Глава 4. Внучка

Кухня Екатерины Алексеевны пахла жареным луком, мокрой шерстью от платка, сохнущего на бельевой веревке, протянутой через всю кухню,  и чем-то ещё — тем самым домашним теплом, от которого у Ветки каждый раз предательски щипало в носу.
Она стояла на пороге, не поднимая глаз.
— Ветуська! Заходи, родная! — бабушка сначала обрадовалась, но улыбка тут же дрогнула. — Опять?
  Ветка пожала плечом, будто с него можно было стряхнуть и вопрос, и стыд, и всю эту дорогу сюда.
— Да… Мамка бухает. Ты уж прости.
  Она неуклюже стащила ботинок, едва не наступив на развязанный шнурок. Куртка была с чужого плеча — слишком широкая, с потертыми рукавами, — а под ней старая застиранная футболка, которая давно потеряла и цвет, и форму.
 Екатерина Алексеевна ничего не сказала. Только притянула её к себе и крепко обняла.
  Ветка на секунду застыла, уткнувшись подбородком в бабушкино плечо. Здесь не пахло перегаром, не хлопали двери, не орали из кухни. Здесь можно было выдохнуть. Здесь не пахло перегаром, не хлопали двери, не орали из кухни. Здесь даже часы тикали по-другому — спокойно, по-хозяйски, будто знали: чего бы ни творилось за стенами, в этой квартире всё равно сварят суп, заварят чай и найдут чистое полотенце.
— Всё наладится, родная, — тихо сказала бабушка. — Хочешь, я зайду к ней? Поговорю?
— Нет! — Ветка отшатнулась слишком резко.
Бабушка замолчала.
  В этом «нет» было всё: страх, что станет хуже, стыд за мать и злость на саму себя за то, что она снова пришла просить.
— Я ненадолго, — добавила Ветка уже тише. — Генку кормить надо.
— Держи.
  Екатерина Алексеевна сняла с крючка пакет, сунула внутрь сверток в газете, потом достала из кармана фартука аккуратно сложенные деньги.
Ветка сразу отвела глаза.
— Тут Кирины сапожки, почти новые, — сказала бабушка. — И кое-что из вещей. Ветусь, насчёт Киры…
Имя будто царапнуло по стеклу.
Киры.
 Ветка быстро взяла деньги и спрятала за пазуху.
— Спасибо, баб. Мне быстрее надо.
— Ветусь…
— Я пошла.
 Она уже потянулась к пакету.


то там, впереди, было бы совсем темно.