Мысли для души

               
                Глава 1

   22 декабря 2024 года я принял волевое решение, собрал все свои пожитки и, попрощавшись с несколькими единственными моими друзьями в городе, оставил Рязань, сел в поезд и уехал в Петербург. В северную столицу я ехал с мыслью об успокоении души, чтобы привести голову в порядок, в надежде устояться в своём стремлении на лучшую жизнь и твёрдым желанием если не покорить этот таинственный город, то хотя б занять уготованную лишь для меня по праву рождения собственную нишу. Не думаю, что я многого прошу. Я был бы рад какой-нибудь скромной, не претендующей на какое-либо господство над людьми роли, возможно маленького, укромного, немноголюдного местечка с небольшим окладом, по-своему привлекательного и не хлопотливого по роду деятельности. Работать за идею мне не впервой. Должно ведь быть над обывательской меркантильностью что-то большее, нежели денежный интерес. Мне, как человеку неискушенному, трудно представить себя богачом, который в погоне за золотой монетой, не утратил бы свою человеческую природу, с трезвым любящим людей взглядом на их жизнь. Нет, напротив, я больше чем уверен, что зациклившись на деньгах, я потеряю гораздо больше, чем приобрету, поэтому цели обогатиться себе не ставлю. "Лицемер!" - скажут люди, так или иначе меня знающие и, к счастью для меня, будут правы. Эти люди невооружённым глазом наблюдают за моими расходами и без надуманной предвзятости указывают миру на моё чисто меркантильное низменное желание хорошо одеваться, вкусно есть, спать на мягком матрасе, любоваться дорогими изданиями книг. Как бы мне не хотелось оспорить их суждения, они правы. Раз почувствовав запах денег, человек звереет, и если он не вакцинирован нестяжательской благородной щедростью, то голод по дорогим вещам, вкусной еде и мягкой постели в конце концов уничтожат в нём всю скромную, простую, человеческую составляющую. "Нельзя служить Богу и мамоне". А чтоб такого не произошло, необходимо отобрать у людей их чрезмерные потребности, тем самым упростив им дело благодеяния, подаяния и милости. Есть и другой, более трудный и тернистый путь к человеческому самопожертвованию, а именно: дать человеку то, чего он хочет, полностью обеспечив его земными благами и утолив его чрезмерный, постоянный, неуёмный голод и тогда, насытившись на вершине человеческого желания, разврата и расточительства человек вдруг однажды поймёт, что он - страшный потребитель, прихлебатель и прожигатель жизни, и, если он недостаточно стар, чтоб каждую секунду думать о смерти, у него останется ещё время измениться, начать существовать во благо себе и ближним, отказаться от богатства и наверстать упущенное. Ну, а если он, ведомый инстинктивной потребностью всё же не сумеет совладать со своими животными желаниями, то смерть окажет ему неоценимую услугу и завершит его дело за него. Что же до меня, то я не буду лгать о своей непорочности и честно скажу, что падок на дорогую одежду, хорошие часы, золотые украшения, и мне бы было гораздо проще, чтоб у меня силой отняли имеющуюся собственность и оставили без шанса снова когда-нибудь сделаться богатым. Может тогда, без денег, дорогих вещей и вкусной еды в тихой, размеренной жизни я приучусь видеть богатство природы, научусь любить её и людей. В моей ещё продолжающейся молодости были периоды, когда мне неоткуда было взять денег на еду. Голодный, всеми оставленный, больной я ночевал на холодном ветру в парках, круглосуточных магазинах, под толстыми, развесистыми деревьями, которые на время служили мне верными соседями и которые безмолвствовали тогда, когда мне нужнее всего была тишина. Тогда я понял, что безденежье не есть спасительный выход, голод не может успокоить и питаться Духом Святым можно лишь до поры до времени.
   Сейчас, когда мне не нужно бояться голодной смерти, когда почти каждодневный труд приносит мне желанное утоление моих насущных потребностей, когда спокойствие и радость от чтения и письма питает сердце и душу, я могу с уверенностью сообщить моим друзьям и знакомым, что да, деньги нужны мне, но всё же какая-то часть меня ненавидит их. Мне нравится красиво одеваться, но ещё больше мне приятно вспоминать ту недалёкую жизнь в монастыре, когда грязный, непричесанный в растянутой одежде я выходил в город, чтобы купить продовольствие. Тогда мне незачем и не перед кем было красоваться, я наслаждался светлой мыслью о Боге, верном служении Ему. Идея покорности, раболепного преклонения перед нищетой отчасти жила во мне. Это приносило мне немалое удовольствие, но другая часть меня желала большего, питалась моим загнанным глубоко внутрь чувством "жить как люди". К превеликому разочарованию, эта тёмная ненасытная сторона моего сердца победила во мне, и к стыду своему, на девятом месяце моего пути спасения в монастыре, я рассорился со всеми и вышел в мир. Жалею ли я, что не смог найти нить правды в святом месте? Кто знает... С уверенностью могу сказать, что грешная, пускай заблудшая жизнь в миру симпатичнее мне гораздо больше, чем вся "святыня" православных монастырей. Надеюсь, с возрастом я изменю своё мнение по этому вопросу. Пока же нахожу весьма приятным остаться с людьми, пускай это идёт во вред моему спасению. Да и что есть спасение? Состоит оно лишь в том, чтобы всего себя отдать на служение людям? Принесёт ли такое спасение "спасающему" счастье? Тут я подхожу к очень интересным вопросам, которые если не мучат, то по крайней мере занимают меня. Сформулирую их так: если делать добро гораздо тяжелее, чем зло, то возможно ли посвятить всего себя и свою жизнь служению Богу и людям, при этом оставаясь в тени общества, ничего не жаждущим, кроме как истины, ничем не выделяющимся, разве что добрыми делами и ни к чему земному не привязанным? Будет ли такое служение в радость и почему злому легче живётся, а злость не осуждается обществом как должно? Возможно ли делать добро через силу, будучи злым?
   Я человек обыкновенный, с принципами в большей степени фундаментальными как и у всех, не исключающих и моральные, этические и гуманистические, не чужд нравственным порывам, с характером пусть не твёрдым, но уже необратимым, с не совсем ясной головой и трезвыми мыслями, вспыльчивый, что мешает порою моему плавному, неторопливому течению жизни, нервный до крайности что касается быта, любящий книги за их правдивость, непредвзятость, откровенность, в целом всё больше покоряющий гордость в сердце, ненавидящий ложь в поступках окружающих и в самом себе и, как ребёнок, радующийся святым душам в их светлой первозданной чистоте.
   Говорить о собственной щедрости, любви к людям, скромности и красоте, на мой взгляд (многие со мной согласятся) пошло, грубо, неправильно. Пусть обо мне судят окружающие. Я никого не принуждаю думать обо мне иначе, чем они думают. Я не хороший работник, не верный муж или преданный друг, не правильный человек, я всего лишь стараюсь не грешить так, чтобы страшно было умирать. Умрут все, умру и я, так стоит ли переживать о плохой причёске, невкусной еде, проблемах на работе? Не верно было бы отбросить ненужное беспокойство по непостоянным, эфемерным, приходящим неурядицам и открыть своё сердце, ум, душу навстречу той мимолётной, скоротечной и любимой нами вещи, что мы зовём жизнью? Смысл же жизни найти не так трудно, стоит лишь оглянуться и перестать жаловаться.
   Когда, обнажившись до предела, оставив тленное, бренное и грешное тело на холодной земле, душа моя воспарит к Богу, и Он, увидев падшую, скверную сущность перед Собой, спросит меня, любил ли я кого-либо кроме себя, жил добродетелью или осчастливил ближнего, то тогда, сгорая от стыда, страха и жалости к себе, я лишь пробормочу "нет...". Он сочувственно взглянет на мои разодранные бестелесные руки с глубокими от грубой работы шрамами, с грязными крупными ногтями, которые при первой встрече так бросаются в глаза, с тихим любопытством посмотрит на сгорбленную больную спину, так мучавшую меня при жизни, окинет взглядом широкие плечи, на которых были запечатлены мои тяжёлые, беспросветные будни, когда я измотанный и изнурённый трудом закидывал на эти массивные плечи почти неподъёмную ношу, ругаясь при этом на чём мир стоит. Он заглянет внимательно в мои усталые чёрные глаза, медленно поднимет руку и укажет длинным сухим пальцем на затхлое, вязкое, зловонное болото, которое я не заметил вначале. Сокрушённый сердцем, в полном упадке всех душевных сил я со страхом окину взглядом болото, и до меня наконец дойдёт, что это МОЁ болото, бывшее когда-то чистым озером с прозрачной водой, дикими утками, прилетавшими с далёких краёв, чтобы отдохнуть на нём и каменистым дном, которое когда-то было видно невооружённым глазом. Непростительный грех, совершённый в юности и потянувший за собой остальные звенья постыдных чудовищных прегрешений, был для моего озера жизни той чёрной жирной каплей серы, что отравила природный чистый священный водоём, тем самым положив начало его загрязнению и смерти. Звено за звеном, как проклятая цепь Джейкоба Марли, ковалась страшная тяжёлая цепь моих прегрешений. Вскоре, после длинной, пущенной на самотёк жизни, безрадостно умерев, я взгляну на смрадное болото и пойму, наконец, чем по-настоящему является то светлое, бессмертное человеческое чувство, что зовётся любовью, которое я позабыл и которое предал.
   Легко рассуждать об истинном пути в этом мире человека, также легко, как обсуждать новости, но решить для себя раз и навсегда вступить на этот путь и пройти его до конца, пока сердце ещё слабо бьётся, позабыв о награде и человеческой славе, оставив всё мирское и устремив взгляд лишь на Бога,- это ли не истинное призвание человека? В молодости слабо слышен голос разума, как правило, его перебивает шум горячих естественных наслаждений, что так одолевают тело и затуманивают ум. Будучи молодым сложно стойко противостоять мирским желаниям и строго судить себя за это. Неужели только превратившись в дряхлого убогого старика, человек способен трезво и правдиво, не заглушая более рвущейся наружу совести, оценить степень своего заблуждения относительно своей непорочности? А ведь некоторые до конца своих дней упорно ведут борьбу против собственной совести, которая всё настойчивее с каждым днём обличает в них скупость, злобу, тщеславие и множество других не менее острых и опасных пороков, которые, глубоко укоренившись внутри их сердца, давно уже стали частью характера. Неужели эти люди, которые всю жизнь несли лишь разрушение своему окружению, выставляя напоказ своё пренебрежительное к нему отношение, питая душу злостью и грубостью, также получат свою награду после смерти, как и тот праведник, который нашёл жемчужину в душах людей и продал всё, что имел, чтобы заслужить её своей верой и любовью? Я верю в справедливость, и мне кажется, что все её заслуживают. Но если бы мы только знали, кто поистине достоин справедливости и кому она после смерти действительно уготована, мы были бы должно быть страшно удивлены тем, что, оказывается, тот, кто больше всех при жизни кричал о справедливости в конечном счёте по этой самой справедливости обличен и осуждён, а тот убийца, который корил себя всю жизнь за свой грех и не смел поднять глаз своих, чтобы взглянуть на людей, по милости Божьей идёт в Рай и там, пребывая в блаженстве, не верит своему счастью. "Пути Господни неисповедимы" и не нам решать, кому суждено страдать, а кому радоваться и смеяться, но мы вправе облегчить жизнь ближних независимо от их деяний, какими бы они не были. Это наша обязанность, я бы даже сказал долг. "Стяжи Дух мирен и тысячи спасутся", так и мы, спасавши, оправдаемся, словом благодарным очистимся и верностью человеческой заслужим место возле святых в Царствии Вседержителя.
   Чтобы сказал Христос, увидев те бесчинства, которые во имя Его, процветают в церковной среде, где труд людской не ценится по достоинству, желания человеческие осуждаются, слово "назидательное" давит на свободную волю, творческая составляющая присекается, а всякая добротная мысль проверяется на вшивость? Крича о покаянии, священники объедаются, и нет правды в их жизнях, "а там, где царит недуг, жди беды".
   В моём понимании покаяние есть хорошая, нужная, я бы даже сказал, необходимая вещь, без которой нет спасения души, если, конечно, ты не святой, и это покаяние, такое сладостное и желанное искренним сердцем и самим Богом, является настолько индивидуальным актом самоотречения и жертвенности, насколько наша совесть позволяет выдержать такую муку. Без муки не существует покаяния! Чтобы искупить грех нужно пролить кровь, обагриться ею, чтобы шрам, оставшийся впоследствии на её месте, служил верным напоминанием об этой страшной грозной минуте. Такая незабываемая роковая минута была и у меня, но как бы я не напрягал память и не пытался вспомнить, когда точно это произошло со мной, то не могу даже указать, сколько мне было лет... Должно быть 22. Это роковое число, если и вправду оно верное, преследует меня на номерах машин, капсул в хостеле, цифрах в паспорте, ценниках в магазинах и тому подобное. Я уже научился не обращать должного внимания на мистические совпадения внимания, но в минуты особой задумчивости, я всё же предаюсь волнительным мыслям о Божьих знаках, каковыми кажутся мне подобные закономерные случайности. Я не разуверился в том отнюдь не расхожем мнении, что Бог общается с нами на языке жизненных обстоятельств, встреч, ситуаций, знаков и символов, потому что это, на мой взгляд, один из немногих способов, который Он использует, чтобы быть понятым нами. Иная бы связь между всеведущим Богом и ограниченным человеком не была бы столь полезной, а главное подходящей для нашего ограниченного узкого ума.
   В любом случае, как бы мы того хотели и нет, "никакая вина не может быть предана забвению, пока о ней помнит совесть..." Что бы заблудший человек не делал, чтобы навеки забыть страшный проступок, который он не может не вспоминать без содрогания всех внутренних чувств; как бы не пытался он без осадка растворить в вине неумолкающие обличительные голоса в своей хмельной разгорячённой голове и ещё живом, но изрядно заржавелом сердце; где бы он, измученный, изнурённый постоянным угрызением неусыпной совести, не искал спасительной отдушины, - не будет ему спасения, пока он не покается... А каяться нужно пока молодой, чтобы остаток спасённой жизни не утратил того блеска, что придаёт ему чистая совесть.
   Не буду я учить ближних как и где выходить им к людям и кричать о своих грехах, проливать кровь за своё неверие и тем более принуждать к этому. У каждого своя голова, трезвая или замутнённая водкой, холодная как лёд или распылённая неизмеримой страстью, лёгкая от простоты жизни либо же отяжелённая от постоянных инстинктивных порывов. Бог одарил каждого собственным сознанием, умом и нравственным началом, которые можно погубить на корню и благодаря которым можно спастись. Нужно лишь, не откладывая дело в долгий ящик, здесь и сейчас оголить, прославить и возвеличить душу, вдруг время на исходе, а мы того не ведаем. Вдруг скоро силы, подаренные нам Богом, будут израсходованы, а мы, ослеплённые мирскими желаниями, не заметим, как то, ради чего мы живём, рассыпается, как песок, у нас на глазах, и Судья уже заносит свой факел над нашими седыми просмоленными головами, чтобы раз и навсегда положить конец нашим бесчинствам и кощунственным и мерзким преступлениям.
   "Главное - люби других как себя... тотчас найдёшь как устроиться". Эти старые избитые мудрости, изрекаемые Достоевским как нельзя лучше указывают нам бесхитростный, настоящий и искренний путь, по которому с безграничной уверенностью должен идти человек. И тогда, и только тогда, вступив на праведную верную дорого полного очищения своей настрадавшейся души откроет человек глаза свои на мир и на всё то, что ввиду слепоты рассудка было спрятано, сокрыто от него. Бог любит людей, он не может ненавидеть нас только за то, что мы несовершенны. Смелые, дерзновенные порывы сердца к желанной исповеди малыми, но верными шагами приближают нас к Творцу.
   Я знаю, что те, кто прочитает эти строки или хотя б пробежит по ним глазами, задастся закономерным и логичным вопросом: "Что это он умничает? С чего он взял, что может учить людей? С какой стати я должен выслушивать назидательные речи от жалкого сопляка, в разы худшего, чем я?" Я не монах, не священник, не учитель, я лишь пишу то, чего не писать не могу. Если моё открытое, коротенькое слово найдёт своего верного слушателя, который не взирая на грешную сущность его, слова, автора разглядит в нём, слове, зерно истины, и оно поможет ему разобраться в себе, поселит в нём доброе чувство прекрасного, что есть в жизни, то я буду признателен и счастлив от мысли, что "я кому-то ещё пригодился". Это дорогого стоит.