О маме

О маме

На фотографии — мама. Снимок, вероятно, из студенческого билета, тех лет, когда она училась в педагогическом институте, на кафедре русского языка и литературы. Или не так называлась кафедра — теперь это уже не важно.

Сегодня ей исполнилось бы семьдесят четыре. Но вот уже девять лет, как она покинула этот мир, и мы с сестрой осиротели. Кто из нас острее пережил утрату — не берусь судить. Думаю, каждый по-своему и по-разному нес эту ношу. Галка с самого детства была при ней, за исключением нескольких лет, проведённых у двоюродной бабки, но и тогда мать с отчимом (отцом Гали) почти всегда были рядом. Я же несколько лет прожил в полной семье, а с семи лет меня отправили к бабушке и деду — родителям отчима. По сути, с того времени я и пошёл вразнос: убегал из дома, прогуливал школу, и моей стихией стала улица.

Школа находилась рядом с мясным рынком, а вернее — с базаром, где мы, пацаны, проводили всё свободное время. В школе русский язык нам преподавала Татьяна Васильевна. Признаюсь: я был прилежен по её предмету, потому что был влюблён в свою прекрасную учительницу — в её красивое, чуть смущённое лицо, в её руки. Мне нравилось, как она, стоя у доски, писала мелом, слегка приподнимаясь на цыпочках, и строгая юбка обнажала край упругого бедра. В неё были влюблены многие, не я один, но мне отчаянно хотелось быть примерным учеником — чтобы она заметила, обратила на меня внимание.

Я и сейчас так думаю: чтобы по-настоящему понимать предмет, надо любить своего учителя или хотя бы глубоко его уважать. А когда сходятся оба чувства — результат бывает превосходным.

Но я отвлёкся. Мама тоже когда-то преподавала русский и литературу. Так вот, в школе я познавал азы языка, и наставляла меня Татьяна Васильевна. А на улице я познавал азы карманной тяги, и профессора там были — не ниже статусом. Ученик я оказался внимательный и добросовестный: многих в этом рискованном ремесле со временем переплюнул, так что наставникам моим краснеть за меня не приходилось.

Я часто сбегал из дома. Колесил по разным городам. Ловили, привозили обратно. Однажды дошло до того, что мать с отчимом хотели сдать меня в интернат. Бабушка запротестовала, и я остался на свободе — правда, ненадолго.

Маму я любил сильно, хоть и доставлял ей немало хлопот. А сколько слёз она из-за меня пролила — лучше не спрашивайте. Она меня тоже очень любила, хотя никогда не говорила об этом вслух. Но я знал. Я чувствовал её присутствие везде, где бы ни находился.

В спецприёмнике где-нибудь под Тулой. В командировке на Урале или на Украине. В сыром и холодном изоляторе, в самой красной зоне. В тюремной больнице, с отбитой требухой и отрезанным лёгким, на кровавой простыне. Её фотокарточка всегда лежала у меня под щекой, когда я готов был вот-вот сдохнуть.

Мама была рядом за сотни и тысячи километров. И мне становилось легко на душе от одной мысли: через год, два, три, а может, через пять я без предупреждения приеду домой, и именно она откроет мне дверь. Мы сядем рядом в прихожей, я обниму её за плечо, а она будет тихо плакать. От счастья. Пусть временного — но пусть так. Ведь её беспокойный сын вернулся.

А потом мамы не стало. И я потерял опору.

Знаете, что ещё хочется сказать, вспоминая её? В моей жизни было много женщин — судьба сводила с разными. И все они, если честно, были одна другой лучше: красивые, умные, с массой таких достоинств, в которые невозможно было не влюбиться. Были и те, что «подбирали» меня, когда я был не в себе, — их я, может, и не любил, но благодарен им за терпение, за отзывчивость, за не вполне заслуженную заботу.

Одна из моих любимых женщин как-то сказала: «Для меня твоя мама, Лариса Алексеевна, — пример истинной женщины. В ней столько красоты — и внешней, и внутренней. Столько достоинства, женского благородства, чуткости и ума — только позавидовать. Мне так хочется быть на неё похожей!» И это признание сделала та, от которой я когда-то потерял голову, — настолько она была хороша собой во всех отношениях.

Царствие тебе Небесного и Вечного Покоя, дорогая наша мама. Надеюсь, тебе тепло и уютно на твоём мягком облаке. Ты только приглядывай время от времени за своим беспокойным сыном — а то ведь пропаду.