокойного взгляда стало совсем не по себе, и он ляпнул:
— Вынь пальцы из розетки.
— Дурак!
 Она резко  встала из-за стола и ушла.
  Валерка остался сидеть с ложкой в руке. Манка на тарелке успела покрыться противной пленкой. Он посмотрел на дверь, потом на фотоаппарат.
  «Ну и чего я», — пробормотал он себе под нос, машинально провел рукой по затылку и посмотрел на дверь. Он хотел сказать “прости”, но слово было какое-то чужое, не его.
— Посуду относим, ставим на стол и выходим на улицу, — раздался голос  Елки.
   Валерка взял свою тарелку, потом Кирюшину. Поставил одну на другую, сверху положил чашки и грязные ложки.
  На раздаточном столике посуда звякнула слишком громко. Валерка поморщился и оглянулся на дверь, за которой уже исчезла Кирюша.
«Опять сморозил», — подумал он.
  Извиняться он не умел. Может, и умел бы — если  бы слова каждый раз не выходили колючими, дурацкими и совсем не теми.
Валерка сунул руки в карманы и вышел вслед за классом.