Спасибо Муму

комедия в 2-х актах





действующие лица:

ГЕРАСИМОВ Роман Васильевич, разнорабочий при клубе, за 50 лет
СИНИЦЫНА Лидия Анатольевна, актриса драмтеатра, около 50 лет
ЖАВОРОНКОВА Галина Анатольевна, её старшая сестра, продюсер, 50 лет
МАРУСЯ, её дочь, актриса драмтеатра, около 25 лет
КАТРУСЯ, дочь Жаворонковой, администратор, около 25 лет
ГРИНЁВА Светлана Сергеевна, заведующая сельским клубом, около 25 лет
ВЕЧОРКА Дана Романовна, юрист, около 25 лет






Акт 1

Сцена 1. День. Кабинет заведующего сельского Дома Культуры. Входит Герасимов, несёт отремонтированное кресло.

ГЕРАСИМОВ. Светлана Сергеевна. Светлана Сергеевна? Ау, кресло готово.

Входит Гринёва.

ГРИНЁВА. Тута я, тута. Сделал? Ту-ту-ту… Можно садиться?
ГЕРАСИМОВ. Хоть с ногами.
ГРИНЁВА (примеряясь к креслу). Ту-ту-ту… Держит. Кажись, лучше, чем было.
ГЕРАСИМОВ. А зачем тогда ремонтировать, проще новое купить, конечно, лучше.
ГРИНЁВА. Кто ж оплатит новое, подержанное хотя бы было, и то – хлеб. И ведь кресло особенное, оно сюда поставлено ещё при Ленине, наверное. Шикарное, уютное, надёжное. Без него и наш Дом Культуры кончится.
ГЕРАСИМОВ. Была бы культура…
ГРИНЁВА. Так ведь нет же, купить не на что, занавески из дому свои принесла, по культурному было бы заказать в цветах государственного флага, по профилю деятельности учреждения, так сказать. Эх, мне бы финансирование, да я тут с моим творческим мышлением такую культуру закудрявила бы, весь район слетался бы, как мухи на сладкий пирожок, за получением передового опыта мысли. Ну, да что мечтать, от мечтов одни убытки и разбалансированность психологии. Обождёт культура до лучших времён, а кресло вот оно, стоит себе, утверждает. Роман Васильевич, вы – мастер!
ГЕРАСИМОВ. Полегоньку, как-то иной раз получается.
ГРИНЁВА. Моя мама вам опять привет передавала.
ГЕРАСИМОВ. Передавайте вашей маме опять ответное спасибо.
ГРИНЁВА. А почему вы при встречах не здороваетесь?
ГЕРАСИМОВ. А мы разве встречаемся?
ГРИНЁВА. Ну, на улице-то, и здесь пару раз.
ГЕРАСИМОВ. Не знаю.
ГРИНЁВА. Вы в школе вместе учились?
ГЕРАСИМОВ. Ещё в детском саду пересекались на соседних горшках.
ГРИНЁВА. Странные вы, взрослые, как будто нарочно разрезаете свою жизнь на части, детство не помню, юность вспоминать не хочется, молодость прошла, хотя на самом деле всё вы помните, всё вы вспоминаете и ничего у вас не прошло, не считая физиологических издержек.
ГЕРАСИМОВ. Ерунда.
ГРИНЁВА. Что ерунда?
ГЕРАСИМОВ. Всё.
ГРИНЁВА. Жизнь – ерунда?
ГЕРАСИМОВ. Ещё какая.
ГРИНЁВА. Почему вы без семьи?
ГЕРАСИМОВ (глядя в окно). Машина подъехала, номера городские.
ГРИНЁВА. Артисты.
ГЕРАСИМОВ. Легковушка, артисты обычно чохом, на автобусе.

Входит Жаворонкова.

ЖАВОРОНКОВА. Все дома?
ГРИНЁВА. Все на работе.
ЖАВОРОНКОВА. Жаворонкова Галина Максимовна, театральный продюсер, для простоты – директор антрепризы.
ГРИНЁВА. Рада приветствовать в нашем Доме Культуры администрации сельского поселения. Я – заведующая Гринёва Светлана Сергеевна.
ЖАВРОНКОВА. Замечательно! Сегодня всем нам предстоит праздник театра, во-первых, потому что театр – это всегда праздник, а праздник – это всегда театр…
ГРИНЁВА. Вот-вот. Роман Васильевич, помогите артистам с багажом из машины.
ЖАВОРОНКОВА. Я одна, на личном транспорте. Разве мои артисты ещё не здесь?
ГРИНЁВА. Нету.
ЖАВОРОНКОВА. Не может быть! По меньшей мере, непривычно.  Говорит по телефону.) Ало. Лида? Что с голосом? Где вас носит!? Ускорьтесь. Я уже тут.
ГРИНЁВА. Чаю? Кофе?
ЖАВОРОНКОВА. Странный голос какой-то.

Входит Вечорка.

ВЕЧОРКА. Добрый день. Я – представитель заказчика спектакля…
ЖАВОРОНКОВА. Да-да, я – Жаворонкова! Вы со мной договаривались.
ВЕЧОРКА. Не я с вами, а мы с вами, есть разница.
ЖАВОРОНКОВА. В чём?
ВЕЧОРКА. Я – юрист.
ЖАВОРОНКОВА. Да, конечно.
ГРИНЁВА. Я – директор Дома Культуры.
ВЕЧОРКА. Ясно. Гражданка Жаворонкова, прошу ознакомиться с текстом дополнения к договору. (Подаёт документы.)
ГЕРАСИМОВ. Светлана Сергеевна, могу идти?
ГРИНЁВА. Куда?
ГЕРАСИМОВ. В сторону дома.
ГРИНЁВА. Нет, Роман Васильевич, пожалуйста, побудьте до прибытия артистов.
ГЕРАСИМОВ. Тогда я – в сарае, послесарю покуда. (Уходит.)
ГРИНЁВА. Хорошо. А я пока за водой схожу для чая, тут недалеко.
ЖАВОРОНКОВА. Да-да, ступайте, голубушка. Дана Романовна, я готова к подписанию. Вашей ручкой?
ВЕЧОРКА. Я в документоведении предпочитаю единообразие. (Подаёт ручку.)
ГРИНЁВА. Десять минут, не больше. Вы уж тут ничего без меня не трогайте, приду, всё покажу, всё предоставлю, что смогу. Оставить вас не на кого, кроме себя, штат невелик; село. (Уходит.)
ЖАВОРОНКОВА (подписывая). А вы не слишком усердствуете, простите за вопрос, перенос начала спектакля – ваша инициатива, зачем же так скрупулёзничать, договорились бы по-человечески.
ВЕЧОРКА. Человеческие договорённости в наше время мало, что значат, в общем-то не значат ничего, взаимоотношения зиждятся на письменных договорах.
ЖАВОРОНКОВА. Будьте любезны, мой экземпляр.
ВЕЧОРКА (подписав). Прошу.

Входят потрёпанные Маруся, Катруся и Синицына.

КАТРУСЯ. Мама, мы добрались.
МАРУСЯ (Цивилёвой). Здесь кресло есть, мам, отдохни.
СИНИЦЫНА. Остался час, надо приготовить сцену.
ЖАВОРОНКОВА. Что с вами!?
СИНИЦЫНА. Банальная авария, Галя.
ЖАВОРОНКОВА. Катруся!
КАТРУСЯ. Мама, нормально…
ЖАВОРОНКОВА. Вы все сможете работать?
СИНИЦЫНА. Не парься, всё в ажуре.
ЖАВОРОНКОВА. Марусенька?
МАРУСЯ. Как-нибудь протявкаю.
ВЕЧОРКА. Остаётся три часа до начала, пойду, погляжу на окрестности с крутого берега, по дороге видела. Через час вернусь и приступлю к контролированию проведения заказанного мероприятия. Надеюсь, событие произойдёт без эксцессов. (Уходит.)
МАРУСЯ. Что это за чучело было?
СИНИЦЫНА. Как три часа?
ЖАВОРОНКОВА. Заказчик попросил перенести, у виновника торжества процедуры. А чучело – представитель заказчика, юристка. Машина в норме?
КАТРУСЯ. В хлам. Я вызвонила одну знакомую с автомобилем, аппаратуру надо срочно проверить…
ЖАВОРОНКОВА. Что не то… Где Тутынин? Не молчите, не надо…
СИНИЦЫНА. В травматологии.
ЖАВОРОНКОВА. Я съезжу за ним…
СИНИЦЫНА. Бесполезно, он вне игры, хорошо, если не останется инвалидом, если вообще выживет.
ЖАВОРОНКОВА. А как же спектакль…
МАРУСЯ. Что я говорила, эти две тётки из прошлого думают только о деле, а люди им по боку.
ЖАВОРОНКОВА. Что? Что, не поняла?
КАТРУСЯ. Я очнулась, слышу, тётя Лида хрипит: Маруся, ты жива? Маня - ей: А ты? Тётя Лида – Марусе: вряд ли. Маруся – ей: Вот и я тоже. Обе обо мне поинтересовались. Ну, и потом едва живая заслуженная артистка Синицына сообщает: А спектакль играть всё равно надо.
ЖАВОРОНКОВА. Естественно!
СИНИЦЫНА. Единственная причина отмены репетиции: смерть, для спектакля даже смерть – не оправдание.
ЖАВОРОНКОВА. Всё так, но как быть без Тутынина?
СИНИЦЫНА. Во-первых, заплати женщине, которая нас сюда доставила, отставив собственные заботы, а также договориться с ней о транспортировке нас отсюда. Во-вторых, организовать разгрузку реквизита, у нас на физический труд сил нет. В-третьих, мы, с Марусей, придумали выход: дадим «Реанимацию», там на двух дам.
МАРУСЯ. Мы ни разу даже не прогнали.
СИНИЦЫНА. Мизансцены разведены, текст выучен. Время, оказывается, есть, добавим песни и стихи. Просто надо тщательно продумать и даже успеем прогнать, хотя бы на словах. Мы не вправе оставить зрителя без оплаченного удовольствия.
КАТРУСЯ. Так-то бы билеты не распространялись и в зале будет не более десятка зрителей, заказной показ.
СИНИЦЫНА. Знаю. Галя, куда стоим, за что ждём?
ЖАВОРОНКОВА. Сейчас подойдёт завклубом, организуем. Хорошо, если так.

Входит Гринёва, с ведром воды.

ГРИНЁВА. Воду принесла. С приездом, дорогие наши артисты! Уважаемая, дорогая, распрекрасная, чудесная Лидия Анатольевна, я так счастлива видеть вас вживую! Мы ж ещё детишками глазели на вас из партера, как на сказку.
СИНИЦЫНА. Благодарю, рада, что мой скромный труд дарит народу радость.
МАРУСЯ. Особенно, за деньги.
ГРИНЁВА. Мы смотрели бесплатно. Ой, а что с вами такое?
СИНИЦЫНА. Галя!
ЖАВОРОНКОВА. Да! Светлана Сергеевна, пожалуйста, найдите мужчин для переноски аппаратуры из транспорта в клуб, наша бригада пострадала в дорожно-транспортном происшествии, а силы ещё нужны.
ГРИНЁВА. Во как! Сейчас-сейчас, хорошо я Герасимова домой не отпустила. Сочувствую от всего сердца!
КАТРУСЯ. Покажите нам наши помещения. Я – Екатерина, администратор.
ГРИНЁВА. Идёмте-идёмте! Только у нас тут не клуб, а Дом Культуры.
ЖАВОРОНКОВА. Большая разница.
СИНИЦЫНА. Ещё какая! Работаем, работаем!
ГРИНЁВА. Екатерина, вы – со мной?
КАТРУСЯ. Конечно.
СИНИЦЫНА. Галя, женщина – за рулём.
ЖАВОРОНКОВА. Естественно.

Входит Вечорка.

ВЕЧОРКА. Неожиданно, в селе отлично ловит Интернет. Я прочитала новость, что вы попали в ДТП.
КАТРУСЯ. Да, так получилось.
ВЕЧОРКА. А ваш единственный мужчина госпитализирован.
КАТРУСЯ. Да.
ВЕЧОРКА. И как же вы намерены исполнять условия договора?
КАТРУСЯ. Заменой спектакля.
ВЕЧОРКА. Вы кто?
КАТРУСЯ. Администратор.
ЖАВОРОНКОВА. Дана Романовна, ситуация…
ВЕЧОРКА. Конечно. Но в договоре указано название театрального представления, что является не моей придиркой, а конкретным пожеланием главного заказчика.
ЖАВОРОНКОВА. Но согласитесь, обстоятельства…
ВЕЧОРКА. Обстоятельства и ситуация - с одной стороны и договор, в виде официального документа, с другой. Я сюда прислана не ради прогулки в сельской местности, а для контролирования исполнения условий договора, нарушение которых, как вы знаете, повлечёт за собой осуществление штрафных санкций, в виде денежной суммы.
МАРУСЯ. Тогда на кой фиг нам вообще играть, если мы вляпались по-любасу? Поехали домой, а лучше в больницу.
КАТРУСЯ. Думаю, общественность не слабо возмутится вашими действиями.
СИНИЦЫНА. Молчать! Галя?
ЖАВОРОНКОВА. Дана Романовна, свяжитесь со своим руководством…
ВЕЧОРКА. Уже. Окончательное решение будет принято в течение получаса, в результате видеоконференции. Но меня просили напомнить вам ради чего, собственно, организовано сегодняшнее мероприятие.
МАРУСЯ. Мы в курсе!
ВЕЧОРКА. Однако. Дети уважаемого человека, находящегося при смерти, решили сегодня, 19 июня, отпраздновать официальный День Отца, преподнеся ему в качестве подарка спектакль с участием заслуженной артистки области Лидией Анатольевной Цивилёвой. Пьеса была предложена самим отцом. Вы согласились. Подписали соответствующий документ. Вопрос исчерпан. Вы, конечно, можете, в связи со сложившимися обстоятельствами в данную ситуацию, произвести замену спектакля и тогда, возможно, сумма денежной компенсации будет назначена в сторону минимальной ставки, но неустойки вам не избежать. В случае же отмены представления, как такового, вам грозит выплата суммы в сторону максимальной ставки плюс оплата морального ущерба. Вы должны понимать, что дети за отца спросят без малейшего намёка на гуманизм. Я прервала путь, когда шла любоваться природой, хочу продолжить маршрут. Я – на телефоне. (Уходит.)
КАТРУСЯ. Стерва.
МАРУСЯ. Господи, прости меня грешную, что попёрлась в актрисы, помимо своей воли, и до сих пор актёрствую…
СИНИЦЫНА. Заткнись.
МАРУСЯ. И что это изменит?
СИНИЦЫНА. Атмосферу, не так сильно будет смердеть.
ГАЛИНА. Мне конец.
КАТРУСЯ. Мама, не паникуй…
ГАЛИНА. Квартира, машина, все скудные накопления, включая твои кружевные ночные штанишки – всё пойдёт на покрытие штрафа! 
КАТРУСЯ. Да ну… не может такого быть. Так много!
ЖАВОРОНКОВА. Не хотела говорить, чтоб не сглазить. За сегодняшний спектакль в честь отца, его дети решили оплатить нам двухнедельные гастроли по области.
МАРУСЯ. Чего!? Я в понедельник еду на море!
СИНИЦЫНА. Пузо греть, хвостом вертеть? Мы – актёры, такая наша планида, мы работаем для людей, которые нас ждут всегда и всюду.
МАРУСЯ. Вы мне надоели, мне надо отдохнуть от вас, видеть нормальные человеческие, а не актёрские лица!
СИНИЦЫНА. Актёрство, доченька, ты знаешь, это миссия, а значит, мы должны преодолевать, претерпевать и тому подобное…
МАРУСЯ. Не хочу!
ЖАВОРОНКОВА. В конце концов, это твоя работа. И наша! Мы все зависим не только от количества спектаклей, но просто от факта их наличия. На какие деньги ты собралась на море? То-то. И покуда жива твоя мать, которую народ любит и приветствует, и, что принципиально, платит деньги, мы можем нормально существовать.
КАТРУСЯ. И что, оплатили?
ЖАВОРОНКОВА. Да.
КАТРУСЯ. Мамочка родная, да это же бешеные деньги!
ЖАВОРОНКОВА. Только теперь не на карман, а на долговую яму.
КАТРУСЯ. Попадалово…
МАРУСЯ. Срочно ищи жениха, Катруся, среди богачей дураков навалом, штабелями складывай.
КАТРУСЯ. Я – не ты.
МАРУСЯ. Но я материально за данный облом не отвечаю.
КАТРУСЯ. Спасибо, сестричка!
МАРУСЯ. Двоюродная.
ЖАВОРОНКОВА. Пошлячки!
СИНИЦЫНА. Как там Тутынин, надо позвонить в больницу.
ЖАВОРОНКОВА. Есть шанс?
КАТРУСЯ. Глухо, у него сотрясение, как минимум.
СИНИЦЫНА. Голову сломала, кем его срочно можно заменить?
МАРУСЯ. Некем, труппа в отпуске, все разъехались, остались только трупы, то есть мы, как дуры.
КАТРУСЯ. И времени в обрез.
ГРИНЁВА. Чай кто-то будет? Воду-то я принесла.
СИНИЦЫНА. Дом Городецкого же недалеко!
КАТРУСЯ. Продал.
СИНИЦЫНА. Отчий дом? Что творится с людьми, даже с актёрами. Забальский!
КАТРУСЯ. Он же столяр.
СИНИЦЫНА. Раньше играл.
МАРУСЯ. Позавчера он снова вышел замуж.
КАТРУСЯ. За кого?
МАРУСЯ. Всё за того же. Скоро опять вернётся к жене.
ЖАВОРОНКОВА. Сейчас-то, что делать.
СИНИЦЫНА. Жизнь. Давайте, помолчим.
МАРУСЯ. На поминках.
СИНИЦЫНА. В кого ты такая злобствующая, не пойму.
МАРУСЯ. Рожать надо было от добренького.
СИНИЦЫНА. Твой отец был добрым человеком!
МАРУСЯ. То-то он нас бросил.
СИНИЦЫНА. Хватит! Хватит уже! У меня сейчас будет истерика! А нам надо найти выход! Неужели непонятно, что надо включить мозги, а не психозы!
ЖАВОРОНКОВА. Девчата, надо подумать, очень подумать, чрезвычайно.
ГРИНЁВА. Так машину-то разгружать?
КАТРУСЯ. Пожалуйста, ни звука, хотя бы пять минут!

Пауза.

МАРУСЯ. Сколько раз говорила, в бригаде надо иметь мужчину, бабство хуже, чем рабство и полный беспросвет.
ЖАВОРОНКОВА. Эта только о мужиках…
КАТРУСЯ. У нас был мужчина – Тутынин, и тот голову повредил.
МАРУСЯ. С нашей женской семейкой-то любой мужик головой повредиться.
ЖАВОРОНКОВА. Не гунди.
МАРУСЯ. Тутынин – актёр с водительскими правами, а я – про мужчину, с руками и с фактурой. Будь у нас такой, хоть какой тупой, поставили бы на сцену вместо мебели и обыгрывали бы его, как хотели.
КАТРУСЯ. Но такого у нас нет.
СИНИЦЫНА (Гринёвой). Как вас звать?
ГРИНЁВА. Света…
СИНИЦЫНА. Полное имя?
ГРИНЁВА. Светлана. Крещена Евлампией.
СИНИЦЫНА. По отцу, как?
ГРИНЁВА. Да что вы, Лидия Анатольевна, мне неловко, чтобы вы ко мне…
ЖАВОРОНКОВА. Имя-отчество, живо!
ГРИНЁВА. Я же вам говорила.
ЖАВОРОНКОВА. А я забыла.
ГРИНЁВА. Светлана Сергеевна, между прочим, - я.
СИНИЦЫНА. Светлана Сергеевна, есть у вас в селе мужчина, которого можно использовать в спектакле, причём, без единого слова, потому что он немой.
ЖАВОРОНКОВА. Причём, глухонемой.
ГРИНЁВА. Как это…
КАТРУСЯ. «Муму» читали?
ГРИНЁВА. Ну… да… наверное. А, Пушкина-то?
МАРУСЯ. Тургенева!
СИНИЦЫНА. Не ори! Какая ей разница, кто написал «Муму». Светлана Сергеевна, мужчина должен сыграть крепостного раба, любящего дворняжку по кличке Муму, которую барыня, в итоге, по самодурству своему, приказывает Герасиму утопить.
ГРИНЁВА. Герасим? А, Герасим…
КАТРУСЯ. Герасимом зовут крепостного раба, крестьянина.
ГРИНЁВА. У нас, на селе, артистов немного осталось, тем паче, мужского пола. Старики да старухи, в основном, ну, и так просто проживающие как-то.
ЖАВОРОНКОВА. Стоп! Здесь же ходил какой-то мужчина. Ваш работник!
ГРИНЁВА. Герасимов-то…
ЖАВОРОНКОВА. Чёрт, он тот, кто нужен! Там такой Герасим, я вам доложу, огромный, волосатый, послушный…
СИНИЦЫНА. Светлана Сергеевна, позовите Герасимова.
ГРИНЁВА. Он напрочь отказывается участвовать в мероприятиях, говорит, что ненавидит мостки, в смысле сцену…
КАТРУСЯ. Подмостки.
МАРУСЯ. Я с него уже тащусь, хочу себе такого, не театрального!
ЖАВОРОНКОВА. Человек не может просто так ненавидеть сцену. Ваш Герасимов – бывший актёр?
ГРИНЁВА. Да что вы! Точно не скажу, личное дело в администрации, он же там оформлен разнорабочим. Так-то бы он местный, школу здесь кончал, но вернулся только прошлой осенью, одинокий…
ЖАВОРОНКОВА. Светлана Сергеевна, вперёд, в сарай! Ведь он там?
ГРИНЁВА. Да. Пошли. (Уходит.)
СИНИЦЫНА. Галя, рассчитайся по ходу с женщиной за рулём!
ЖАВОРОНКОВА. Помню. (Уходит.)
СИНИЦЫНА. Девчата, ноги в руки и на помощь!
КАТРУСЯ. Точно. (Уходит.)
МАРУСЯ. С радостью! (Уходит.)
СИНИЦЫНА (вослед). Хоть буксируйте сюда нашего Герасима, хоть на руках принесите! Спектакль должен состояться при любом раскладе! Голова, голова… (Напевает.) Ах, как кружится голова, как голова кружится.

Входит Вечорка.

ВЕЧОРКА. Опять вернулась. Не возражаете, если побуду здесь пока?
СИНИЦЫНА. Ради бога.
ВЕЧОРКА. Воздух, возможно, слишком свеж для горожанки. А что касается моей настоятельной позиции, так ведь я работаю. Не я заказчик, я всего лишь сопровождаю процесс исполнения обязательных условий контракта по найму.
СИНИЦЫНА. Актёры по найму… грустное словосочетание, но верное. Да…
ВЕЧОРКА. Лишним свидетельством пользы документирования любых работ, например, является наше сегодняшнее подписание дополнительного соглашения о переносе начала показа спектакля. Не задокументируй его, я уже через несколько десятков минут могла бы потребовать неустойку за невыполнение договора. Но мы перенос задокументировали, и вот, в вашем распоряжении ещё два с лишним часа на устранение форс-мажора.
СИНИЦЫНА. Устала с дороги. Ещё эта досадная дорожная неприятность. Да-да, вы говорите, я слушаю, просто прикрою глаза, не обессудьте, устала.
ВЕЧОРКА. На самом деле не свежий воздух вернул меня. Просто мне показалось, что я совершаю непоправимую глупость, уходя куда-то там на берег, когда могла бы видеть вас! Находиться в одном помещении, дышать одним воздухом, уж какой есть. Не показалось, а реально осозналось. Из уважения к вам, я порекомендую адвоката, который в состоянии отстоять ваши интересы в суде по максимуму, главное, чтобы ваш директор обратился в суд. Я сказала «из уважения». Нет, из почитания. Вы для меня едва ли не богиня. Мне было что-то около десяти лет, я из Петруней, куда, как известно, только самолётом можно долететь. Я люблю мой родной медвежий угол. Там всё здорово, богато, насыщенно. И тут вы, как ангел с неба, на самолёте. Моноспектакль «Я – актриса». Ошеломительно! Все наши, как будто стали одной вами и куда-то улетели. Не то важно, как круто вы играли, важно, что такое в мире есть. Я про театр. И это нереальное чудо обрушилось на нас. На меня. Нет-нет, естественно возникшее желание стать актрисой скоро улетучилось, и я стала, кем стала, осознанно и без проблем. Но чудо театра, что вы привезли с собой, даровали его нам, медвежьим сожителям, оказалось живительным. Не вообще, не как-то, а всерьёз. Всерьёз захотелось мечтать, воображать, желать, то есть, жить. С тех пор я хочу жить. Не просто хочу, люблю. О, да, я так полюбила жить, что без сомнения теперь верю в вечность, теперь и впредь. Я такая не одна, человек десять наберётся, кто благодарен вам за то, что вы есть. Верите ли, даже с моим любимым мужчиной мы познакомились в театре на вашем спектакле «Несравненная Солоха». Сблизились по-человечески. А потом и по-всякому. Скоро свадьба…

Входит Маруся.

МАРУСЯ. Мама, этот мужчина самый мужчинистый из всех, кого я встречала!
ВЕЧОРКА. Лидия Анатольевна отдыхает.
МАРУСЯ. Точно?
ВЕЧОРКА. Она сама мне говорила…
МАРУСЯ. Мам? Мам! Мама!
ВЕЧОРКА. Я вызываю «скорую помощь»!
МАРУСЯ. На заднем крыльце сотовый ловит, как надо.
ВЕЧОРКА. Поняла. (Уходит.)
СИНИЦЫНА (очнувшись). Маруська.
МАРУСЯ. Мамочка.
СИНИЦЫНА. Где наш герой-мужчина?
МАРУСЯ. Ты потеряла сознание.
СИНИЦЫНА. Да? Ничего такого, просто вздремнула. Здесь, кажется, была Вечорка. Юристка, наш дамоклов меч.
МАРУСЯ. Она вызывает «скорую».
СИНИЦЫНА. Немедленно отставить! Представь, по селу рассекает неотложка, что люди подумают, мол, какие-то хилячки-дистрофички припёрлись…
МАРУСЯ. Вспомни, сельчан в зал не пустят, показ только для избранных, а главный виновник сборища тоже при смерти…
СИНИЦЫНА. Точно. Как это некрасиво звучит даже: «для избранных». И я не при смерти. Поняла?
МАРУСЯ. Отлично, но врачи пусть едут, не помешают. Нам, с Катруськой, тоже не очень комфортно, пусть проверят, жить, конечно, тоскливо, но, блин, хочется.

Входит Гринёва.

ГРИНЁВА. Ведут. Упирается.
МАРУСЯ. Роскошный мужчина, таких в зоопарках надо разводить, чтоб женщины не сомневались, ради кого иной раз можно и раздеться.
ГРИНЁВА. Ну, вы скажете тоже.
СИНИЦЫНА. Она у нас известная артистка разговорного жанра.

Входят Жаворонкова и Катруся, ведя под локотки Герасимова, за ними – Вечорка.

ГЕРАСИМОВ. Локоть осторожно, лучевой нерв заденете опять…
КАТРУСЯ. Простите. Вот, живой и невредимый.
ЖАВОРОНКОВА. Дана Романовна, есть новости?
МАРУСЯ. Это вы живые и невредимые, скажите ему спасибо.
ВЕЧОРКА. Пока всё на прежних позициях.
ЖАВОРОНКОВА. Лида, мне надо рассчитаться. Оставлю вас. (Уходит.)
СИНИЦЫНА. Здравствуйте, приятно вас видеть. Я – Лидия Синицына. А вы?
ГЕРАСИМОВ. Я пришёл исключительно за тем, чтобы сказать вам в глаза: «Нет».
СИНИЦЫНА. Вы представьтесь, что ли.
ГЕРАСИМОВ. Счастливо оставаться.
КАТРУСЯ (встав в дверной проём). Не выпущу! Манька, ко мне!
МАРУСЯ (присоединяясь). Чур, я – по центру, чтоб точно мимо не прошёл.
ГРИНЁВА. Роман Васильевич, выслушайте артистку, всё же человек всеобластного масштабного значения.
СИНИЦЫНА. Роман Васильевич!
ГЕРАСИМОВ. Нет.
СИНИЦЫНА. Мне непросто говорить, мы, знаете ли, попали в автомобильную аварию. Наш актёр, вы, конечно, его знаете: Юрий Тутынин, единственный мужчина в нашем маленьком коллективе попал в больницу.
ГЕРАСИМОВ. Во-первых, я не знаю такого актёра. Во-вторых, я и вас не знаю. В-третьих, я ненавижу всяческие сценические кривляния типа театра. И, в-четвёртых, не разжалобите.
СИНИЦЫНА. У вас речь образованного человека.
ГЕРАСИМОВ. Живущего на земле, а не на подиуме.
МАРУСЯ. Вы, по-честному, не знаете мою маму?
ГЕРАСИМОВ. Маму?
МАРУСЯ. Моя мама – актриса Лидия Синицына.
ГЕРАСИМОВ. А вы тоже актриса?
МАРУСЯ. И я.
ГЕРАСИМОВ. Я по-честному не знаю вашу маму, потому что ни разу не посещал местный театр. Я уже четверть века не был в театре, и не желаю его ни под каким соусом. И вас, милая девушка, я тоже не знаю.
МАРУСЯ. А знать хотите?
ГЕРАСИМОВ. Вне театра, без проблем.
КАТРУСЯ. Тётя Лида?
МАРУСЯ. Мама! Воды!
ВЕЧОРКА. «Скорая помощь» уже в пути.
ГРИНЁВА (подавая воду). Вот-вот! Хорошо, что сбегала за водой. Сломалась цивилизация…
ВЕЧОРКА. Канализация.
ГРИНЁВА. Великая разница. Плохо дело. Окна распахнуть…
ВЕЧОРКА. Может быть, её на улицу вынести?
КАТРУСЯ. Мужчина, помогите!
ГЕРАСИМОВ. Во-первых, не трогайте больную до приезда медиков. Во-вторых, я вам не грузчик.
КАТРУСЯ. Бледная такая…
МАРУСЯ. Мам, мам, мама… Чёртов спектакль, провались совсем, ни покоя, ни здоровья, ни жизни…
СИНИЦЫНА (очнувшись). Да… что?
МАРУСЯ. Ты опять отключилась!
СИНИЦЫНА. Да? Ладно, дочь, ерунда.
КАТРУСЯ. Уже не ерунда.
СИНИЦЫНА. Не ворчите.
МАРУСЯ. Всё, дожидаемся неотложку и – вон отсюда.
СИНИЦЫНА. Нет. Я жива, а спектакль играть всё равно надо.
МАРУСЯ. Мама!
СИНИЦЫНА. Всё, прекратить трёп. Вы пригласили мужчину?
ГРИНЁВА. Здесь-здесь!
СИНИЦЫНА. Ах, да, конечно, вспомнила. Роман-Роман…
ГРИНЁВА. Васильевич!
СИНИЦЫНА. Роман Васильевич, да.
ГЕРАСИМОВ. Кто-то говорил, что роль без слов, так?
СИНИЦЫНА. Так.
ГЕРАСИМОВ. Я согласен.
СИНИЦЫНА. Вот как!
ГРИНЁВА. Роман Васильевич, почему?
ГЕРАСИМОВ. Потому что спустя более, чем четверть века я, наконец-то, снова услышал: «Я жива, а спектакль играть всё равно надо». Так когда-то говорила моя наставница в одном из провинциальных театров, где я служил.
КАТРУСЯ. Ух, ты!..
ГЕРАСИМОВ. Она сказала и скончалась.
МАРУСЯ. Грандиозно.

Входит Жаворонкова.

ЖАВОРОНКОВА. Привет. Что тут?
СИНИЦЫНА. Репетировать! Нам нужна сцена. Светлана Сергеевна, проводите.
ГРИНЁВА. За мной.
КАТРУСЯ. Он согласился.
ЖАВОРОНКОВА. Надо разгрузить машину.
ГЕРАСИМОВ. Я готов.
МАРУСЯ. И я!
ЖАВОРОНКОВА. Дана Романовна, как видите, всё в порядке.
ГРИНЁВА. Позвать ещё кого-то?
КАТРУСЯ. Наш багаж рассчитан на женскую трупу, справимся.
ВЕЧОРКА. Хорошо, «скорая помощь» едет.
СИНИЦЫНА. Я с вашего позволения пять минут подышу на дворе. Герасим, дружок, подставь свою надёжную трудовую руку барыне. Муму, к ноге.
ГЕРАСИМОВ. Стоять. Какую пьесу вы играете? Понятно, что Тургенев. Чья-то инсценировка или пьеса по мотивам?
МАРУСЯ. По мотивам, мюзикл на троих.
КАТРУСЯ. А что?
ГЕРАСИМОВ. Автор и название, быстро, не задумываясь?
ЖАВОРОНКОВА. Не может быть…
ГЕРАСИМОВ. Не утруждайте совесть, я ж по материалу и актёрскому раскладу уже понял. Название, в принципе, можно сменить, авторство присвоить себе, в этом мире проходимцев некому контролировать профессиональную порядочность, а в стране, где главное чтиво – кассовый чек и царит культ мошенника Остапа Бендера на честь ремесленника надежды быть не может. Театр, ясный перец, сеет разумное, доброе, вечное, его жрецы и служители вещают о морали, доброте и честности, только работают в нём примитивные мошенники, сделавшие из храма меняльную лавку. (Уходит.)
СИНИЦЫНА. Галя?
ЖАВОРОНКОВА. Ой, да ладно, Лидка, не лечи!
ГРИНЁВА. В чём дело, не пойму?
ВЕЧОРКА. Судя по всему, ваш разнорабочий оказался не только бывшим актёром, разочарованным в театральной рутине, но и автором пьесы, которому та самая рутина не только, что не заплатила, но даже не поставила в известность.
ЖАВОРОНКОВА. Нечего в меня пальцем тыкать, сейчас все так делают.
СИНИЦЫНА. Не все. И ты мне говорила, что связывалась с автором через авторское общество, тем более, деньги нам уже перечислили.
ЖАВОРОНКОВА. Ну, потом связалась бы, куда спешить. Случайность.
СИНИЦЫНА. Только как же нам теперь быть?
ЖАВОРОНКОВА. Я заплачу!
КАТРУСЯ. Во второй раз эту кольчугу вряд ли пробьёшь.
ЖАВОРОНКОВА. Никаких проблем.
КАТРУСЯ. Сомневаюсь.
ЖАВОРОНКОВА. Тогда просто не ной!
МАРУСЯ. А я не сомневаюсь, я просто уверена, что он нас всех пошлёт лесом, и будет прав. С театральным народом гуманно обращаться противопоказано. На фиг, дорогие родственники, ухожу я от вас, вместе с вашим долбаным искусством, в котором уже давно ни добра, ни радости, одна сплошная торговля. Не театр – меняльная лавка.
СИНИЦЫНА. Я не посмотрю, что сама умираю, я тебя раньше в гроб воткну за такое святотатство по отношению к храму!
ГРИНЁВА. Герасимов – псих, потому и живёт, наверное, в глухомани, что не вписывается в окружающую действительность, насквозь пронзённую торгашеством.
ЖАВОРОНКОВА. Ой, ты тут мне ещё будешь рассказывать!
ГРИНЁВА. Так я уже рассказала. Освободите кабинет директора Дома Культуры, вы мешаете мне работать. Сейчас придёт моя помощница по художественной части и покажет вам ваши помещения. Попрошу передвигаться внутри здания исключительно по отведённому маршруту и по окончании спектакля покинуть здание незамедлительно.
ЖАВОРОНКОВА. Вы-то, чего тут раздухарились?
ГРИНЁВА. Мне занавески не на что купить на окна объекта культуры государственной собственности, а вы тут вот как деньгами распоряжаетесь, как с людьми, ей-богу, беспощадно. Выходим!
ЖАВОРОНКОВА. Я в ауте.
КАТРУСЯ. Не понос, так золотуха.
МАРУСЯ. И понос, и золотуха. Мама?
СИНИЦЫНА. Душно… (Уходит.)
МАРУСЯ. Мама, не спеши! (Уходит.)
КАТРУСЯ. Мам?
ЖАВОРОНКОВА. Простите меня, Светлана Сергеевна. (Уходит.)
КАТРУСЯ. И я прошу прощения. Всё как-то так. (Уходит.)
ВЕЧОРКА. Мне тоже уйти?
ГРИНЁВА. Вам-то чего, сидите, вы же не с ними. Чаю?
ВЕЧОРКА. Спасибо. Говорят, в театре закулисье – просто ад.
ГРИНЁВА. Нехорошо как-то они поступили, разве нет?
ВЕЧОРКА. Да, поступили, как смогли. Уйду на речку, с третьей попытки, надеюсь, попаду на берег. Сама-то деревенская, до одиннадцати лет жила на приволье. Город душит. Боюсь теперь настоящего воздуха, как бы не отравиться. Увидимся. (Уходит.)
ГРИНЁВА. Увидимся. А я-то чего, дура, встряла… больше всех надо, что ли. Ещё нажалуется областному начальству, вышвырнут на фиг. Как будто есть, кем меня заменить. Да им там наплевать на село, закрытый клуб лучше, чем говорливый подчинённый. И пусть закроют, кресло спишу, как поломку, и домой унесу. Где только потом взять стаж для пенсии, работы-то на селе нет, а в городе просто так не зацепишься.   Всё справедливо. Ну, Герасимов, вот ведь, какой гад оказался, всех перессорил, переругал, молчал бы себе в тряпочку, не высовывался да не провоцировал приличных людей при должности. Так, ладно, надо держать руку на пульсе. Слышу: тук-тук-тук. Ту-ту-ту…


Сцена 2. На берегу реки скамья. Здесь Вечорка.

ВЕЧОРКА (напевает). «А по камушкам, А по камушкам, А по камушкам речка бежит, В даль далекую, К морю синему путь ее беспокойный лежит, А пока, пока по камушкам, А пока, пока по камушкам По круглым камушкам река бежит…»

Входит Герасимов.

ГЕРАСИМОВ. Недурно для юриста.
ВЕЧОРКА. Мамина любимая.
ГЕРАСИМОВ. Помешал, конечно, но в это время я, обычно здесь сижу, и лавку сколотил специально.
ВЕЧОРКА. Согласились на спектакль?
ГЕРАСИМОВ. Ещё чего.
ВЕЧОРКА. Все в трауре?
ГЕРАСИМОВ. Если кто и в трауре, так это я. Многолетний траур по театру.
ВЕЧОРКА. Лидия Синицына – потрясающая актриса.
ГЕРАСИМОВ. Возможно, только это ничего не меняет.
ВЕЧОРКА. Разве? Если хотя бы один спектакль в любом захолустье окажется сердечным, искренним, настоящим, так, значит, и театр не зря придуман.
ГЕРАСИМОВ. Возможно. Я – разнорабочий, лужу, строгаю, паяю, и в самодеятельность не играю.
ВЕЧОРКА. Зато дадите сыграть профессионалам. Не говоря уже о сельских зрителях, многие из которых живого театра в глаза не видели. Мне удалось договориться с заказчиком о допуске на просмотр селян.
ГЕРАСИМОВ. Так и вижу, как народ сбегается в клуб со своими табуретками и керосинками на случай отключения света.
ВЕЧОРКА. Свет отключить невозможно, разве, что электричество.
ГЕРАСИМОВ. Вам-то, что? Засудите антрепризу, неустойку слупите, поторжествуете на основании закона.
ВЕЧОРКА. Я – юрист, а не палач.
ГЕРАСИМОВ. А я не помогаю грабителям себя самого. Скажите, а кто тот заказчик, из-за которого копья ломают?
ВЕЧОРКА. Вы знаете село Петруни?
ГЕРАСИМОВ. Ну.
ВЕЧОРКА. Жили там?
ГЕРАСИМОВ. Коротко, около года.
ВЕЧОРКА. Знавали Веру Вечорку?
ГЕРАСИМОВ. Да.
ВЕЧОРКА. Я – ваша дочь.

Пауза.

ГЕРАСИМОВ. Но Вера же хотела же сделать же аборт же, из-за чего мы разругались, и я уехал.
ВЕЧОРКА. Считайте меня жертвой аборта.
ГЕРАСИМОВ. Как тебя звать?
ВЕЧОРКА. Дана. Дана Романовна.
ГЕРАСИМОВ. Вот же как же так…
ВЕЧОРКА. И что мешало поинтересоваться судьбой возлюбленной?
ГЕРАСИМОВ. Я виноват.
ВЕЧОРКА. Не то слово. Автор пьесы, которого обокрали. По совести хочешь рассмотреть? «Муму» сочинил Тургенев. Персонажи его, сюжет его, то есть всё, что интересно зрителю, всё придумал Иван Сергеевич. А ты всего лишь инсценировщик.
ГЕРАСИМОВ. Я – драматург!
ВЕЧОРКА. В данном конкретном случае в небольшой степени.
ГЕРАСИМОВ. Что бы ты понимала!
ВЕЧОРКА. По совести, сделал инсценировку, подари её театру, история-то ворованная. А главное, что Тургенев был крутым драматургом, но «Муму» написал в прозе. По логике, автор оригинальной идеи знал, что в данной форме идея будет подана лучше всего. Так на каком основании вы взяли чужую вещь, перелицевали и продаёте? Разве это не мошенничество?
ГЕРАСИМОВ. Бред!
ВЕЧОРКА. Так я же по логике справедливости рассуждаю. Другое дело, если бы вы придумали свою «Муму» да такую, чтоб зрители с интересом глазели на ваш оригинальный сюжет с вашими оригинальными персонажами, добавили бы ваши недюжинные ремесленные навыки, тогда да, тогда драматург. В этой связи хочу обратить ваше внимание, Роман Васильевич, на тот факт, что требование порядочности от чужих людей предполагает уверенность в праве истца на оное, ибо основано оно должно быть прежде всего на собственной порядочности. Перфекционизм – штука смертельная, малопривлекательная и, как правило, самоубийственная.
ГЕРАСИМОВ. Я же невольно.
ВЕЧОРКА. А они нарочно угодили в ДТП?
ГЕРАСИМОВ. Лучше бы ты песни пела, юристка.
ВЕЧОРКА. Есть умирающий многодетный старик, у которого ещё и несколько приёмных детей. Живёт он здесь, на природе. Доживает. Дети решили порадовать отца, скооперировались и заказали спектакль по пьесе, которая старику, в прошлом учителю литературы, очень понравилась, наткнулся в интернете.
ГЕРАСИМОВ. Как сложно и так просто.
ВЕЧОРКА. Ты мой должник, отец. Согласись на спектакль и долг проститься.
ГЕРАСИМОВ. Отцовство ещё доказать надо.
ВЕЧОРКА. Роман Васильевич… вы знаете, что делать.
ГЕРАСИМОВ. Постой! Как мама?
ВЕЧОРКА. Ничего особенного. Мама, как мама, единственная и неповторимая. Как, впрочем, и папа. (Уходит.)
ГЕРАСИМОВ. Вот поворот… это тебе, Герасимов, не «Муму» накропать. Чёрт! Вот так бегаешь от проблемы, бегаешь, а она оказывается за тобой и не гналась, она, гадина, живёт в тебе, солитёр проклятый. Ладно, дорогой многоуважаемый театр, приветствую твоё существование и отдаюсь на твою непотребную милость.



Акт 2


Сцена 3. Ближе к вечеру, в кресле директорского кабинета отдыхает Синицына.

СИНИЦЫНА. Нет-нет, только не здесь, господи, дай мне умереть на сцене, и более уже ничего не попрошу.

Входит Жаворонкова.

ЖАВОРОНКОВА. Жива хоть?
СИНИЦЫНА. Да хоть сейчас на сцену.
ЖАВОРОНКОВА. Договор на гастроли подписан. Преотличнейший кусище хлеба с маслом да с икоркой горочкой.
СИНИЦЫНА. Ты его не узнала? Герасимова.
ЖАВОРОНКОВА. То есть?
СИНИЦЫНА. Это же Герасимов.
ЖАВОРОНКОВА. Твоя проницательность просто потрясает. Такого зала давно не бывало, даже не припомню, чтобы сложилась подобная атмосфера, ей-богу, настоящая благодать, в церкви такого хрен дождёшься. Храм на навозе, абсолютный смысл антрепризы.
СИНИЦЫНА. Глаза. На сцене, когда глаза в глаза, меня пронзило, в сцене, с приказом утопить Муму, и тут я вспомнила и узнала моего чёртового Ромку.
ЖАВОРОНКОВА. Не выдумывай.
СИНИЦЫНА. Думаешь, просто накатило?
ЖАВОРОНКОВА. Конечно. Не хочу говорить банальностей, но сегодняшнее представление – это нечто. Вот бы так всегда.
СИНИЦЫНА. Ну, да, четверть века с хвостиком… Ежели и он, всё равно, не скажу. Да ведь и он никак не отреагировал. Хотя взгляд был многоговорящий…
ЖАВОРОНКОВА. Мне даже философская мысль прилетела, когда спектакль на селе, хорошо бы без билетов и без афиш, приятный сюрприз априори делает людей благодарными.
СИНИЦЫНА. Когда будет машина?
ЖАВОРОНКОВА. Часа через три, ну, два с половиной. Есть время обсудить мою проблему. Тем более, что решение я уже приняла.
СИНИЦЫНА. Не комплексуй.
ЖАВОРОНКОВА. Герасимов безусловно прав, хотя я могу оправдаться, с житейской точки зрения, но он судит по совести, и по жизни тому соответствует.
СИНИЦЫНА. Откуда ты знаешь, каков он по жизни! Мало ли, кто чего трындит. Вот, говорят, золото, а по сути обыкновенный металл, как заклёпка на ширинке. Ой, да он обыкновенный романтик, застывший во времени. Мило, достойно уважения, но не рентабельно. И бесит. Как будто он один на всём свете знает, каким должен быть театр. Все знают. Но никто не знает, как из навозной кучи сделать жемчужную гору, и знать не может, потому что это невозможно. Жить надо от спектакля к спектаклю, а не от сентенции к сентенции. Делал бы, если такой мудрец, чего ж бежал.
ЖАВОРОНКОВА. Потрясающий талант.
СИНИЦЫНА. Вот именно! В сторону размышления вокруг да около, выходи на сцену и делись божьим даром. Нет, ты права, этот мужик - не мой Ромка.
ЖАВОРОНКОВА. Но я всё одно ухожу.
СИНИЦЫНА. Нет.
ЖАВОРОНКОВА. Да.
СИНИЦЫНА. Сестрёнка, сколько лет мы варимся в этом соку, мы же другого ничего не знаем.
ЖАВОРОНКОВА. Я узнаю. Директором будет Катруся. Она загорелась и побежала решать проблему Герасимова. Маруська тоже зажглась.
СИНИЦЫНА. То есть?
ЖАВОРОНКОВА. Я звонила в больницу, Тутынин выбыл надолго. Катруся предлагает взять в оборот Герасимова. Актёр, драматург, мастер на все руки, идеальный мужской член нашего бабского коллектива.
СИНИЦЫНА. Ты слышишь, что говоришь?
ЖАВОРОНКОВА. Ой, да какая разница, как наши дочери решат стоящие перед ними производственные задачи. Они давно уже не девочки, мы в их возрасте с мужиками уже завязывали…
СИНИЦЫНА. Прекрати! Маруська тебя уважает и ценит, меня не ставит ни в грош, Катруся для неё не авторитет, сто процентов, что уйдёт из профессии, ей тоже блазится другая жизнь с новыми прибамбасами. Ой.
ЖАВОРОНКОВА. Доктор оставил ампулу, сделать укол?
СИНИЦЫНА. А если Герасимов – тот самый?
ЖАВОРОНКОВА. И что?
СИНИЦЫНА. Где помощница директрисы?
ЖАВОРОНКОВА. В гримёрке прибирает…
СИНИЦЫНА. Дура ты, Галка, мозги же зачем-то у тебя выросли. (Убегает.)
ЖАВОРОНКОВА. Куда? Психичка! Сама, блин, актриска. Ой. Ой-ой-ой!


Сцена 4. На скамье, что над рекой, сидят Катруся и Маруся.

МАРУСЯ. Время.
КАТРУСЯ. Время…
МАРУСЯ. Ну?
КАТРУСЯ. Ну…
МАРУСЯ. И?
КАТРУСЯ. И… и.
МАРУСЯ. Вот назначили директора, банальную интригу замутить не может.
КАТРУСЯ. Просто придём, сделаем предложение, а там, как срастётся.
МАРУСЯ. Не срастётся.
КАТРУСЯ. Не срастётся.
МАРУСЯ. Придётся отдаваться.
КАТРУСЯ. Ты про себя?
МАРУСЯ. Не про тебя же.
КАТРУСЯ. Почему же не про меня!
МАРУСЯ. Потому что времени в обрез, а ты у нас пластинка долгоиграющая. Опять же я в мужском вкусе, природа отформатировала, я не виновата.
КАТРУСЯ. Формат у тебя, Маня, скажем прямо, устарел.
МАРУСЯ. Это где!?
КАТРУСЯ. Да везде. Тонкие и нежные, как камбалы, на сегодняшний проплывают мимо мужской кассы. Тем более, наш объект в возрасте, его поколение любит потеплее, помягче и живые формы, а не силиконовое форматирование.
МАРУСЯ. Ты чего гонишь, где у меня силикон!
КАТРУСЯ. Я обобщаю.
МАРУСЯ. А я конкретизирую. Мне, по-моему, пришла пора расставлять акценты. Я готова на всё, даже под венец. Ну, под венец, наверное, не стоит, совместная жизнь с мужчиной вдвое старше вещь ненадёжная, но расписаться вполне.
КАТРУСЯ. Герасимов на такую, как ты, всерьёз не поведётся. Он согласится только под венец, я чую. И вообще, чувствую его, кажется, как никто.
МАРУСЯ. Тебя, блин, не узнать!
КАТРУСЯ. Зачем мы идём к Герасимову? Нам нужен мужской артист с навыками хозяйственника, причём, навсегда. Ты – человек известный, уже не первый год востришь лыжи на сторону от театра. Уйдёшь ты, уйдёт и он, причём, неважно, с тобой или без. А у меня кроме антрепризы ничего нет. И не надо! Тебя можно заменить, а меня никак, потому что моё дело я никому не отдам, без меня его не будет, потому, что без себя я его прикрою. А так как я никуда не свалю, Герасимов останется всегда при театре, при конкретно нашем семейном деле. Извини, сестра, Герасимов мой.
МАРУСЯ. По-моему, из меня только что вылепили какую-то фифу с придурью. И не надо смотреть так далеко вперёд, Катруся, решай задачу одной гастроли, а дальше, как бог даст.
КАТРУСЯ. Короче, Рома меня серьёзно зацепил.
МАРУСЯ. Меня тоже.
КАТРУСЯ. Отступись.
МАРУСЯ. Фиг вам.
КАТРУСЯ. Что-то надо делать, как-то надо быть.
МАРУСЯ. Время.
КАТРУСЯ. Время…
МАРУСЯ. Ну?
КАТРУСЯ. Ну…
МАРУСЯ. И?
КАТРУСЯ. И… и.
МАРУСЯ. Может, соломинку?
КАТРУСЯ. Детский сад.
МАРУСЯ. Предлагаю по очереди, у кого получится, та и на коне. Как бывало.
КАТРУСЯ. Хронометраж?
МАРУСЯ. Полчаса?
КАТРУСЯ. Кто первая?
МАРУСЯ. Соломинку.
КАТРУСЯ (срывая два цветка). Тут только стебельки.
МАРУСЯ. Нормально.
КАТРУСЯ (подавая два стебля). За мухлёж схлопочешь в нос.
МАРУСЯ. Знаю, не впервой.
КАТРУСЯ. Короткий стебелёк идёт впереди.
МАРУСЯ. Тащи.
КАТРУСЯ (вытащив короткий). Да.
МАРУСЯ. Не мой день. Ладно.
КАТРУСЯ. Иди ты, я после.
МАРУСЯ. Рискуешь.
КАТРУСЯ. Фатализм – моя фишка. И вообще, я всерьёз.
МАРУСЯ. Не стану спорить. Я пошла.
КАТРУСЯ. Чего тормозишь?
МАРУСЯ. Настраиваюсь.
КАТРУСЯ. Река какая-то вечная, да? Покойно так…
МАРУСЯ. Время.
КАТРУСЯ. Время…
МАРУСЯ. Ну?
КАТРУСЯ. Ну…
МАРУСЯ. И?
КАТРУСЯ. И… и.


Сцена 5. Вечер. Веранда. Здесь Герасимов.

ГЕРАСИМОВ (под гитару поёт).
Закончена забавная игра.
Мы чью-то дурь и счастье разыграли.
И, как от отгоревшего костра,
Ушли все те, кто был сегодня в зале.
И мы, загримированный народ,
В сегодняшнем театре остаёмся.
Театр, он снова в завтра оживёт,
А мы пока в сегодня остаёмся.
Пора снимать такой красивый грим,
Быть в жизни Дон-Кихотом неприлично,
Он завтра вами будет вновь любим
На сцене, в свете рампы, как обычно.
Вот, наконец, настала пустота
И мёртво сжаты занавеса губы,
И, как не проведённая черта,
Дежурный свет трубит в ночные трубы.
Закончена забавная игра…

Входит Гринёва, с пакетами, полными продуктами.

ГРИНЁВА. Так ты ещё и поёшь под гитару! Вот это да. Мамка моя передала тебе продуктов, выпивку. Надо же отметить такое замечательное событие спектакля. Она до сих пор под впечатлением. Да все наши тётки счастливы. А мамку от гордости распирает. Она отвела меня в сторонку и на ушко всё про вас рассказала, папа.
ГЕРАСИМОВ. Что-что? Что вы сказали?
ГРИНЁВА. И ещё наказала, чтобы сегодняшний ужин тебе я приготовила сама. В этом доме я бывала в детстве часто, так что провожать не надо, знаю, где там что. Я сказала: папа. Мой отец, кто воспитал, не в курсе. Или делает вид.
ГЕРАСИМОВ. Я не знал!
ГРИНЁВА. Какая разница. Я тоже горжусь тобой. Мамка, может, и не колонулась бы, но сегодня же День Отца. Ну, плюс спектакль. Я вам, Роман Васильевич, про спектакль своё мнение уже высказала, повторяться не буду. Бабы говорят, вы вровень с самой Цивилёвой сыгранули. Зачем талант зарывать, не понимаю. Никто не понимает. Чего в селе хоронить себя, жили бы в городе, красовались бы там на здоровье. Ладно, наговоримся ещё. Отдыхай, пап, не переживай, готовить я умею. (Уходит в дом.)
ГЕРАСИМОВ. Слов нет… На воздух! (Выходит на крыльцо.)

Во двор входит Маруся.

МАРУСЯ. Добрый вечер!
ГЕРАСИМОВ. Не ожидал…
МАРУСЯ. Я тоже от себя такого не ожидала, но раз уж ожидания не оправданы, придётся с этим жить дальше. Просто захотелось побыть в простой приземлённой обстановке. Знаете, Роман Васильевич, мы, с вами, похожи. Мне сегодняшний театр тоже обрыдл, хотя сомневаюсь, что я театру тоже.
ГЕРАСИМОВ. Пожалуйста, Маруся, ни слова о театре, ладно?
МАРУСЯ. Постараюсь.
ГЕРАСИМОВ. Войдёте в дом?
МАРУСЯ. Конечно! Интересно же, каково оно простое приземлённое жилище наяву. Но чуть позже, ладно? Вечер сумасшедший: петухи, коровы, птицы – все верещат, а притом обалденная тишина.
ГЕРАСИМОВ. Ради тишины и остановился здесь.
МАРУСЯ. Но ведь это и отчий дом?
ГЕРАСИМОВ. Ну, да.
МАРУСЯ. Остановился… Может ли человек остановиться? Я не могу.
ГЕРАСИМОВ. Может, если поймёт, зачем остановка.
МАРУСЯ. Вот-вот. Я пошла по стопам матери, не особенно задумываясь. Ну, и потому что мать надавила. А она давить умеет.
ГЕРАСИМОВ. Да уж.
МАРУСЯ. Ведь я плохая актриса.
ГЕРАСИМОВ. Отнюдь.
МАРУСЯ. Ну, значит, так себе.
ГЕРАСИМОВ. Отнюдь.
МАРУСЯ. Но и не хорошая, да?
ГЕРАСИМОВ. Не бывает плохих и хороших, или ты актёр, или нет. Вы – актриса, Мария, и нисколько не Маруся. Калибр у вас очевидный, просто надо реализоваться.
МАРУСЯ. Как?
ГЕРАСИМОВ. Нужно не подыгрывать маме-актрисе, а играть на равных с замечательной актрисой Лидией Цивилёвой. Нет! Нет-нет, о театре больше ни звука.
МАРУСЯ. Почему же?
ГЕРАСИМОВ. Болючая тема, завожусь на раз, начинаю беситься. В конце концов, в гости пришла красивая девушка, а я тут по поводу театра копья ломаю, нет уж!
МАРУСЯ. Согласна на все сто. Но я на самом деле решила изменить судьбу. Покончить с театром, выйти замуж. А здесь ещё и поняла, что хочу вырваться из города, на волю, чтоб босой по земле…

Из дома выходит Гринёва.

ГРИНЁВА. Соль-то в доме, где? Ой, здрасьте.
МАРУСЯ. Здравствуйте.
ГРИНЁВА. А я ужин затеяла.
ГЕРАСИМОВ. Соль? Соль… В кладовке новая пачка. Идёмте. Мария, я – живо, не уходите. (Уходит в дом.)
ГРИНЁВА. У нас праздничный ужин, присоединяйтесь. (Уходит в дом.)
МАРУСЯ. Ну, блин! (По телефону.) Але? Катруся, приходи. Облом. Жду. (Убирает телефон.) А ведь был уже на крючке!

Из дома выходит Герасимов.

ГЕРАСИМОВ. Вот и я.
МАРУСЯ. Помешала.
ГЕРАСИМОВ. Не понял? А, вы насчёт Светланы Сергеевны. Ну, какая же она помеха. Я не ожидал, что она придёт. Её мать прислала, меня поздравить со спектаклем. Продукты прислала.

Входит Катруся.

КАТРУСЯ. Добрый вечер! Можно? О, и ты здесь, Маня, не ожидала.
ГЕРАСИМОВ. Входите.
МАРУСЯ. А я-то, как не ожидала. По делу или по душе?
КАТРУСЯ. Роман Васильевич, сегодня многое случилось и многое переменилось. Дело в том, что мама моя передала антрепризу мне.
МАРУСЯ. Катруся теперь директор.
ГЕРАСИМОВ. Поздравляю.
КАТРУСЯ. Не всё так однозначно. Проще говоря, хочу сделать вам предложение. Поступайте к нам на нашу театральную службу. Пожалуйста. Оплата, разумеется, выше того, что вы получаете, будучи сельским разнорабочим. Мы подписали договор на двухнедельные гастроли по области с «Муму». Есть другие проекты, уже идущие, там просто ввестись. Есть и предварительные договорённости по двум новым проектам. Вы - - роскошный актёр! Вы – замечательный работник. Плюс драматург. Заработная плата в кубе! Вы болеете театром, не можете без него, иначе не писали бы пьесы, а ваяли бы романы или рубили бы капусту на телесериалах. А жить можете здесь, если хотите. Договоримся со Светланой Сергеевной, будем репетировать на местной сцене, здесь выпускать премьеры…
ГЕРАСИМОВ. Чтобы служить на театре, надо им не болеть, а напротив здороветь.
МАРУСЯ. Соглашайтесь. По мне так идея классная!
ГЕРАСИМОВ. Вот, что, дорогие девушки…
КАТРУСЯ. Нет! Не отвечайте! Обдумайте. Такие задачи нельзя решать впопыхах А я приеду к вам, скажем, послезавтра, на уикенд, так сказать, побеседуем основательно, обсудим нюансы. Договорились?
ГЕРАСИМОВ. Ну, отказаться-то я всегда успею, ваша правда. Договорились. Приезжайте.
МАРУСЯ. Маманю мою издалека видно даже без освещения! Роман Васильевич, пожалуйста, не отталкивайте меня, ладно?

Входит Синицына, за ней – Жаворонкова.

СИНИЦЫНА. А это мы!
ЖАВОРОНКОВА. Простите за беспокойство…
МАРУСЯ. Роман Васильевич, я тоже согласна, делайте со мной, что хотите, я ваша вся! (Обнимает, целует Герасимова.)
СИНИЦЫНА. Маруся, не смей!
МАРУСЯ. Отстань, мам.
СИНИЦЫНА. Оставь его!
МАРУСЯ. Мы взрослые…
СИНИЦЫНА. Это твой отец!

Пауза.

МАРУСЯ. Ой.
КАТРУСЯ. Ой-ой-ой.
ГЕРАСИМОВ. Лида, ты серьёзно?
ЖАВОРОНКОВА. А, так это, всё-таки, ты, Рома…
СИНИЦЫНА. Я же говорила. Маруся, Роман Васильевич – мой первый и единственный законный супруг. Прожили вместе только месяц. Развелись, и он исчез.
ГЕРАСИМОВ. Я не знал про ребёнка!
СИНИЦЫНА. Я тоже. И что это меняет? Она – вот.
ГЕРАСИМОВ. Требую доказательства.
СИНИЦЫНА. Возражений нет.
КАТРУСЯ. Что ж, господа хорошие, пожалуй, нам пора ехать. СМС от шофёра пришло, он будет через час, надо проверить реквизит и тому подобное. Все личные дела обсудите в индивидуальном порядке. Согласны?
СИНИЦЫНА. Возражений нет.
ЖАВОРОНКОВА. Как скажешь.
КАТРУСЯ. Маруся? Понятно, у неё слов нет. Маня!
МАРУСЯ. А? А…
КАТРУСЯ. Роман Васильевич, до встречи.
ЖАВОРОНКОВА. Стоп. С этого места поподробней.
КАТРУСЯ. Я сделала предложение Роману Васильевичу, послезавтра я приеду к нему за ответом.
ЖАВОРОНКОВА. Нет!
КАТРУСЯ. Мам, ты чего?
ЖАВОРОНКОВА. Тебе тоже с ним нельзя!
СИНИЦЫНА. И?
ЖАВОРОНКОВА. Да! Да, от тебя он тогда ушёл ко мне. А я его прогнала, ради тебя, твоей тонкой ранимой души актрисы. Хотя уже знала, что беременна.
ГЕРАСИМОВ. Галочка, дрянь, зачем ты скрыла?
ЖАВОРОНКОВА. Чтоб ты наверняка скрылся. И я, в отличие от тебя, Лидка, узнала его сегодня почти сразу. Катруся, Герасимов и твой отец тоже. Вот так.
СИНИЦЫНА. А ведь я вас не зря подозревала, мы с ним и разругались-то из-за этих подозрений. Но он всё отрицал.
ГЕРАСИМОВ. Доказательства на бочку.

Пауза.

СИНИЦЫНА. И тишина. Мы теперь все, как коллективный Герасим, онемели.

Из дому выходит Гринёва.

ГРИНЁВА. Пап, ты мне нужен. Ой, проболталась. Ух, я так рада всех вас видеть! А, да что скрывать, да я и не хочу, стыдиться нечего. Мне сегодня мамка призналась, что Герасимов – мой отец.

Пауза. Входит Вечорка.

ВЕЧОРКА. Здравствуйте всем. Круто, что все в сборе. А я пришла попрощаться с Романом Васильевичем. И вы прощайте. Мне пора выезжать. Не могу сдержаться, скажу. Странное совпадение, но так случилось, что в общий праздник Дня Отца я обрела собственного. И да, я – Романовна не просто так: Роман Васильевич – мой отец.

Пауза.

СИНИЦЫНА. Рома, скажи уж что-то.
ЖАВОРОНКОВА. Лучше не молчи, Роман, ты же не Герасим.
МАРУСЯ, КАТРУСЯ, ГРИНЁВА и ВЕЧОРКА (хором). Отец?!
ГЕРАСИМОВ. Что тут скажешь. Театр – не всегда семья, но семья всегда театр. Театр я уважаю, и от семьи не откажусь, даже от такой… большой и, особенно, театральной. В общем, театр – дело семейное. И да, важное: за вот это всё, спасибо Муму.