История Юхана Крэилла, риттара из Алиски. Часть 10

ПЛЕННИКИ АБО СЛОТТА

Щурясь от яркого дневного света, один за другим, поддерживая друг друга, выходили узники из-под тяжёлых каменных сводов мрачных подземелий Або Слотта, где в старину на цепях медведей в клетках держали.

— Пошевеливайтесь, ленивые ублюдки! — стражник у входа в помещение караульной с остервенением ткнул в спину древком алебарды покрытого струпьями тощего старика в рубище.

Несчастный споткнулся и упал, ударившись лбом о каменные ступени перед входом в башню-Huvudslottet, Пяалинна. По лицу его из-под спутанных седых и засаленных волос потекла алая струйка.

— Эй! Оставь его! — до хруста сжав кулаки, шагнул Ханну Кранкка к стражнику. — Он же и так умирает…

— Но-но-но… — караульный попятился, предусмотрительно выставив перед собой алебарду. — Здесь тебе не твоя Остроботния, дикарь чёртов! Саатана! Да уж не думает ли этот слизняк, что, своей мнимой немощью прикрываясь, он будет в тени прохлаждаться, покуда все в замке таскают щебень и камни на стены?

— Холлст! Прекратить! — резкий и властный голос, прогремевший, подобно выстрелу из пистоли, заставил всех вздрогнуть и невольно втянуть головы в плечи.

Слотсордерхолларе* Ханс Эрикссон из Бринкалы в сопровождении заместителя своего Микаэля Пофвелссона Мунка и ещё нескольких офицеров-бефэлей собственной персоной в подземные казематы крепости спустился. — Помогите ему встать и дайте напиться. Мне нужны крепкие и сильные мужи для тяжёлой работы, а не эта дряхлая развалина Бенгт Поутту. Да что это с ним? Его как будто бы обглодали заживо…

___________________________________________
*То же, что «slottsloven» — комендант замка, управляющий, наместник.


Говоря так, комендант вынужден был зажимать пальцами нос, чтобы не чувствовать тяжёлый смрад, источаемый гниющей и гноящейся плотью узника.

Невозможно было в этом разлагающемся заживо старце со спутанной седой бородой узнать одного из прежних вождей крестьян Похьянмаа и шведских дубинщиков юго-западного побережья Пентти Поутту — солидного купца из Кокколы и зажиточного хозяина усадьбы Поуттула близ Кюрё, пленённого Акселем Курком в битве при Ульвсбю.

— Блохи его сожрали! — брякнул страж с алебардой. — Вон, весь опаршивел. Что твоя крыса чумная из гавани.

— Рак… Рак там внутри у него. — с видом знатока пояснил Мунк. — Доводилось мне от одного лекаря из Саксонии слышать, что с нечистой водой иной раз можно нечаянно малого рачка проглотить. Живёт эдак тот в человеке, растёт там внутри — и остатками пищи его питается. Если еды мало в живот попадает, голодный рак начинает несчастному плоть выгрызать. Вырастает же он до размеров огромных да так и убивает жертву, нутро разрывая. Вот, покуда мы сами раков на Крефтскива* едим, такой рак, видно, клешнями своими ему во внутренности-то и проник.

_______________________________________
*«Раковая вечеринка» — традиционный шведский праздник, зародившийся в среде аристократии в XVI веке. Отмечается в августе.


При этих словах всех буквально передёрнуло от отвращения.

Мартти Туомала и Пертту Пало вдвоём помогли своему разбитому недугом и измученному долгой неволей товарищу приподняться. Бережно держа старого шведа под руки, друзья усадили его перед сводчатым входом в узилище.

Умирающего била крупная дрожь, зубы его стучали от холода, а тело время от времени сотрясали судороги. По всему видно было, что даже по-летнему тёплое ещё сентябрьское солнышко не в силах согреть эти старые кости.

— Дай-ка ему попить, Тапани, — кивнул Ханну Кранкка ещё одному собрату по заточению.

Тахво Хяннинен, лампуоти из Сиикакоски в Рауталамми — последний из вождей восставших саваков, оставленный в живых Юустеном во время резни в Кенкяверо, подал старому Пентти деревянную чашу-куксу в форме ковша, наполнив её дождевой водой из бочки. Старик с жадностью припал губами к посудине.

Напившись же, тяжёло дыша и смежив морщинистые веки, откинулся спиной на стену каземата из грубо отёсанного камня.

— Накройте его чем-нибудь. — приказал Ханс Эрикссон. — Так и быть, пускай эта старая крыса побудет немного ещё на свежем воздухе, прежде чем отправиться подыхать к себе в подземелье.

Даже огрубевшего в битвах сердца старого риттара, что сам по происхождению финном был, коснулись на миг жалость и сострадание.

— В конце концов, он сам выбрал свою судьбу! — развёл Мунк руками. — Что ж, весьма закономерный и поучительный итог для такого отъявленного изменника! Жаль, его милость Клас Флеминг безвременно нас покинул и не успел свершить справедливый суд свой над всеми вами, как он и намеревался сделать. Быть может, смертный приговор избавил бы этого несчастного от мучений.

— Что же, не погребли ещё труп злодея этого, Флеминга? Колокола-то уж в Турку с полгода, как по покойнику отзвонили! Представляю, какое зловоние сейчас царит у вас в замке... Куда там нашему подземелью! — Мартти Туомала дерзко рассмеялся прямо в лицо коменданту. — Уж ваша-то дохлая крыса побольше доходяги Бенгта* будет…

________________________________________
*Шведский вариант финского имени Пентти.


В лице Ханса Эрикссона, однако, ни один мускул, казалось, не дрогнул.

— Ничего особенного нет в том, чтобы для столь знатной и благородной особы, как риксмарск и фрихерра Клас Флеминг, похороны организованы с задержкой и должным образом были, а не в спешке. Лекари замка уж постарались при помощи притирок из благовонных масел сохранить тело марски нетленным. Его милость и в своём гробу выглядит теперь куда лучше ваших бледных физиономий. А пахнет уж однозначно!

— С чего это вы взяли вдруг, херра Ээрикинпойка, что мы станем вкалывать на вас, сигизмундистов, укрепляя замок? — хмыкнул Ханну Кранкка, недвусмысленно намекая на финское происхождение коменданта. — Чтоб вы могли успешнее оборонять его от пришедшего освободить нас Каарле-херттуа?

— Будто у таких жалких отбросов, как вы, есть выбор какой-то! — снова вылез вперёд стражник с алебардой. Но тут же, втянув голову в плечи, осёкся и прикусил язык под гневными взглядами бефэлей.

— Выбор я вам готов предоставить, — пожал плечами слоттсловен. — Мной отданы уже два приказа замковой страже. Первый — перестать давать пищу тем, кто откажется работать ради общего блага на укреплении замка. Второй же — воду пустить в подземелья, если за стены солдаты Карла прорвутся. Так что вы сами вольны выбрать между утоплением и голодной смертью!

— Глупо пытаться пугать смертью тех, кто прошёл через ад Нокии, Сантавуори и Миккели… — хмуро проговорил Пертту Пало. — Единственное же, что заставляет нас примириться теперь с рабской участью, это надежда узреть вскоре, как его милость Каарле-херттуа будет таскать за бороду вашего Ноки-Класа в гробу его и отрубит головы сигизмундистам в Турку…

Ханс Эрикссон, однако, счёл, что дальнейшие препирательства в подобном тоне с заключёнными попросту лишены смысла и ниже его достоинства. Поэтому, не обращая на них более никакого внимания, повернулся к Микаэлю Мунку с его хёфвидсманами:

— Херр-стелльфёретреданде!* Препроводите-ка умников этих к переднему замку — в распоряжение бефэльхаваре Бенгта Сёфрингссона, коему оборона восточного форта мною поручена.

_________________________________________
*Господин заместитель (шведс.)


Пускай наполняют камнями и носят корзины для укрепления фоссебреи* и редутов перед стенами. Да велите солдатам глаз не спускать с заключённых! Мне же фру Эббу срочно теперь повидать нужно…

___________________________________________
*Дополнительная крепостная ограда, вынесенная на расстояние от крепостных стен или пониженный вал между рвом и основным укреплением для обороны рва фронтальным огнём.


ДОРОГА НА АЛИСКУ

— Как же ты заранее предугадать мог, что болван тот, Мартти Клаунпойка, на верхушке Сормускиви застрянет и погнаться за тобою не сможет? — покатываясь от хохота, расспрашивал старшего брата Хейкки Тахвонпойка.

Держа лошадей под уздцы, мужчины неторопливо шагали непроторенной дорогой по спутанным зарослям прошлогодней травы, проступившим из-под едва сошедшего снега, направляясь к дому Хейкки от временного становища беглецов из Саво.

За ними, наслаждаясь царящим вокруг покоем, солнечным теплом и радостным птичьим щебетом, следовала вереница прочих лесных бродяг-метсяляйсет, недавних дубинщиков.

Утомлённые долгим переходом и выпавшими на их долю невзгодами, никак не могли поверить они, что все тяготы и лишения, наконец, позади остались!

Воткнутая в землю на месте вчерашней стоянки дубина Юсси так и осталась торчать посреди поляны у подножия холма над глубоким оврагом с бегущей по нему средь каменной россыпи речушкой.

Весеннее солнышко первыми утренними лучами вовсю начинало уже согревать просыпающиеся после долгой зимней спячки окрестности-tienoo.

Лишь островки упорно не желающих таять, но уже оплывших сугробов то тут, то там виднелись среди окружающих долину Алиски сосен и елей.

Малыш Мартты из Анттолы, которого заботливо нёс на руках Пертту, сын Юхана, смеялся, пуская пузыри, и весело сучил голыми ножками.

— Да ведь ни одна лошадь на свете задом спускаться вниз не умеет, если тому не обучена… А для разворота место там узкое, животина наверняка перепугается до смерти — я это сразу смекнул! Солдатам же за мною гоняться — себе дороже. Жить-то, оно всем охота. И без того половина их под Сормускиви тогда полегла замертво. Главное, дурака туда заманить было…

— А помнишь, как мы в Руоколахти на ярмарку ездили? Когда ты только с войны возвратился… Вот потеха была!

— Ещё бы не помнить! Там я и с женою своей, Хеллой, впервые встретился… А помнишь, как вы с прощелыгой из Хяме ajali kilpa — наперегонки неслись, аж комья грязи летели? Всё помню, брат! И саксалайнена того в кюлпютупе с задом поджаренным тоже. И как на обратном пути призовую кобылу твою жерёбую из болотины пришлось мне на себе вытаскивать…

— Но что же мама наша и Хелла? Как же оно вышло так, Юхо? Сердце разрывается моё от горя! Разум верить отказывается, что никогда больше тепло материнских рук не смогу ощутить я и голоса их услышать…

— На всё воля Господа нашего… — братья при этих словах перекрестились. Крэилл двумя пальцами — во имя Отца и Сына — коснулся лба и плеч слева направо, как учили приходские викарии. Хейкки тем же двуперстием ответил, но руку повёл справа налево, по обычаю креккской церкви.

Юхан, однако, сделал вид, что не заметил этой разницы.

— Каждый миг жизни моей, братец, гложет меня вина, что я их одних, без защиты оставил. И никакая месть не облегчила мне неизбывную боль от этой потери!

А погляди-ка, брат, что это там за всадники в нашу сторону скачут?

Крэилл инстинктивно подобрался, будто дикий лесной кот из земли датчан и норвежцев*, Tanska ja Norja, выгибающий спину и выпускающий когти при виде опасности. Руки как бы сами собой легли на рукояти пары пистолей-пуфферов за широким поясом.

_________________________________________
*С 1536 по 1814 год Норвегия была частью Дании в рамках Датско-Норвежской унии.


— Что, не признал? — рассмеялся Хейкки. — Так ведь племянники же твои!

Юхан и ответить ему не успел, как мимо них вихрем пролетел верхом на лошади Олли, сразу узнавший во встречных конниках троих сыновей своих — Ласси, Пекку и Матти.

Почти в тот же миг, крича на скаку «noh, noh!» и шенкелями подбадривая кобылу, следом галопом пронёсся Матти, спеша поскорее обнять жену Ханну и дочек.

— В здешней округе всех, кто по призыву королевских людей, kuninkaan miehet, прибывал в края эти, одинаково шведами, руотси, прозывали, — с прищуром глядя вслед умчавшимся старшим братьям, заметил Хейкки. — Для тех карьялайсет, что испокон веку тут жили, и мы такие же были руотси, свеи, как говорят они... Веняйсет же про всех, кто по ту сторону межи обитает, немеси говорят. Да латисси за руотсин уско их — веру люторскую.

Народу ведь в Рауту и окрестностях его после войны, Питкя виха, совсем почти не осталось! Редко какие деревни от огня уцелели, да и они заброшены оказались. С дюжину всего-то таких только и было в погосте. Кто из жителей vihollisen tappama — врагом убит был, кто кёюхтюнют — разорился да от голода и болезней помер, а кто paennut — бежал прочь просто, дороги не разбирая, скарб впопыхах свой бросив. Вот и в Алиске тоже, как и в Хуумоле к югу, к приходу нашему лишь запустенье одно царило.

— Мне ли не знать об этом? — покрутив головой, глубоко вздохнул Юсси. — Ведь мы с Пунттусом Лакаарти и пяалликкё моим, Туомасом Теппойненом, сами тут всё и сжигали в округе. Что делать было? Война шла! Снабжение крепостей веняйстен — Корелы да Орешка-Пяхкинялинна, дикой силой - villin voimin, прервать требовалось... Да и волчьи стаи-sissiparvet,  раппари-карьялайсет, в бой с нами то и дело вступали. Опасность за каждой кочкой подстерегала.

— Только на западе Рауту, — продолжал свой рассказ Хейкки, — болотами Сарсуо и Ликосуо с двух сторон да рекой Сай окружённая, деревня Орьянсаари на холмах-кумпулах уцелела. Крестьяне тамошние — Ийвана Куйсманпойка, Кнут Иханнонпойка и Паавали Татти за освобождение от налогов своё подрядились угодья пахотные от зарослей в покинутой Алиске расчищать. Ну, а тут мы вдруг пожаловали...

Луговины меж озёр да речушек окрестных сочны и обильны, для выпаса и косьбы лучше не сыскать места. Вот так и вышло, что троица-карьялайсет эта из Орьянсаари землицу тут лишь «на наезд» брать попользоваться стала. За то, однако, они коронному фогту-воути в Кякисалми налог долей сена для нужд линнавяки, гарнизона, платили. Не самому Тённе Йёранссону, понятно, а сборщику его — Клаесу Пальму. Но ленивый этот пройдоха ни за что лишний раз и свой зад не поднял бы. А бобровыми шкурками с ним так и любой вопрос всегда порешать можно было.

— Это за взятку, voitelu-подмазку, что ли?

— Какая же это взятка, Юсси? Вознаграждение! Спортельн же просто — законное подношение, как шведы говорят сами… Kinnasraha — подарочек в рукавицу. Все знают, что ни один вопрос в Королевстве без оного решить невозможно.

Юсси рассмеялся.

— Когда у шведов речь о налогах заходит, то можно и головы не сносить ведь. Ещё Кустаа Вааса за это карал нещадно.

— Так, Клаес Пальм весьма был доволен, не оставаясь в накладе. Арвиди же Тавасти старый, как до него Пьетари Юустен, в дела эти носы не совали, писарям своим и фогтам в погостах их поручая. С теми-то уж всегда можно было договориться! А самому первому наместнику короля здешнему — Торду Хенрикссону, так вовсе из-за войны не до того было.

К приходу нашему в замковых счетах Кякисалми земли эти так «йоэсмарк», опустевшие угодья то бишь, и значились. Не было тут ничегошеньки! С приятелями же карьялайсет из Орьянсаари сговорились мы полюбовно, что заботу о земле этой всю на себя берём с моей Майре и сыновьями нашими.

С тех пор из Орьянсаари коз да овец сюда гнали на пажити да от налогов за то первых три года имели освобождение. Парни же сами вообще могли больше ничего не делать, кроме как у Свена Лауринпойки — маяталонпитяйя, хозяина постоялого двора в Мякря, олут с утра до ночи дуть. Кнут эдак там и пропил всё вчистую до нитки. Лет пять назад уж как совсем разорился, хозяйство по ветру пустил, бедолага.

— Хорошо же вы тут устроились!

— А то как же! Вот шведы уйдут, как по миру в Тяюссиня условлено, да с появлением вашим и вовсе дела пойдут в гору.

Те же из tulleet — людей пришлых, кто, как и мы, семнадцать вёсен назад на землю Лаатокки в поисках лучшей доли перебирался, ближе к Кякисалми селиться предпочитали.

В Сакколе-то, известное дело, оно поспокойнее всяко, чем тут у границы. Оттого и в деревнях здешних больше всё те проживают, кто проводниками-опасами или лазутчиками-вакойлиями состоят на службе короны.

По первости-то и нам, прямо скажу, так трудно было, что хотели уж в Нуотерлахти насовсем перебраться. Я и постоянное место рыбного лова — тоню свою на Сувантоярви закрепил за собою. За то, однако, мы воути Саккольского погоста Ээрику Пьетаринпойке — Эриху Перссону, дьявол его дери, налог сушёным лососем и сигом платили немалый. Решил было я по совету старого Олли Пёрссо в лампуоти податься да в Остамо землю общинную взять под пашню. Но тут же писарь Ханс Ларссон ко мне заявился и с меня налог рожью требовать начал! Ну, а как снова война началась и Клас Флеминг налоги ввёл новые, обязали нас всех ещё лошадей с санями для линнавяки в Кякисалми отдавать даром.

— Гляжу, и вас крепко прижали сигизмундисты...

— Верно! Со всех драли три шкуры. Рыбак Пьетари Парфейнен с Норсйоки половину улова щуки и леща, в протоках им пойманных, отдавал шведам! А Онтрей Каронен, кожемяка из Рауту, мехами лисьими да куньими. Ещё и дублёную кожу для солдат в крепости поставлять обязали. Микки Пёйхёнен с южного берега, пожёгом леса под новые пашни вокруг озера расчищавший, сам же новый урожай овса за то отдавать был должен!

Но Рауту, как и рыбёшка с брюшком по цвету будто железо ржавое, в честь которой оно и названо было, недаром от rauta, «железо», происходит. Как воды Сувантоярви и Вуоксы рыбой богаты, так берега их кузнецами испокон века славны, а болота — рудой железной, verikivi, камнем кровавым. Да так уж вышло, что в Алиске нашей, что на болотистых протоках стояла, целые залежи её оказались. Тогда-то мы снова сюда и вернулись с Майре и сыновьями моими. За право железо добывать за нами в Алиске земли и лесные угодья для пожега закрепили, чтобы прокормом-muona от урожая с пашни заставы снабжать рубежные. Хотя как и прежде они «йоэсмарк» так и числятся в Кякисалми.

— Выплавленное железо в крепость поставлять начали. Покуда старший мой сын Тахво руду копал в Алиске, среднего Паси в ученье я к кузнецу Таппани Хярконену пристроил в Сакколе, который налоги готовым железом и сошниками для huhta-aurojen, сох то бишь, платит короне. Младшего же Юрьё — в подмастерья плотнику Рийкко Матинпойке отдал.

Я же смог снова в Нуотерлахти вернуться и исключительное право на сбор артелей для лова на Сувантоярви получил! Так наши дела в гору двинулись, что и самого Паси Купанена перещеголяли, почтенного неводчика и главу артели, который право большие сети на Сувантоярви имел ставить, за что специальную рыбную пошлину властям уплачивал.

Так всё и шло бы себе kuin rasvattu — как по маслу, кабы из-за этого треклятого Флеминга не стали с кузнецов здешних и добытчиков руды всё больше и больше «железного налога» — rautavero, требовать. Сошники им теперь не нужны уже были! Давайте, Ээрик Пьетаринпойка говорит, подковы, гвозди и ободы для повозок везите! Ну, а зимой-то — какая добыча?

Вот год от года и недоимка-restantia расти стала: «Haffuer icke levererat fullt iern» — в своих маргиналиях писари так помечали. — «Не доставил железо в полном весе», Саатана! До того дошло дело, что сам Арвиди Тавасти huovi прислал в Алиску, чтобы вместо готового железа для покрытия долгов древесный уголь и сырую руду отнять у нас и на королевские кузницы переправить. А ты ведь сам знаешь, что уголь месяцами приходится заготавливать!

— Ну, а ты что же? Неужто терпели всё это покорно?

— Пытался было судиться я с ними... Так фогт, мерзавец, в отместку арест на лошадей и подводы мои наложил!

— Знакомое дело! Так ведь и я подводную повинность-forbonde выполнять отказался. К тому же, я кнаапом был и по Хартии Каарле-херттуа законное право рялсси имел! Но Флеминг и люди его и нас, кнаапов, притеснять наравне с maalaisten начали, в кромешную нищету семьи и дома наши ввергнув. Отчего же и вы не взялись за дубины, как мы в Саво и Похъянмаа?

— Мало нас здесь, Юхо... Да и какие из нас солдаты? — тяжело вздохнув, Хейкки только головой покачал сокрушённо. — Поэтому-то многие на венетскую сторону, к Пяхкинялинна-Ореховцу уходить из этих мест стали. А земли и промыслы снова пришли в запустенье... Потому уход шведов для нас, словно светлый день и утешение-lohtu. Будто ярмо с шеи извечные наши недруги, веняйстен, сами сняли.

— А что же с приходами крекскими и евангелическими? Как разной веры соседи уживаются вместе?

— От тех карьялайсет-старожилов, чьи предки в истинноверие-oikeauskoisuus перешли, когда прежняя ещё граница от Сиестарйоки до Саймаа и дальше до Похьянлахти тянулась, ко многим зёрна той веры в души запали!

Хоть в Рауту приход евангелический ныне, по учению Лютера, но прежде и крекская kirkko во имя Пюхя Василей Суури, как карьялайсет говорят, Васили Великого, там стояла.

По соседству от нас, десятках в двух вакомиттойен — четырёх вирстах то бишь от Алиски, в Палкеала, тоже часовенка креккская была прежде. Однако и её сожгли, как и в Раасули, и в иных местах так же. Обители-то монастырские да церкви теперь все вокруг Лаатокки лежат в развалинах!

Но есть тут pappi один, — Хейкки понизил голос до шёпота, словно сосны и ели вокруг могли их разговор с братом подслушать, — монах с разорённого Кононсаари на Лаатокке, от шведов во время войны бежавший, который в Тиурале сперва, в Хийтоле жил. Теперь же отшельником посреди чащи глухой обитает. В ските-skiitta близ Раасули. Может, и его бы убили huovi, но кому до немощного старца есть дело? К нему, бывает, и ездим за утешением...

Хейкки снова с хитрым прищуром взглянул на Юсси, словно надеялся по выражению лица его угадать реакцию брата. Но тот продолжал слушать с невозмутимым видом.

— Хотя мы теперь часто и разной веры с соседями, но живём дружно! Бывает, и олута можем собраться выпить. Ну, или скачки наперегонки верхом после сенокоса и сбора урожая устроить. А то и на лодках посостязаться. Рыночные дни в Остамо, конечно, не такие, как ярмарки встарь в Руоколахти у нас и Яаски были. Однако же, люди на них не только из дальних Орьянсаари, Каскаала и Мякря всегда едут, где по четырнадцать дворов в каждой деревне, но и из других мест здешних, хоть путь и не близок.

Поди-ка ты старого карьялайнена Йоана Онойнена расшевели да сдвинь с места, а и тот, глядишь бывало, вылезает из своей волокуши или лодки да берестяные короба- tuohikontti и плетёные корзины на продажу за собой тащит.

Из Маанселькя Титти приезжал частенько, Грисканпойка. А то, бывает, и сам глава рода, старый Ийвана Иллитуинен. Братья Олексинпойка из Хаапакюля всегда раньше ездили тоже. Покуда младшего Панке медведь не задрал на охоте. Один брат его Ларки остался, что, как и Ийвана Миккелинпоика из Мякря, теперь в линнавяки Кякисалми разведчиком-vakoilija служит.

— Луга под выпас у нас общинные. С соседями вместе и на подсеку выходим!

— Как же понимаешь ты, что там поп этот ваш из Раасули на slaavi kieli своём бормочет? — не удержался Юсси. — Вот как у нас, к примеру… Хоть в кафедральной школе-katedraalikoulu в Вийпури и учат, как встарь, latinaa, викарии в кирхах всё одно по-нашему, омалла киелелля, проповеди читают! «Аапрами родил Ийсакки, Ийсакки родил Яакко, Яакко родил Йуудаса и братьев его!» Просто и ясно! А эти ваши «пакипаки», кто разберёт, Саатана?!

— Зачем то разбирать пытаться, что сызмальства и так назубок знаешь? — Хейкки уклончиво пожал плечами. — Мы разницы нынче не делаем! Такое бывает, что в одной семье и муж с женой разной веры... Жениха с невестою к викарию в Рауту везут поначалу, а после уж к пюхя укко тому, святому старцу, в лесную обитель за благословением. Ну, и наоборот тоже.

— А что же, — переводя разговор с щекотливой темы, поинтересовался Юсси, — невестки-то наши с детьми так и живут с вами под одной крышей вместе?

— Для семей Олли и Матти отдельные pertti рубить уже начали. Своею деревней жить будут! Я уж и название ей придумал — Руотси! Коль так карьялайсет нас называют. Аккурат посреди долины. Хорошее место — сухое, солнечное. Землю уж под хозяйство разметили…

Эх, Юсси! Заживёт теперь наша Алиска! — Хейкки, казалось, даже подпрыгивал на ходу от восторга. — Прежде только и было-то здесь, на пепелище старом, что моё pertti… Земли вдоволь нынче — на всех хватит! А мало будет — ещё леса выжжем под пашни! Вместе и горы свернём, брат! Налоги короне с уходом шведов больше платить не нужно. И недоимки никакой перед воути будто и не было вовсе!

Вооон, там, вдали, видишь? Сразу же за лесочком, к югу... Пустошь вересковая, kangas, раскинулась. Для выпаса лошадей да овечек — самое подходящее место! Нам-то с Майре много ли на семью надо было? Не зря же молимся мы: «Ися мейдян, анна меилле тяня пяйвяня… Хлеб наш насущный дай нам на сей день». Что Бог подаст сегодня, тем, благодарение ему, и довольны! — Хейкки истово перекрестился.

Юсси продолжал внимательно слушать брата, не забывая с любопытством озирать окрестности.

— К западу, за грядой и речкою Алискан-ойя, лес большой простирается. Алискан-пало — подсечные угодья наши. Дабы огонь через русло ручья на заросли вереска не мог перекинуться.

Ох, много ещё задумок есть, братец! Чтобы и смоловарня своя, и мельница мутовчатая на порогах, и печи-uuni плавильные были... Я для запруды уж и место в половине течения от Хуухти наметил. Непременно пойдёт дело в гору!

— Постой-ка, брат Хейкки, постой-ка… А что же насчёт границы-то новой? Неужто взаправду под властью moskovan tsaarien да pajarit их жить хочешь? Помню-помню рассказы я тех, кто в неволе побывал венетской! Да хоть бы историю Теппойнена, которого пять лет плетьми истязали слуги боярские…

Я-то ведь сам думал только передохнуть у тебя малость, переждать, покуда буря после войны не уляжется... Ну, а уж после — снова на запад, в Валкъярви к Теппойнену двинуть намеревался...

Там и племянника твоего младшего, пойку Антти оставил. Oma maa mansikka, muu maa mustikka… Своя земля — земляника, чужая — черника! А ну, как снова война начнётся? Туомас Теппойнен всегда, помню, говаривал, что нам на границе настороже быть нужно!

— А может, не так страшен дьявол, как расписывают его, а, братец? То бишь веняйсет… Не зря говорится же: «Ала маалаа пируа сейналле!»* И им ведь немало от нас же досталось в войнах…

____________________________________________
Досл.: «Не малюй дьявола на стене» — финский аналог русской поговорки «Не так страшен чёрт, как его малюют».

Но воля твоя, Юсси! Только я ведь как думаю? Земля — она везде родная, где людям пищу даёт, кров над головою и в жизни радость. Где дом твой, жена, дети... А кто уж там правит нами — король, герцог-херттуа или тсаари венетский, нам всё без разницы! Налоги и шкуру с чёрного люда что шведы, что пайарит-бояре — все дерут одинаково! Один лишь есть истинный государь у простого пахаря — и на земле, и на небе. Йеесус Кристус, Господь наш милостивый, Вседержитель!

Хейкки снова перекрестился.

— Сколько уж раз наведывались к нам незваные гости, Юсси! То Мустасласски с конницею пять зим назад нагрянул, то раппари карьяльские налетят да пожгут всё… То свои же nihti да huovi в поисках наживы наведаются… От Арвиди Тавасти мы разорения больше, чем от вейводит венетских видели!

___________________________________________
Хейкки говорит о набеге князя Мстиславского 1592 г. после отступления русских от Выборга.


Бывало, что и в лесу, и в оврагах, и на островках болотных скрываться неделями приходилось. Да только грабить-то у нас нечего. Живыми остались — и то уж хвала Создателю. Сам знаешь, испокон веков так и саволаксет, и карьялайсет, и веналайнены живут в пограничье!

На шведскую же сторону нам уходить, так это, почитай, всё хозяйство бросать и начинать сызнова! Риттара с лошадью содержать разве да в право рялсси перейти было? Так никак покуда нужда не даёт! Лошадь пахарю для бороны нужнее...

Сам посуди! Кабы могли люди запросто эдак-то в свободные от податей право рялсси переходить и от каждого дома по доброму всаднику королевскому воинству выставлять, то все бы вокруг одни кнаапы да аатели давно уже стали! Кто бы тогда всю эту ораву кормил?

Вот мог бы, к примеру, я тебя содержать с твоей лошадью — ты ведь известным риттарем слыл прежде… Так ныне и сам в бегах и немилости, какая уж теперь тебе служба, того и гляди, повесят!

Юхан в ответ только хмыкнул и согласно кивнул.

— Правители веняйстен всем тем, кто на земле Лаатоккской Карьялы при них так же готов на пашне трудиться, целый десяток лет бесподатной жизни дать обещают! Сам Пориис Коттуно, говорят, повелел так. И карьялайсет, и саволаксет веры евангелической, латисси, — всех милость его коснётся!

С тех пор как королевские люди из Кякисалми по погостам весть возгласили, что мы с добром всем в Швецию снова переселяться можем, многие у нас с мест насиженных порешили не сниматься! А из карьялайненов так уж и подавно! Сам знаешь: лучше рябчик в кулаке, чем десять на ветке. Хоть и боязно, конечно, что прежние хозяева вернутся, а то и за прошлые обиды мстить захотят нам.

— Ну, а ты что же, Хейкки? На слово готов верить? Слова рюсса — это пули и стрелы их…

— Почему нет? Не всё же нам воевать с ними! Ведь ещё старики говорили: «Parempi laiha sovinto kuin lihava riita!» — Лучше тощий мир, чем жирная ссора!

Да и лыжи навострить никогда не поздно… Всяко лучше, чем на шведской стороне крепостной налог на лагеря в замках и чрезвычайные сборы, введённые Флемингом, платить сверх меры да подводную повинность исполнять. Мою недоимку на железный налог там-то сразу припомнят!

— Вот тут ты прав, братец, с этим уж не поспоришь. Эх! Кабы не разбили нас huovi Флеминга в битвах, всё могло по-иному сложиться!

— Voi ei, могло ли, Юхо? Ну, сел бы на престол шведский твой Каарле-херттуа вместо племяша своего, Сигизмунда польского… Ну, назначил другого наместника вместо Флеминга. Тут же нашлось бы у знати ярмо новое, чтобы крестьянам на шею повесить!

Граница, говоришь? Что граница… Где она, кто её видит? Ограда какая или стена это? А может, ров неприступный? Нет ничего! Те же реки, леса и пажити. Мало ли, что умники у себя там в книгах писцовых напишут! Ну, поставят они камни граничные, rajakivet. Всего-то? Тясся он науру!

Неужто нам запретить кто-то сможет за них на другую сторону переходить?! Да вовек не бывать такому! На каждой вирсте стрельцов всё одно не поставят.

— Дядя Хейкки! А там, на восток, что? — махнув рукой в направлении Лаатокки, перебил догнавший отца и дядю Пааво Юхонпойка.

— На восток, племянничек, речка ещё одна, Катсланоткон-ойя, а за нею болота два простираются… Тёкаттисуо к югу — и Няахойнсуо к северу. Из них начало и ручей тот берёт, через который вы под холмистой грядой переправлялись. Морошки, брусники да клюквы не счесть там в летнюю пору! Ух! В болотах этих мы ту железную руду — verikivi, и добываем.

Ведя свою непринуждённую беседу, путники поравнялись тем временем с небольшим озерцом, всё ещё покрытым тонкой корочкой льда.

— А вот я что ещё думаю, Юсси... — на ходу мечтал Хейкки. — Соседи-то наши ждут обычно, когда вода в ближайших к ним озерцах по весне спадёт, а под нею илистое дно обнажится. Его под посев и используют, ведь земля такая плодородная самая.

Но что если, скажем, от этого пруда хотя бы, Aliskan-lampi, самим отвести воду? Или Алискан-ойя по руслу иному направить… Ну, как бобры, плотину когда устраивают. А обмелевший участок с илом тоже пустить под пашню… Каково? Лесов-то для пожега не напасёшься эдак в округе… Раньше четырёх-пяти лет на прежнее поле и не вернуться. Землица пахотная урожай каждый год уродить ведь не может. А тут столько жирной земли-мааперя под водою сокрыто!

— К чему мелочиться, veli? — Юхан рассмеялся, похлопав младшего по плечу. — Созови все артели да и спустите разом всю воду из Сувантоярви! С такой пашни всю округу-maakunta хлебами, как Йеесус накормить можно!

— Скажешь тоже, Сувантоярви… Это ж какую протоку сквозь камни прорыть там пришлось бы?..


ЗАМОК В ОСАДЕ

Полгода со дня кончины риксмарска Класа Флеминга, как пребывает в трауре Або Слотт — древняя крепость в устье реки Ауры при впадении своём в Скаргордсхавет — Архипелагово море.

Давно золотые времена балов, пиров и карнавалов в реку Гьёлль* канули! Уныние и тоска поселились отныне в дворцовых покоях старого замка, Королевском зале Юхана-херттуа, Нуннакаппели и кирхе Стуре.

Ещё более печален, кажется, стал даже лик вырезанной из дерева Святой Бригитты, перенесённой в Або из церкви на острове Науво, шведском Сторландете.

__________________________________________
*Скандинавский аналог Леты — река, текущая у самых врат загробного мира Хельхейма.


Все обитатели цитадели мрачны и неразговорчивы сделались ныне — солдаты в казармах-кнектстугах, пекари, повара и прачки, оружейники, кузнецы и сапожники в новом форте.

Не слышно более смеха и солёных шуток в мастерских и конюшнях, сауне-басту и пивоварне-брюггхусе. Сладкоголосые менестрели-сонгаре не услаждают более слух гостей Або Слотта своими рыцарскими и сказочными балладами.

Да что там говорить, когда даже на Рыночной площади Сууртори в самом Або былую игру шведских музыкантов-спельманов на их никельхарпорах* и скрипках-fiddle не слышно стало!

_______________________________________
*Старинный шведский народный смычковый инструмент — «клавишная арфа», подобие скрипки.


И в один из двух самых великих дней в жизни Або — «Летний Генрих», Frimarknad — летнюю ярмарку, что на финский Юханнус всегда выпадает, когда Ярмарочный мир-marknadsfred провозглашался, а в порт Або немецкие, голландские и шведские торговые суда с солью, тканями, специями и вином заходили, не стучали этим летом деревянные башмаки танцоров на площади и прямо на столах таверн-крогов под визг йоухикко и волынок. А ведь в былые времена и епископские запреты дьявольских искушений этих и непристойных кружений, когда мужчины и женщины слишком близко телами греховно соприкасаются, люду простому нипочём были! Также шуты и акробаты не показывают зевакам перед ратушей свои замысловатые фокусы. И одинокие рунопевцы не перебирают более заскорузлыми пальцами жильные струны кантеле.

Кажется, даже чёрные дрозды в королевской роще на острове Рунсала* умолкли навеки вместе с канувшими в небытие рыцарскими турнирами.

___________________________________________
*Шведское название финского Руиссало. Королевские охотничьи угодья на одноимённом острове в устье реки Ауры, загородная резиденция коменданта Або Слотта.


Как и предполагал слоттсловен, вдову риксмарска Класа Флеминга обнаружил он вскоре в Нуннакапелли, некогда для королевы-католички Катарины Ягеллоники предназначенной. Здесь, по соседству с главной капеллой замка, где гроб с телом марски был выставлен, могла безутешная вдова в уединении о душе супруга молиться.

Своды капеллы  нарисованные золотом звёзды на тёмно-синем фоне украшали, а в стенах не было окон, свет через которые мог бы дерзновенно  благоговейный сумрак нарушить, способствующий погружению баронэссы в молитвенные размышления.

— Фрихерринна Эбба… — верный слуга и рыцарь почтительно преклонил колено.

— Встаньте, друг мой… Не будем утруждать себя формальностями. Ведь и мой покойный супруг, вы знаете, не обременял ими ни себя, ни тех, кто был ему предан. Говорите, какие ещё горести и напасти от моего кузена следует ожидать нам в скорое время?

«Друг мой»! У хозяина поместья Бринккала, что на острове Какскерта близ Або, невольно при словах этих, сказанных мягким бархатистым голосом, спазм сдавил горло.

Сколько раз — ещё с той давней поры, когда довелось ему служить заместителем Класа Флеминга как бефэльнингсмана — командующего Выборгслоттом, слышал он их от его милости!

Вопреки злоязыкому мнению недругов о суровом нраве, грубости и жестокости марски к своим подчинённым, все они искренне любили и уважали своего предводителя.

— Боюсь я, сударыня, известия мои весьма огорчительны и безрадостны! Двоюродный брат ваш с войском своим второго дня совершил высадку с моря, захватив гавань... Корабли его руслом Аурафлод прошли, до моста продвинувшись, что от старой Рыночной площади возле Абоской кирхи на западный берег, в квартал Анинкайнен-Aninkais тянется.

Весь город, защищать который малым числом мы не в силах, в руках солдат Карла теперь оказался. Из башен замковых видно, как с суши и воды по нам пушки стрелять готовятся!

В пору, когда восточный форт вкруг внутреннего двора-Эсилинны строился, то более об угрозе от Рюсланда думать, видимо, приходилось, оттого и орудийная башня прежде всего восточные врата защищает. Северная же часть, кроме стен глухих, рва да редутов — ничем неприкрыта!

Сам кузен ваш в моём собственном доме Бринккала ставку-hefvenkvarter себе устроил. Немудрено! Ведь каменный дом этот наикрасивейший в Або...

Бефэльхаваре вздохнул печально.

— Отправленные нами посыльные к Арвиду Столарму, назначенному волею короля Сигизмунда по просьбе вашей и прочих дворян Остерланда командующим армией и статхолларе вместо супруга вашего, а также в Нюслотт и Выборг за подкреплением, будто бы в воду канули. Да и дороги все ныне людьми герцога перерезаны… И Пэр Повелссон Юустен с Иваром Арвидссоном далеко слишком, в Кексхольме на Альдоге…Помощи ждать неоткуда! Если не подойдёт Арвид Столарм с пушками и кавалерией, не устоять замку!

— А нет ли более сведений о том, кто в последние минуты жизни подле супруга моего был, об Эрике Олссоне?

— Увы, — сокрушённо покачал головой Ханс Эрикссон. — В середине лета ещё, в июле, как знаете вы, убыл славный сей рыцарь морем во владение своё Корсхольм в Остроботнии... С тех пор ни слуху, ни духу о нём больше не было!

Конечно же, временному коменданту Або Слотта невдомёк было, что по прибытии своём в Мустасаари, сторонником герцога Карла прикинувшись, хитрован Эрик Олссон прямиком к воути Похьянмаа явился, который после бегства Исраэля Лауринпойки был фогтом назначен — Ханну Ханунпойке Эртелю из Мониккалы. Тому самому бефэльхаваре, что в Северную Похьянмаа на помощь дубинщикам Ханну Кранкки был отправлен.

Ведь хоть и разбил Флеминг армию крестьян при Сантавуори, но сил для зачистки всего севера от изменников слишком у него мало было!

Спустя год, тайным сторонником Сигизмунда всегда оставаясь, сговорился он с Пьетари Гумсе — сыном торговца землёй и судьи Яакко Геета из дома Икола в Илмайоки. Действуя заодно, самого Ханну Ханнунпойку они пленили коварно — и вместе с перехваченным у посланца Каарле-херттуа письмом морем к королю Сигизмунду отправились. Назад же в Остерланд Олссон не вернулся больше и надолго следы его затерялись. Беднягу же Ханнунпойku лишь три года спустя из плена вызволили, когда Вирумаа-Эстляндия, где тот в цепях содержался, сдалась Карлу.

— Что ж, — вскинула голову баронесса. — Встретим кузена моего во всеоружии, как если бы сам супруг мой по-прежнему был с нами и обороной крепости командовал!..

— Прискорбно говорить вам это, но солдаты в крепости ропщут и не желают сражаться, фрихерринна. «Осады такими силами нам не выдержать», — говорят они. Командующий бефэльхаваре Бенгт Сёфрингссон доносит из восточного форта, что с большим трудом угрозами и посулами удаётся ему покуда людей на стенах удерживать. Иные готовы уж и ворота распахнуть перед Карлом. Весьма недовольны и тем многие, что вопреки обещаниям покойного супруга вашего, да упокоит Господь его душу, до сих не получили они должного вознаграждения за разгром мятежников в Остроботнии. Ведь удостоить их поместий и фрельса вы сами, min fru Эбба, прошу простить мою дерзость, своею властью не можете… Герцог же Карл всем, кто к нему присоединится, это немедля дать обещает!

— Уверена я, что тем, кто в трудный сей час решимость и твёрдость проявит, Арвид Столарм собственноручно по прибытии своём в Або освобождение от налогов и «Adelsbevis»* подпишет!

__________________________________________
*Дворянское свидетельство


— Но Столарм неизвестно, где ныне, в то время, как войска Карла уже у ворот... Ещё поговаривают…

Ханс Эрикссон умолк, будто не в силах произнести нечто ужасное.

— Так что же ещё говорят они?

— Язык мой отказывается гнусные измышления повторять эти, способные сердце вам ранить…

— ?..

— Сплетники среди солдат, коих я сразу высечь приказал нещадно, шептались, будто бы господин наш Клас Флеминг не умер вовсе, а бросив страну и вас, в Польшу, ко двору Его Величества Сигизмунда бежал позорно… В гробу же ныне не прах Флеминга упокоится, а золото и серебро спрятаны.

Лёгкая печальная улыбка коснулась губ фру Эббы.

— Чем же вы думали огорчить меня, друг мой? Более всех желала бы я, чтобы слухи эти правдою оказались! Да и полный золота гроб пришёлся бы теперь весьма кстати… Но увы. Увы! Ничего-то в нём нет, кроме хладного трупа несчастного моего супруга… Откройте и убедитесь сами. Что ж! Раз не осталось в замке мужчин, способных защитить его, соберите всех женщин в Королевской зале. Пусть вооружатся, чем могут. Ножи для разделки, топоры и вилы — всё в дело сгодится! Раздайте им арбалеты — любая женщина Або Слотта с этим оружием совладает. Я сама поведу их! Вместо тех жалких трусов займут они места у бойниц в боевых проходах-вэргхонгах... Но нет ли у вас для меня и дочерей моих подходящих для нас доспехов, друг мой?

— Ещё с тех времён, когда в Або Слотте блаженной памяти король наш Юхан жил, в ту пору — регент и герцог, рустнинги-латы пажей в оружейной хранятся. Думаю, можно средь них подобрать и вам по размеру… Однако же, фрихерринна, полагаю, нужды женщин к бойницам всё-таки нет ставить… Быть может, одно ваше слово подействует отрезвляюще на этих бездельников и смутьянов.

Когда из ворот, внутрь цитадели-Пяалинна ведущих, во двор восточного форта — Эсилинны, сама Эбба Густавсдоттер Стенбок в сопровождении дочерей вышла, солдаты от изумления онемели.

С пылающим взором и решительно поджатыми губами, в сверкающем латном нагруднике-кирасе с ниспадающими на наплечники-аксельплоты белокурыми локонами, перехваченными на лбу траурной лентой, фрихерринна ничуть не походила на прежнюю тихую и улыбчивую домохозяйку, вечно сокрытую в тени величия знаменитого своего мужа.

Рыцарский красно-золотой плащ цветов Дома Флемингов, застёгнутый на груди серебряной фибулой, как знамя развевался на ветру за спиной баронессы, подобно лёгкому мазку кисти живописца на полотне, довершая образ Девы Щита времён древних викингов.

Речь же фру Эббы столь пламенной и вдохновляющей была, а вид следующих по пятам дочерей — во главе целой вереницы других женщин замка с топорами и скалками в руках так внушителен, что солдатам ничего не оставалось, как только устыдиться своего малодушия.

— Позорники! — насмехались над ними разъярённые финские демоницы в своих красно-синих юбках-вюотарохаме и полосатых передниках. — Хяийют вайвайсет!* Не будем вам стирать и готовить! Больше ни глотка олута у нас не получите! Да и про ласки наши позабыть можете, покуда кровью своей право получить это всё не заслужите!

И они смеялись.

______________________________________
*Трусы несчастные (старофинск.)


В тот миг, когда эйфория защитников замка, казалось, своего апогея достигла, часовой с надвратной башни закричал:

— Всадники! Парламентёры! Переговорщики от герцога едут…


РАССКАЗ ХЕЙККИ

— Давным-давно — задолго ещё до того, как Аличчи кюля нами Алиской зваться стала, а места здешние девственные леса сплошь покрывали с болотными топями, все хотели землёю вокруг Лаатокки завладеть!

Сходились тогда у берегов озера полки разноплеменные в сечах кровавых. То одни верх, бывает, возьмут, то другие…

Как-то средь ночи, прокравшись неслышно, на становище у ручья под грядою лесистой враги накинулись.

Кто уж там на кого нападал, про то теперь не дознаться. Никому то не ведомо!Заметались испуганно люди. Кто лук свой во мраке нашарить пытался, кто щитом заслониться, кто, как слепой, топором махал во все стороны. Но невидимая смерть повсюду подстерегала. Один за другим падали замертво тела изрубленные. В ужасе и смятении бросились бежать они было. Да впотьмах в болото лишь угодили. Так и потонули в нём все до единого!

С тех пор название проклятого этого места рунами* на родовых камнях-syntykivet как «Даути нотт», «Ночная смерть», было выбито. Иные, однако, говаривали, что руны на самом деле «Даути нид» означали — позорную смерть то бишь. Самое страшное, что может с викингом приключиться, когда обесчещенная душа в Хельхейм отправляется, а не в Вальхаллу, в чертоги Одина.

_____________________________________
*Младшим футарком (древнесканд.)


Тевтонцы те руны древние как «Toten nacht» прочитали.  Веняйсет из Ноукоротта, что землями овладели теми, по созвучию Студеницей нарекли их. Тут и озерцо как раз ключевое — студеница, оказалось. Пришельцы-tulleet же, саволаксет, века спустя на свой лад в Дудените переиначили. Будто вода из чаши в чашу слова из одной речи в другую перетекают.

— Да взять вот хотя бы заквашенные наши сливки hapankerma — разводя руками, восклицал Хейкки. — Что веняйсет сметаною называют…

Всякой хозяйке у нас известно, что у так только про те говорят, в которых жира не слишком много. А если уж пожирней да погуще, чем hapankerma, так это по-шведски «smeta na» — то, что «не размазать» то бишь, как раз зовётся! От нас слово то к ним и попало... Да только всё теперь, что сливок жирнее, но масла не гуще, у них так сметаною и зовётся. И то сметана, и это. Kelluva nauru! Курам на смех!

Юхан только и успевал льющиеся от смеха из глаз слёзы вытирать рукавами.

— Так может, наоборот, слово это пришло к нам от веняйстен, а не от шведов вовсе?

— Скажи ещё, что луапотти из бересты наши от них к нам попали! А веняйсет ведь их у нас плести научились! До той поры же так босы и бегали, будто звери лесные. Сами-то они из лыка их вяжут, которое в первой же болотине насквозь промокает.

— Нет, брат, а кюлпю? Все веняйсет детишек своих чумазых в печках-uuni как мыли извека, так по сей день моют. Кюлпютупу ж если видят, то с ужасом, будто на пятси — горнило адово зраки таращат! Только подумать — старухи-знахарки их младенцев прямо в натопленную печь на лопате, будто пирог, сажают!

Только тсаари венетские, сказывают, для омовения и ублажения чресл ещё мыльни-кюлпю себе заводить взялись. И приближённым великую честь даруют, с собой вместе мыться в них назначая.

Бояре же, pajarit, так те и вовсе для забав греховных с холопками и утех плотских вместо кюлпю какие-то, прости Господи, епани в хоромах устраивают! Тьфу, пакость! — Хейкки в сердцах даже ногой топнул.

Пока, слушая брата, Юсси от смеха покатывался, сыновья Крэилла от удивления и рты пораскрывали.

— Но ты послушай-ка, Юхо, что дальше было!

Прошлой весною табуном целым знатная компания сюда заявилась — комиссия межевая! Описание новой границы делать.

С ландтмятаре, межевщиками королевскими, из Тукхолма да разными персонами из Ноукоротта и московииттат важными.

Сам Матти Лауринпойка — Маттс Ларссон Круус из Харвиала, что Вийпуринлинна командовал, тоже там был среди прочих.

— В пертти к нам нос свой засунул было да, видно, побрезговал на постой становиться. Ещё и пахучей до невозможности, будто бобровая струя — majavanhausta, водицей вокруг побрызгал и белым платом давай нос прикрывать. Фу ты, ну ты! Куда там нам со свинским-то рылом, sian kurkkuun saakka.

— Шатры свои гости незваные на aropelto поставили к Алискан-ойя ближе, поросшей кустарником пустоши. Ну и давай тут расхаживать всюду, мерить, записывать и меж собой препираться. А сами всё в книжки да свитки подглядывают, будто сверяются с чем-то. Меня Матти Лауринпойка к себе провожатым за два серебряных далера нанял.

— Ого! Voi herranen aika! — не удержавшись, вскинул брови от удивления Юхан.

— Вот я и сам так же с открытым ртом и круглыми глазами стоял перед Круусом. У него-то самого, знать, серебра этого, что навоза, rahaa kuin lantaa. Я же теперь и весь годовой долг свой мог воути выплатить в Кякисалми. Мысли в голове так и завертелись сразу. То ли мне, думаю, мешок отборного зерна купить или пару коз дойных, то ли пару топоров добротных иль сошников для сохи? А может, тёплый суконный кафтан справить или прочные кожаные сапоги купить... Вот, Юхо, что нежданное богатство с человеком делает! Вроде и есть оно, а что делать с ним — сам не знаешь. И то надо, и этого хочется — голова идёт кругом!

Подивился я было — и на что они к нам пожаловали, коли граница всё равно по Сайянйоки близ Рауту проходить будет?Ну-да, людям королевским оно виднее, конечно. Не указывать же им, где их место? Да ещё и деньжища от Крууса получил такие. То на одно, то на другое мне пальцами давай тыкать:

— А там что? А сям? А называется как?

Про нашу деревню вот всё допытывались… Моя, говорю им, моя земля это! Поле Хейкки — Хейкинпелто! Что непонятного? Деревня же — Алиска называется.

Перьями гусиными помахали, под мурмолками в головах почесали, и что-то там у себя карябают на бумаге... Потом, слышу, опять спорить начали.

Шведы «Тутените» всё повторяют. А московииттат на своё упирают: нет, мол, Стутенитса! И перстами в какие-то листки пожелтевшие нашим указывают. Мол, в них так ещё за сто лет до нас было написано! Ну, ровно, что дети малые. Даром, что в шубах собольих да шапках куньих. Под ними всё одно — болваны болванами!

— Да Бог бы с нею, Тутенитсой!

Ты представляешь, Юхо, что эти книжники чёртовы ещё удумали сделать?!

Хейкинпелто моё в Hiekkapelto — Песчаное поле переиначили! Да так и записали себе на бумаге! Ну, каково?! Jumalauta!

Я грамотке-то, слава Богу, и сам мало-мальски у того отшельника-попа из Раасули выучился, что прежде в Konevitsan luostari, Коневской обители на Кононсаари монашествовал, покуда шведы не разорили там всё да не порушили. Псалтирь теперь могу сам и омалла киелелля — по-нашему, и slaaviksi, читать даже!

Стал было я Матти Лауринпойке на то печаль свою изливать. Да он отмахнулся от меня только, как от мухи назойливой.

— Дурак ты, говорит, Хенрик Стаффанссон! Здесь коронные дела решаются, а ты о названии пустоши какой-то печёшься! Которая, вдобавок, тебе, оказывается, и не принадлежит вовсе. Лучше о недоимке бы своей думал и долге перед короной. Мол, за то с тебя перед фогтом Кексхолма спросить бы стоило по всей строгости. Не до того просто нынче. Ну, каково?

А может, и впрямь я дурак, а, Юсси? Держал бы язык за зубами лучше...


ПАДЕНИЕ АБО СЛОТТА

— Проклятье! Фёрбаннельсе! Дьявулен! — Карл был вне себя от только что полученных им известий. — Похоже, кузина моя нарочно задумала эту хитрость, навязав мне заведомо постыдное и всякой рыцарскои доблести лишённое сражение с прачками её и кухарками! Узнаю эти извечные бабские коварство и ухищрения. Достойная вдовушка козлинобородого прохвоста Флеминга! На весь свет вздумала ославить меня, как того, кто с женщиной переговоры о мире вёл!..

После того, как Клас Эрикссон Флеминг в Похья скончался, пришло сообщение в Стокгольм из Польши от короля Сигизмунда, коим дяде его, принцу Карлу, отказывалось в признании его регентом Остерланда.

Сигизмунд понимал прекрасно, что дядюшка-то  к рукам всю Швецию прибрать хочет, частью которой и Восточные земли с  могучими крепостями её и в сражениях испытанной армией также являлись. Дабы не дать сородичу таким лакомым куском пирога завладеть, король в Польше на хитрость решился, Карлу позволив только Стокгольмом править. Сам же для Остерланда наместников-статхолларе назначать начал. 

Раздосадованный герцог в сердцах об отставке своей и как регента Швеции объявил немедля. Втуне надеясь ещё, что король и риксдаг в Стокгольме его умолять станут вернуться!

Но Сигизмунд на попятную идти и не думал! Отставку дядюшки принял — и всю власть над Швецией в своё отсутствие повелел на Тайный Совет возложить.

Но не таков же и Карл был, чтобы так просто сдаваться! Вознамерился тогда он собственный — послушный воле его риксдаг созвать в Арбуге. Тогда как Сигизмунд ещё после коронации своей, как короля Швеции, за три года до этого соответствующий реглеринг издал, созыв риксдагов без его королевского согласия запрещавший!

Из всех же членов Тайного Совета в Арбуг всего лишь один Клас Бильке явился. Герцог рвал и метал в гневе! Но это не помешало тому, чтобы вопреки воле короля риксдаг Карла верховным правителем-регентом всей Швеции — риксфёрестондаре, провозгласил.

— Что ж, теперь-то истинные намерения младшего из сыновей Густава Васы яснее нам ясного! — восклицали насмерть перепуганные советники. — Так вот, оказывается, что задумал коварный герцог Сёдерманландский! Не иначе, как вознамерился самого короля свергнуть и открытый мятеж затеять, чтобы престолом завладеть шведским!

Когда тем из них, кто на риксдаг в Арбуге не явился, Карл суровыми карами пригрозил, два брата Эббы — Эрик Густавссон и Арвид Густавссон Стенбок, а с ними Эрик Спарре, Эрик Браге и Стэн Банер немедленно к Сигизмунду бежали.

Случилось то, чего так давно риксдаг опасался в Стокгольме, отказывая Карлу год назад в отправке войск в Остерланд!

Инбёрдескриг — гражданская война — теперь и в самой Швеции заполыхала.

В короткое время войска Карла самые могучие замки в Швеции, к северу и западу от Ботнискавикен заняли. В одном лишь Финланде Або Слотт, вдовой Класа Флеминга — Эббой Густавсдоттер управляемый, воле герцога не желал подчиняться и верным королю Сигизмунду оставался. А с Або вместе и Тавастегус, и Нюслотт, и Выборг сигизмундистам принадлежали.

Подчинив власти своей всю Швецию от Норрланда до Готланда, бросил эскадру Карл к берегам Остерланда, захватив и Аландские острова по дороге, что во владении вдовствующей королевы Катарины были, родной сестры Эббы Стенбок.

«Падёт Або, так Выборг, Тавастегус и Нюслотт сами мне в ноги поклонятся! — пылая яростью, размышлял Карл. — А нет, так силой оружия шведского Сатакунту, Нюланд, Карелен, Саволакс и Тавастланд покориться заставлю!»

— Пушки к бою готовы, ваше высочество. Прикажете открыть огонь по замку?

— Женщин из пушек расстреливать тоже невелика честь для меня, как принца и регента… Дайте по окнам в башнях залп! Чтоб ни единого витража, стекла и даже пузыря бычьего целого не осталось бы в Цитадели... Нагоним страху на этих, возомнивших о себе, сучек Флеминга! Припугнём их, но не слишком серьёзно. А там поглядим, надолго ль запала им хватит замок удерживать…

Содрогнулись от ударов тяжёлых ядер из корабельных пушек Карла, часть из которых на сушу перенести успели, древние стены Або Слотта. Посыпались на головы осаждённых обломки деревянных перекрытий, камней и кирпичное крошево.

— Саатана! — отплёвываясь от набившейся в рты белесоватой взвеси, облаком поднявшейся от растревоженных ударами литых ядер глыб известняка из Готланда, бранились солдаты-слотткнектеры внутри Эсилинны.

Лошади испуганно ржали и метались, грозя разнести коновязь в щепки. Кто-то, оглушённый грохотом, выбежав во внутренний двор и обхватив голову руками, тряс теперь ею, будто вылезшая из воды собака, пытаясь избавиться от звона в напрочь заложенных ушах.

Из круглой орудийной башни в северо-восточном углу форта в ответ по осаждающим практически наугад огрызнулись огнём пушки Або Слотта. Также залп и те пушки дали, что перед рвом на реданах и фасах вдоль северной и южной стен стояли. Но из-за плохого обзора вреда войскам Карла не причинили.

— Следует нам вылазку предпринять и верхами пред людьми герцога у подножия холма Каколы промчаться, дабы точнее их порядки разведать! — воскликнул Микаэль Мунк, заместитель командующего замком Ханса Эрикссона из Бринкалы, а в скором будущем — и сам на недолгое время бефэльнингсман Або Слотта и округа Або.

Владелец поместья Нухьяла в приходе Вемо, сын судебного пристава Пофвела Андерссона из Хуовари, ещё блаженной памяти королём Юханом за службу свою при командующем Хенрике Классоне Хорне посвящён был в рыцари.

Среди всеобщей суматохи, вызванной обстрелом, сей бефэльхаваре один из немногих ни капли мужества и самообладания своих не утратил.

— Седлайте коней! Открывайте ворота! — отдавал Мунк приказы. — Я сам кавалерийский роте поведу за стены.

Несмотря на протесты баронессы, Ханс Эрикссон поспешил отвести её с дочерьми Карин, Хеблой и Маргарет обратно за толстые стены Главной Цитадели, опасаясь, что следом за обстрелом из пушек и штурм последует.

— Какое счастье, что хотя бы сын мой Йохан вместе с приёмышем нашим Олафом сейчас в Польше и мальчики не подвергаются смертельной опасности вместе с нами!.. — на ходу думала Эбба.

Несчастная, несчастная женщина! Бедная мать! Знать бы тогда ей, что два года спустя лишь головы сыновей её, как и прочих дворян, верность королю сохранивших, падут в устроенной Карлом резне, «Кровавой парилкой» названной, в Або на рыночной площади Сууртори пред Ратушей...

Когда сдавшихся на милость его хёфвидсманов он, слово своё нарушив, суду  подверг и в десятый день — tionde november, в год 1599 жестокой смерти предал!…

Как только пыль и дымовая завеса от ударов ядер рассеялись, Бенгт Сёфрингссон заключённых приказал назад в подземелье отвести.

— Заприте их там, пока не удумали прямо в тылу у нас бунт устроить!

Услышав это, Ханну Кранкка ухмыльнулся и обменялся многозначительными взглядами со своими товарищами.

Наполняя камнями, песком и щебнем и таская на земляные укрепления за стенами большие корзины, прислушивался он внимательно, о чём меж собою солдаты толкуют.

— Где это видано, полгода без жалованья и отлучек среди этих постылых стен — на солонине, репе и ячменной каше сидеть! Хоть бы поохотиться в Руиссало да порыбачить за пределами замка в Аурайоки дали...

— Или на Сууртори сходить! Смерть просто, как хочется кровянки-веримаккара с чесночком пожевать…

— Так без единого эре за поясом не больно и на рынке что купишь! Кто ж нашему брату-нихти из горожан в долг давать будет?!

— А ради чего всё?! Только чтобы фрихерринна Эбба в Суоми здесь свою власть в утвердила, будто взаправду надеется, что король регентство ей доверит…

— У самих-то господ хёфвидсманов во дворце Пяаллинна столы, говорят, от яств ломятся да вина из Рански-Франции из подвалов замка рекой…

Улучив момент, как бы невзначай остановился Кранкка подле ворчунов-маанихти с хмурыми лицами.

— Слушаю я вас, парни, и диву даюсь, как это такие бравые вояки, которые и с рюссами бились отважно, и смерти не раз в глаза смотрели, ныне позволяют собой какой-то бабёнке командовать и под дудку-pilli её, будто ярмарочные шуты, пляшут? Неужто совсем гордости у сотамиехет не стало и всякая юбка парчовая ими теперь помыкать может, говоря куда идти им и что делать? За господской-то флейтой послушно бежать — iuosta toisen huilun perassa — понятное дело, всегда сподручнее! Умом своим и думать не надо. Да только, если флейта эта прямиком к погибели не ведёт... А туда ваша Эбба и приведёт вас, помяните моё слово, когда головы на плаху преклоните.

— Ну, ты говори да не заговаривайся! — огрызнулся один из нихти. Другие, однако, в ответ только хмурились и всё так же угрюмо молчали.

Перед тем, как в клетки свои вернуться, увидели узники распростёртое перед спуском в подземелье мёртвое тело старого Пентти Поутту.

— Отмучился, бедолага… — пробормотал Мартти Туомала.

— Он уже в царстве Отца нашего, — молитвенно сложил руки Тапани Хяннинен. — С Яакко Илккой и другими героями седлает сейчас коня в Воинстве Небесном, чтобы карающей дланью Каарле-херттуа обрушить гнев Господень на головы вероотступников,  королю-католику землю нашу предавших!

— Аминь! — склонили головы и прочие.

Спустя неделю или чуть больше, снова лязгнули тяжёлые засовы и заскрежетали ржавые цепи подъёмных решёток.

— Эй! Есть тут живые? — свет факела озарил рыжебородое лицо шведа в доспехе, который, сощурившись, пытался внутренности подземелья разглядеть. Заметив какое-то шевеление и покашливание в клетках, начал осторожно спускаться вниз по крутым ступеням, гремя связкой ключей на железном обруче.

— Какие вести принёс ты? — стали спрашивать пленники. — Стоит ли нам начинать молиться в ожидании казни? Или госпожа твоя, фрихерринна, решила вновь поразвлечь нас своей бледной немощью?

— Господин мой — герцог… Слава Господу, всевластный правитель Швеции ныне! Або Слотт пал! Эбба и Бенгт Сёфрингссон сами мира у нас запросили. Вдова Флеминга своими руками ключи от замка герцогу Карлу вручила. Солдаты её, говорят, в осаде сидеть устали и воевать отказались! Надежды же на подход войска Столарма окончательно рухнули. Бефэльнингсман Або Слотта Ханс Эрикссон и Бенгт Сёфрингссон ныне схвачены нами… Лишь Микаэлю Мунку с кавалеристами его и несколькими хёфвидсманами удалось ускользнуть незаметно. К Арвиду Столарму, полагать надо. Как перебежчики доносят, новый наместник-сигизмундист этот, про взятие Або как узнал нами, сразу силы свои вглубь страны увёл — от греха подальше…

Ныне же Его милость герцог кузину свою во дворце сам допрашивает! Прочих пленников на захваченные нами корабли в гавани грузят, дабы в Стокгольме в тюрьму заточить их.

Вас же всех выпустить велено, накормить, в баню отвести — басту, и лучшую одежду из замковой гардеробной-кледскаммары выдать! После же каждый у повелителя нашего, герцога Карла, достойное воздаяние за заслуги свои получит…


ЮХАН ОСТАЁТСЯ В АЛИСКЕ

— Все дороги после дождей размыло, piru vie! — выругался Хейкки, спрыгивая с волокуши-purilas и бросая поводья взмыленной лошадки старшему сыну Тахво. — Саатана! Проехать невозможно стало! Два раза по пути едва в грязи не увязли. На Лахтийоки ещё и мостки смыло, вброд пришлось переправляться. Койран сяа, непогодь собачья.

Юсси в одной nokkospaita — рубашке из крапивы с засученными рукавами, коловший дрова во дворе перед домом, поставил топор на колоду, положив локти на длинное топорище.

— Что нового из Кякисалми слыхать нынче, братец? Что в Остамо говорят на рынке?

— Шведы! Шведы ушли, Юхо! Как есть, все до единого! Уж больше месяца тому минуло, как даже след простыл. Арвиду Тавасту сам Сигизмунд приказал условия договора, что два года назад в Тяюссиня подписывали, незамедлительно, наконец, исполнить и крепость веняйстен передать. — Хейкки протянул руку, помогая вылезти из волокуши жене Майре, после чего вытащил из кузовка и взвалил на плечи увесистый тюк с покупками.

— Хей, Майре! Терве, Хейкки! Kuinkas te voitte? — Кати, жена Олли, прошла через двор с двумя деревянными бадьями-saavi в руках, до краёв наполненными водой. — Онко матка вясюттянют — уморились в пути-то? Кюлпютупа натоплена! Ступайте, отдохните с дороги! Веники берёзовые я в ушатом ведре-kiulu запарила.

— А Олли-то твой где сам? — спросила Майре Симонтютяр, помогая Хейкки стащить тюк с плеча возле дома.

— Олли с тремя парнями своими, средний ваш Паси, сыновья Юхо да брат его Матти третьего дня ещё за Алискан-пало в чащу отправились, на лося-hirvi охотиться.

— А правду ли, отец, старые охотники-карьялайсет сказывают, что лоси прежде летать умели? — Юрьё, младший из сыновей Хейкки, всего-то на пару лет младше Антти был. Но невольно замечал Юхан огромную разницу между этим мальчишкой, своим племянником, что совсем ещё ребёнком казался, и своим сыном, который из-за выпавших на долю его испытаний суровых настоящим воином стал и во многих битвах уже участвовал!

— Так говорят… — пожал плечами Хейкки. — Мол, рога лосиные не что иное это, как крылья окостеневшие, что прежде перепонками были, на коих древние пращуры их, перволоси, могли до макушек самых высоких деревьев подниматься, дабы в кронах себе пропитание находить. Смотри-ка, что я из Кякисалми привёз тебе!

— Глаза мальчишки загорелись, сделавшись круглыми от удивления и восторга, когда отец протянул ему незамысловатую глиняную игрушку — петушка-свистульку, kukkopilli.

Юсси припомнилось, как в такие же юные годы радовались его собственные сыновья своему первому настоящему ножу-вейтси или сделанному отцом арбалету с тяжёлыми боевыми болтами… Другие времена и игрушки у детей другие!

— А я вот от бабушки своей ещё в Вирмутйоки слышала, — подала голос Майре, — будто бы лоси от лошади и лесного оленя произошли. Оттого-то они и высокие, будто кони, а рога им от оленей достались!

Да недолго лошадь с оленем одной парой жили... Когда стада оленьи кочевать на Север отправились, то и этот petollinen petturi, изменник коварный, лошадку свою бросил и ушёл с ними вместе. Олениху там встретил, а семью позабыл прежнюю.

Детёныш, который у лошади-то от оленя того народился, поначалу себя жеребёнком считал… А уж как рога у него расти начали, другие жеребята в табуне над ним потешаться принялись. Откуда, мол, урод такой среди нас взялся?

Расстроился бедняжка и давай головою с разбегу о скалы биться и о кору деревьев тереться, чтобы рога, значит, сбросить.

Скинуть-то он их скинул, только весной они ещё больше прежних выросли. Да такие разлапистые и огромные, будто ударами о гранит-рапакиви расплющенные.

С тех самых пор лоси все так и живут одиночками и каждую осень рога с себя сбрасывают.

— Эге, так вот откуда и у людей рога наставлять повелось! — воскликнул Хейкки. — Только мы так всё больше про неверных жёнушек говорим, будто это они своим оленям рога наставляют. А на самом-то деле оно вон как было!

— Оленем не надо быть, тогда и рога на голове не вырастут! — хмыкнула Кати.

— И то верно, кялю!*

Мужчины расхохотались.

______________________________________
*Невестка, жена брата (финс.)


Выйдя, наконец, из парной-кюлпю, где Майре и Кати как следует отхлестали мужчин берёзовыми вениками-vastaa, братья в одних длиннополых рубахах пристроились на широком бревенчатом приступе подле крылечка с высоким, по здешнему обычаю, порогом — чтобы нечистая сила в дом не прокралась! Кормившая грудью ребёнка Мартта из Анттолы сразу перебралась в прохладную тень распахнутых сеней-porstua, от мужских глаз укрывшись.

— С самого ещё хейнякуу-июля, обозы на Вийпури вереницами целыми по Карьялантие шли! Липпуе пехоты-йялкявяки покидали крепость… Только Пьетари Юустен со своим ратсулиппу в Кякисалми ещё оставался, — продолжил давешний разговор Хейкки.— В третий же день сюускуу* в Корелу, как веняйсет Кякисалми называют, войско вошло стрелецкое.

______________________________________
*3 сентября 1597 года


— Прежние хозяева, говорят, напоследок такой пир-juhla им закатили, что пайарит с Арвидом Тавастом, коронными фогтами Андерсом Эрикссоном и Хансом Ларссоном, что тьяккит-дьякам ключи от амбаров и маргиналии с недоимками с карьяльских погостов передавал, будто с сердечными друзьями-пайтаюстювят, которые и рубаху одну готовы делить, обнимались и песни горланили. То-то вверх дном всё пошло — mullin mallin!

Только стрельцы, вот, бреннвина да олута крепкого опившись, длинноволосых и безбородых шведов стали за девок вдруг принимать! И ну своими усищами в разных местах щекотать их! Одних ниже спины лапали, а других, кто лыка уж совсем не вязал — umpihumalassa ollut, и на сеновал-lato тащить было начали…

— И чем же закончилось всё? — Юсси уже просто покатывался со смеху: «Узнаю, узнаю младшего братца!»

— Да кто же то ведает! Осенние ночи темны на Лаатокке! Но Ийвара Арвидинпойку так в обнимку с пятью стрельцами, говорят, поутру в чём мать родила и нашли в амбаре…

Когда же из Кякисалми все выехали, многие видели, как Арвид Таваст с Маттсом Ларссоном, Матти Лауринпойкою нашим, жестокую драку затеяли. Что два петуха, только перья летели!

— Драку? Как? Быть не может!

— Ей-богу, провалиться мне на этом месте, voi jukra!

— Что же не поделили королевский комиссар пограничный и наместник Арвид Хенрикссон?

— Рассказывают, будто Таваст так напился, что стал у Крууса ключи от Вийпури себе требовать. Мол, я там теперь по королевскому приказу линнанпяалликё буду. А Матти Лауринпойка ему и кукиш под нос сунул, накося, говорит, выкуси, а не Вийпуринлинна тебе! Еле Кёттик Пинкке из Олавинлинны, который лен к сдаче по своим книгам-регистратурам готовил, растащил их. Чуть не поубивали друг друга!

— Ох, Хейкки! — едва отдышавшись, вымолвил Юсси. — Я-то ведь до пор благодарности Господу преисполнен, что про нас и гнездо наше здешнее Пьетари Юустен не проведал! Больно крепко мы задницу надрали тогда ему в Койккале!

— Неспроста же говорил я тебе, братец, что как примешь ты крещение в вере истинной, так и Господь тебя попечением своим не оставит! Сам теперь видишь, что не зря мы с тобою к отшельнику тому с Кононсаари, монаху-pappi, наведались в лесное его убежище и в вере креккской тебя окрестили.

Юустен-то, он кого разыскивал? Юхана Тахвонпойку! А на Ийвана Крэилла, Степпана сына, никто и подумать не мог бы… Карьялайнен ты, своеземец может из местных! А то и вовсе из веняйстен. Мало ли их по Кексхольмскому лану после перемирия обретается... Ныне-то уж и монаху прятаться боле не нужно. Гляди, ещё arkkimandriitta теперь станет в Раасули!

Вот ты думаешь, это я тебя надоумил. А на самом-то деле — Господь так сподобил! Благодари, брат, Спасителя нашего за избавление от напасти!

Братья, воздев очи горе, истово перекрестились — на сей раз одинаково прикладываясь двумя перстами справа налево.

— Варево готово. Есть идите! — выглянув из дверей в сизоватых клубах выходящего наружу из курной печи дыма, позвала всех Ханна. — Матти-то мой да Олли с сыновьями и парнями Юсси, видать, не скоро ещё из леса вернутся.

Мартта с малышом на руках живо шмыгнула внутрь дома.

Юхан задумчиво посмотрел ей вслед, переводя взгляд на клочковатые облака, призрачной кисеёй расползающиеся над многочисленными надворными постройками.

— Отчего бы, брат, печь с выходом для дыма тебе не сладить, как горожане в Сатакунте и Хелсинки себе устраивают?

Но Хейкки, скорчив мину, лишь досадливо отмахнулся:

— Слыхал я, что в домах таких всё тепло из печи в трубу улетучивается. Сидят возле очагов-takka своих, в меха с головы до пят завернувшись, а согреться никак не могут. Поленья только жгут понапрасну. Так и дров никаких не напасёшься! Случалось, говорят, умники дымоход поперёк жерла специальной задвижкою закрывать вздумали — uunipelti.*

___________________________________________
*Печная вьюшка (финс.)


Так ночью из печки невидимый дух её, уунихалтиа, а может и сам Saatana вышел — и всех убил до единого! Зашли в дом тот люди, глядь, а хозяева спят будто… Да только не дышат уж вовсе. А в глазах их открытых — ужас застыл смертельный!

Нет уж! Ни хлеб-рейкялейпя в печи такой не испечь, ни сярю в берёзовом полене не приготовить, и дом зимой не согреешь... А ну, как искра из трубы на соломенную крышу упадёт! Так и на кой нам те дымоходы?!

Юсси в ответ только рассмеялся, покрутив головой.

— Кейтто! Кейтто, похлёбка стынет! — снова высунулась в дверной проём голова Ханны. — Хейкки, Юсси, Майре! Долго вас ждать? Мартта и девочки наши сейчас за всех вас управятся! Эй, Тахво, на сытый желудок в хлеву и конюшне сподручнее убираться! Кати, оставь ты эти вёдра в покое!

Что может вкуснее наваристого лохикейтто после блаженного отдыха в парной-кюлпю быть? Издревле в Карьяле его хозяйки готовят. Ни один даже самый привередливый херккусуу-сластоежка против этого варева из лососины с репой, луком и сливками не устоит!

— Скажи-ка лучше, как ты к другу своему, Туомасу Теппойнену в Валкъярви съездил? — насытившись вволю, Хейкки облизал ложку. — Навестил сына? Как он? Что там в Рауту с границей-то новой?

Юсси тоже отложил в сторону ложку и, собрав со стола в пригоршню крошки ржаной лепёшки-rieska, одним махом закинул их в рот.

— Побранил меня поначалу старый вояка, что от веры евангелической и учения Лютера я в пользу истинной, креккской отказался... Столько, говорит, мы с тобой с теми, кто по этой вере живёт, воевали вместе! Лишь одному внял Туомас, что тысячи маалайсет от рук их братьев во Христе с капелланского благословения погибали!

Пытался я ему, как и тот поп нам в Раасули, что к чему обсказать толком! Но, видно, не мастак говорить я. Только-то и мог вымолвить, что не может спасение человеку от одной только веры прийти, как Лютер нас учит. А денно и нощно усердной борьбы с грехом нашей требует, дабы к образу и подобию нашего Отца небесного приблизиться. А Йеесус нам лишь помогает в этом…

— По мне, так всё верно сказал ты!

— Что ж про границу по Рауту новую… Да ты ведь и сам говорил, помнится, что на бумаге она только у тьякки-веняйстен да ландтмятаре, межевателей королевских. Rajamerkki никаких даже — знаков или камней граничных, кои у нас повсюду между земельных владений ставят, и то не встретил ни разу! Валунов-то и здесь навалом, а какой из них порубежный и как про это проведать?

Антти возмужал мой! Чуть больше полугода всего минуло, как расстались мы с ним, а уж как заправский разведчик держится! С сыновьями Теппойнена верхами и в вёдро, и в мокреть безвылазно леса в поисках разбойников-раппари прочёсывают…

— Отчего же с собой не забрал?

— Там покуда пускай обретается. Лучше Теппойнена военной премудрости никто не обучит. Тут же, кто знает, как ещё оно сложится-то при веняйстен!

Меч — ratsumiekka свой, пистоли и rullaveri-красавец тот восьмипульный курфюрста саксонского, что Туомас весною мне преподнёс в дар, ему я отдал... Подрастёт малость, в самый раз будет! Мне-то на что теперь! Своё дело он сделал, когда в Нуийямаа с целой оравой huovi Мартти Клаунпойки мне довелось драться. Теперь же, неровен час, одну беду с ним накличешь! А ну как стрельцы нагрянут? Кто поверит, что я и сам с huovi оружием этим бился!

— Вот это верно ты поступил, Юхо! Веняйсет нашего брата с оружием не больно жалуют… Интересно, а что с тем болваном-то сделалось, которого ты с конём его на Сормускиви заманил?

— Всякое болтают… Туомас про это и сам наверняка не ведает. По слухам, Маттс Ларссон так рассердился за потерю им капральства целого, что не то обезглавить, не то и вовсе повесить приказал беднягу… Прости меня, Господи! Смерти ему не желал я.

Юхан перекрестился.

— В кюлпютупе, конечно же, посидели! Дичинкой с олутом животы потешили. Сказывал Теппойнен, что в сюускуу — сентябре то бишь, Каарле-херттуа прямиком в устье Аурайоки с флотом своим заявился. После того, как всю Швецию себе подчинил и Аландские острова занял. Сам Турку-то он и вовсе без боя взял! Замок осадил — да и ну из пушек палить по башням!

После смерти-то Флеминга в Турунлинне  мужчины ни одного настоящего, знать, не осталось! Вот вдовица его всё хозяйство к рукам и прибрала… Всем в замке стали бабы командовать! А как пушки по замку ударили, враз перепугались — и врата Каарле-херттуа и открыли!

Увы… Припозднился герцог-то наш со своею подмогой… Мёртвым в Нюйстеля, Саво и Похьянмаа ни к чему уже помощь! Сколько в Дубинной войне мы сражались, столько в нас и надежда жила, что вот-вот Каарле-херттуа подоспеет на выручку… Эх! Опоздал, его милость. Опоздал!


КУЗЕН И КУЗИНА

С гордо поднятой головой и твёрдым холодным взором предстала фру Стэнбок, вдова Класа Эрикссона Флеминга, перед герцогом Карлом, вручая ему ключи Або Слотта.

Первым же делом после вступления войска в замок, потребовал Карл от Эббы сопроводить его к гробу марски в старой капелле. Дабы воочию главного врага своего в нём увидеть, а не спрятанные внутри, как молва разносила повсюду, сокровища вместо трупа!

Кто-то из бефэлей предостерёг заранее, что как бы под гробом в часовне «дьявольский ларец» заложен не оказался — ловушка такая же, какой коронный польский гетман Ян Замойский командующего псковским гарнизоном, боярина Ивана Шуйского ещё в лето 1582 взорвать собирался. Уж с тех-то пор мастера-оружейники мины такие не раз изготавливали, механизм совершенствуя.

В хитроумном ларце том, надо сказать, добрых две дюжины заряженных и взведённых пуфферов находилось, на все четыре стороны дулами направленных. А поверх них ещё и с пуд пороха насыпано. Взведенные же замки пистолей ремнём с запором ларца соединялись — стоило лишь коснуться его, как курки спускались, высекая искры и поджигая порох.

Вняв голосу предосторожности, Карл и велел Эббе с дочерьми также с ним вместе в slottskapellet — кирху Стуре проследовать, где тело марски уже несколько месяцев возлежало. Крышку же гроба снимать людям фрихерринны приказал. Но убедившись воочию, что для него нет опасности, и сам шагнул к гробу.

— Да уж, попадись ты мне живым в руки, den giftige Flemmingen*, — прорычал герцог, вглядываясь в обтянутый почерневшей кожей череп мумии, — всё одно голова бы твоя долго на плечах не задержалась…

На иссохшем лице с ввалившимися впадинами щёк, подобно клюву, торчал крючковатый нос, словно оправдывая прозвище Ноки-Класа среди остерландцев. Длинная седая борода возлежала на груди мертвеца поверх расшитого камзола.

— Но Господь наш — высший судия, и суд свой свершил сам над тобою! — добавил он.

____________________________________________
*Den giftige Flemmingen — «Желчный Флеминг» (старошведск.) — подлинное высказывание герцога Карла в адрес Класа Флеминга у гроба последнего в Або Слотте.


Бледные от ужаса при виде жутких останков отца своего, дочери усопшего тихо плакали, преклонив колени у изголовья возвышения с гробом. Эбба же Стенбок так и стояла, гордо выпрямившись и храня молчание.

Да, многим, многим бы хотелось, должно быть, ради словца красного приукрасить былое! Хрупкую, слабую и болезненную Эббу Густавсдоттер воинственной львицей представив... А герцога Карла — глумящимся над трупом великого человека ничтожеством и тираном.

С тем и всякие небылицы про дерзкий ответ этой женщины Карлу подле мужних останков досужие сплетники навыдумывали! Но королевские хисториографы нигде в анналах никаких упоминаний не сыскали об этом. Даже ярые сторонники Флеминга, коих в симпатиях герцогу Сёдерманландскому уж никак нельзя заподозрить, а и те ни разу о таком не обмолвились.

— Что вы намерены делать теперь с прахом врага вашего и несчастного моего супруга? — в голосе Эббы чувствовалась скрытая тревога.

В жестоких обычаях той эпохи ничего необычного в осквернении тел поверженных недругов не было! Мёртвых порой и из могил выкапывали, оставляя воронам и диким зверям на съедение. Могли на куски порубить, сжечь и пепел развеять по ветру или труп нагой повесить на всеобщее поругание. А уж отрубленные головы сплошь и рядом пики пред воротами замков украшали. Части же тел четвертованных даже к дверям кирх приколачивали и у дорог на колесе выставляли, трупным смрадом округу всю наполняя.

— Что мне за дело, сударыня, до мёртвого Класа Флеминга? В том, чтоб с покойниками, как и с женщинами воевать, для меня ни доблести никакой нет, ни чести рыцарской!

Беспокоится о живых врагах нужно, мне угрозу таящих! Да и то, по правде, лишь в той мере, покуда они на свободе и козни свои замышлять ещё могут. Ни вы же, ни покойный супруг ваш более мне не угроза! Так что, клянусь Господом, голова Класа Флеминга на плечах у него и останется.

Сей же час велю я погребение со всеми почестями, какие дворянину его ранга положены, как можно скорее устроить! Расходы все сам я своею казной покрою. О том не волнуйтесь!

— Не скрою, любезностью вашей, кузен, удивлена я безмерно… Поневоле вы меня благодарной вам быть вынуждаете! В положении моём куда хуже сие, нежели пыткам, заточению и казни быть подвергнутой.

Ради блага и спасения людей своих готовилась я любые муки принять от рук ваших… Но и этого меня вы лишаете показным своим благородством… Не волк ли вы хищный, в овечью шкуру рядящийся?

— Добротою моей, дорогая кузина, не обольщайтесь ложно! Ибо суровая кара, так или иначе, но всех ждёт, кто против меня и Королевства замышлял измену.

Вся собственность их, поместья и земли — всё конфисковано будет! И вам не миновать этой участи. С дочерьми вашими вместе вы в Стокгольм под домашний арест отправитесь вскоре. И благодарите Господа нашего, что не в подземелья Грипсхольма заточены или в здешнюю хийденкирну, куда муж ваш несчастных, подобных Яакко Илкке сажал сам.

— Многие из тех узников по заступничеству моему обретали свободу! Но могу ли искренне я надеяться, кузен, что вы с честью исполните условия капитуляции и не казните никого из пленников ваших?

Нависая, подобно горе, над своей пленницей, Карл расхохотался:

— Достойная же пара, кузина, были вы своему мужу… Такая же, прямо сказать, исполненная яда ехидна!

Как можете сомневаться вы в моей честности и данном мной слове принца?! Ведь на такую подлость только супруг ваш, Клас Эрикссон Флеминг и подручные его, были способны, когда несчастных крестьян по всему Остерланду обманом сдаваться принуждали и сотнями убивали после — кололи, жгли, четвертовали, под лёд рек и озёр живыми бросали…

Коварный супруг ваш лишь благодаря смерти своей, будто слизень, ускользнул вон из рук моих… Synd att den gamle hunden inte kreperade fordom... Жаль, не околел раньше пёс старый! Многих бед избежать можно бы было! Клянусь ранами Иисуса, что и до всех приспешников его доберусь я рано или поздно!

Но слово своё я сдержу, как мною обещано было. Никто не будет на сей раз казнён в Або Слотте!

— Коль столь добры вы, кузен, смиренно прошу и последнюю мою просьбу исполнить.

— Чего ж вы ещё желаете, Эбба?

— Посмертною волей супруга было в гробнице рядом с прахом отца его, Эрика Флеминга, пред алтарём кирхи в Паргасе возлежать…

— И в том не вижу препятствий! Сегодня ж корабль с гробом в Паргас к югу велю отправить. Чем скорее в Финланде о Класе Флеминге позабудут, тем всем лучше будет!

Тот же корабль, что с телом супруга вашего в Паргас отправится, после похорон и вас также в Стокгольм доставит.


НОВАЯ ГРАНИЦА

Вынырнув из-под полога хвойных деревьев, небольшой конный отряд остановился на поросшей лесом каменистой гряде над вытекавшим из обширного болота по левую руку ручьём с прозрачной водицей.

Трое всадников в длиннополых, подбитых мехом кафтанах, обшитых золотым галуном-ферязью и опоясанных персидскими кушаками, зорко оглядывали из-под руки раскинувшуюся перед ними долину.

В отдалении за лёгкой дымкой осеннего утра угадывались крытые соломой крыши деревни. На расшитых золотом парчовых перевязях конных ошую каждого свисали кривые турецкие сабли-киличи с елманью и крестообразной гардой.

Притороченные к сёдлам, богато украшенные жемчугами и узорами сагайдаки указывали на особ княжеского или боярского рода. Высокие мурмолки алого алтабаса с меховыми отворотами едва не задевали ветви деревьев.

— А что, Третьяк Григорьевич, какие это пашни* внизу под нами лежат? Чьи на них люди живут, какого роду-племени — свейского али корельского? Чай, ты обо всех здешних людях в сих приграничных местех допряма ведаешь!

____________________________________
Деревни (старорусс.)


— На то я и дьяк, Дмитрей Иванович, чтоб мне всякое государево дело самому знать допряма! — служивший выборным головою ещё при государе Иоанне Васильевиче, новгородский дьяк Третьяк Репьев самодовольно осклабился, почтительно склоняя голову перед высшим его по званию.

Вместе с окольничим Дмитреем Ивановым сыном Веньяминовым, как дьяки да подьячие в разрядных списках Вельяминова выводили, и воеводой Степаном Осиповичем Безобразовым государем Феодором Иоанновичем отправлен посольством он был в Свию Корельскую — примирение со свеями учинить и крепость Корелу с погостами под руку царёву принять.

— В прошлых годех земли сии роду Головкиных, Федоту да Михаилу Никитиным сынома, и детем их, и братии их принадлежали. Сами ж Головкины от рода корельского происходили, от братии своей — от Роди да от Нечая. Те же были потомки корелянина Луки, прозванного Пяа, Голова по-нашему. В прежние времена та братия на новгородцев бунтовать ходили, да от них были побиты, и в Выборг, на земли свейские, от расправы сбежали. А как уж епископ упсальский Хемминг корелов стал силою к латынской вере принуждать, пошли они с процими корелянами в Бежецкий верх, пристанища нового искати. На реке на Мологе, которую чухонцы Ягодною рекою, Молевою, нарекли, вотцинами своими и ныне владеют.

До приходу свейских людей Головкиным в краях сих принадлежала и пашня Студеница с озером, и Гухта, что от Студеницы к полудню, и многие земли в Сакульском и в Ровдужском погостех. Вполу Гухты владел земец Иван Головкин, Юрьев сын. Другою же половиною — Матвейко да Михалко, дети его.

Кореляне место сие и ручьи окрестные исприкон века Олиццею нарекли. А то оттого, что вода в них по овражкам до самой Тусны — или Туцны по-корельски — стекает.

После же, как войско свейское к Кореле приступило, а воевода Пунтус* город и посады ядрами калёными попалил нещадно, земцы Головкины с крестьяны своими проць от земли сей отошли. На место-то их вборзе явился, вещают, целовек земли Свейской, родом сам чухно. Без принуждения святое крещение в истинную веру христианскую принял и власти свейской не убоялся! Так и живёт здесь, не тужит с женою своею Маврою и с детьми своими. Харитонком именуют его, Степановым сыном. А пашню пришлые чухонцы Олискою нарекли, что «подол» или «низ» по нашему слову.
 
___________________________________________
*Понтус Делагарди


— В те годы, пока в Кореле немец сидел, многие чухоне да свеи дворами тут селились! — поддержал дьяка окольничий. — Иные же на рубежах из люторской ереси в истинную нашу христианскую веру перешли. И ныне в Передней Кореле волею своею хотят жить. Не только в Васильевском Ровдужском погосте, а и в Михайловском Сакульском, и в Воскресенском Городенском такие есть.

— Царём и Великим князем всея Руси Фёдором Ивановичем заповедано всею землею по старым межам владеть… — сурово нахмурился воевода. — И корельские пригороды от всякого немецкого зловерия, эллинского гнуса очистить. А не послать ли нам, господин окольничий, стрельцов на тех чухонцев, чтоб разорить их вконец, да землю прежним хозяевам-земцам возвратить?

Позади меж деревьев замелькали тем временем походные чёрные кафтаны, длинные стволы рушниц* и бердыши нагнавшей передовой отряд порубежной стрелецкой сотни.

__________________________________________
Рушница, ручница — пищаль, фитильное ружьё, аналог европейского мушкета в Русском государстве XVI–XVII вв.


— Оставь, Степан, — возразил Веньяминов. — Со свеями мир у нас ныне... К чему людей понапрасну против себя наставлять до срока? Тех Головкиных детей дело не нашенское по всему свету выкликать! Коли сами явятся да на вотчину учнут бить челом, тогда и речь с ними будет. Пущай сельники здешние хоть половниками опосля у них станут. А понапрасну пошто разорять? Ни нам, ни государю от того не сыскать пользы... Хоть они вправду прежде еретики были веры люторской, дак ведь и те ныне — правоверные христиане.

— Истинно говоришь, Дмитрей Иванович! — подхватил Репьев. — Годунов-то, Борис Феодорович, указом своим не только люд сошный в погостех пашенных и посадских, да и всех латышей со свейской земли, кто на Корельской земле ныне живет или после жительствовать приидет, обещал тотчас на десять лет от оброков да от всяких податей освободить.

_________________________________________
*«Жалованная грамота» жителям Корелы и всего уезда, на 10 лет даровавшая освобождение от налогов и податей, торговые и имущественные льготы, была подписана Борисом Годуновым 1 ноября 1598 г.

— Сказывали мне лазутники, де из-за свейского рубежа, свейским кралём Жигимонтом беззаконно гонимы, к Харитонку тому Степанову иные братья его пришли давеча... Да также в правую веру от ереси обратились! Брат Харитонов — Ивашко, Степанов сын, Крылом ещё прозываемый, ватаманом у них на промыслах.

Тот самый он и есть, как люди сказывают, свейский человек ратный, который князя Тимофея Романовича Трубецкого — что ныне в Коломне на Стороже воеводствует* и хана Казы-Гирея к Москве не пущает — пять зим тому назад под Выборгом у Рогатой крепости хитростью коварно в засаду заманил и ертаул его разбил в прах.

_________________________________________
Командует Сторожевым полком (старорусск.)


— То диво, диво предивное! — воскликнул окольничий. Неподдельному изумлению обоих спутников новгородского дьяка предела не было. Воевода согласно закивал бородою:

— Воистину, неисповедимы пути Господни… Заедем же к ним в ту Олиску. Поглядим, что за воин таков свейский на нашу сторону обратился… А после уж к новой меже за Ровдугу двинемся!