Капа энд Мурашка. Серия 1

Серия 1

СТ: Amanda Magalhaes – Coup de Foudre (A Primeira Vista)

Капе было хорошо. Так хорошо бывает только в самых лучших снах, когда ты лёгкая, свободная и паришь... паришь... Париж... Образы играют в причудливые игры, булькают, как пузырьки в шампанском и кажется, что всегда будет так легко и воздушно. Сюжет не важен, важно ощущение. Капа ехала в красивейшем авто перламутрового цвета с открытым верхом. Всё летело и развевалось на ветру, который был удивительно нежным, будто гладил по лицу любящей ладонью. Конечно, она была не одна. Рядом был человек, из-за которого и ветер казался нежным, и свет ярким, и тело лёгким. Капе никак не удавалось разглядеть его лицо. Во сне так бывает — помнишь, что кто-то был, но не помнишь, кто именно. Ах, какая разница, если это только сон, который исчезает, как лёгкий шлейф дорогих духов. Тает-тает, и к вечеру ты уже тяжёлая и несчастная, как обычно. Но пока всё замечательно: перламутровый кабриолет, счастье и рядом он.
На капот села ворона и неприятно стукнула клювом по волшебному перламутру. Капа обалдела. Возмущение накатило волной и выбило воздух из лёгких. Капа закричала, но звука не было. А наглой вороне хоть бы хны — она методично долбила и долбила по сказочному великолепию. Капа кричала, и чем сильнее, тем громче стучала ворона и меньше оставалось воздуха. Ещё немного и Капа задохнётся... Бум-бум-бум...

— Подъём, барышня, приехали уже! Надо ж так спать, не добудиться! Эй, ты там живая хоть?
— М-м-ма-аааа… — Капа подскочила и стукнулась лбом о багажную полку. — А? Что?
Несколько секунд не могла понять где находится. Но в следующее мгновение сообразила, что в поезде и что проспала. Придётся сгребать вещи в охапку и немытой-нечёсаной покидать вагон. 
— Ах ты ж, — не зная на кого обрушить праведный гнев, выдохнула, — ворона, блин...  Да-да, слышу, спасибо! — ринулась вниз с верхней полки. Такая вот причуда — в поездах всегда занимать верхнюю полку, даже в пустом купе. Поезд тормозил, Москва возвращалась в её жизнь.
Всё возвращалось на круги. Почему-то чувствовалось так. Растрёпанная, неумытая, с наспех собранными вещами, она являла собой воплощение собственной жизни, такой же растрёпанной. Не думала, что вернётся вот так. Вот такой. Но другой у себя не было. Да и куда ещё возвращаться? Больше некуда. Надо отсидеться, оклематься и придумать, как жить дальше, причём счастливо, изобильно и фантастически легко. Так решила, когда собрала вещи и рванула на вокзал, чуть не выкрикивая в голос: «В Москву! В Москву!..» — чеховские страсти какие-то. То, что вспомнился Чехов, неожиданно придало сил и облекло происходящее в некую театральность, помогло продержаться пока не закрылась дверь купе. Теперь уже можно пожалеть себя и поплакать. Но не плакалось и не жалелось. «И ладно. Умерла, так умерла» — подумала, глядя в несущуюся за окном ночь.

Капитолина Мурина собственной персоной. Коренная москвичка. Родилась в Москве, училась, влюбилась, выскочила замуж и уехала за тысячи вёрст туда, где намывали золото, «ели с него и пили», по словам скоропостижного жениха, в «счастливую жизнь до гроба». «Счастливая жизнь» стала быстро сдуваться, сказки про золото оказались сильно преувеличены, «до гроба» уже не хотелось. Всё, что осталось от той жизни — чемодан и дорожная сумка. Слава богу, имелась квартира в Москве, что, согласитесь, очень неплохо. Мама умерла несколько лет назад, отца она никогда не видела — единственная дочь и наследница. Формальности особо не затруднили. Сейчас радовалась, что не продала квартиру сдуру, как хотела сразу после похорон. По закону полагалось полгода на вступление в наследство, а через полгода уже руки не дошли. И славно. И отлично. Куда бы сейчас вернулась.
Вспомнила, с каким омерзением стряхнула с ладони клок белых волос — «Крашеная лахудра!». Можно, конечно, ехидничать, но в целом было мерзко. Последняя капля обеспечила сход «лавины», которая снесла остатки её личной жизни. Плюнув на всё и побросав наспех вещи, не построив даже призрачную перспективу, Капа вызвала такси и умчалась на вокзал. «С меня хватит! Пока еду, будет время подумать». Сказала — сделала. С экстримом внутри личной жизни пора было завязывать. Хотелось только одного — всё забыть и отмотать время назад. Стереть с полотна жизни момент, когда встретила будущего мужа. Он так смотрел на неё своими «воловьими» глазами, что казалось: этого человека послало провидение, и вся жизнь с ним будет лёгкой и воздушной, как пуховая перина — такие глаза не раздают проходимцам. Ах, Капа, Капа, если бы так оно и было. Схватилась за него, как за спасательный круг, вовремя брошенный судьбой. Позже узнала, что он не упускал возможности прибрать к рукам «всё, что шевелится» как до неё, так и после. Отрезвляющее понимание, что вляпалась в неудачный брак пришло не сразу. Вернуться обратно не решалась. Столько наговорила матери, пытавшейся её вразумить, что стыдно было мучительно. Пробовала до последнего исправить, умудрялась как-то объяснять себе чудовищно возмутительные вещи, но только до очередной мерзкой выходки. Надежда что-то изменить улетучивалась, мерзость на душе оставалась. Не получалось. И не получилось. «Муть какая-то, а не жизнь. Так и до диагноза недалеко».
Тесно и душно было в той жизни, как в тёмном захламлённом чулане. Не хватало воздуха, объёма, внутреннего содержания. В ней же самой и форма, и содержание угадывались с первого взгляда. Капитолина всегда была крупной: девочкой, девушкой, женщиной. Могла и стукнуть если что, ибо ценила справедливость превыше всего. Капу боялись, Капу уважали, с Капой дружили — кто по душе, а кто на всякий случай. Слишком приметная, слишком громкая, жизненная сила била из неё фонтаном — так изобильна и щедра была на дружбу, взаимовыручку и подобное.
Вот что можно сказать о стоящей у окна молодой женщине в дорогом плаще, слегка взъерошенной спросонья, уткнувшейся лбом в вагонное стекло. Москва. Приехали.

«Ему что, жить надоело?» — подумал бы всякий, заметив неказистого вида человечка, нервно мнущегося на разделительном островке, в тщетных попытках проскочить через нескончаемый поток машин.
«Сколько раз говорил: дойди до перехода… прут, как на пожар… вот ведь…» — 
поток мыслей нёсся, как поток машин, и ничего с этим было не сделать. Пометавшись безуспешно ещё немного, он бросил на землю сумку и сел на неё; надвинул на глаза кепку, как обиженный подросток, сунул руки под мышки и замер на несколько секунд. Похлопал себя по карманам и достал искомое. Щёлкнул зажигалкой. Закашлялся. Вообще-то, он не курил. Но на всякий случай имел при себе. Зачем? Жизнь научила.
« — Эй, доходяга, закурить есть? — Есть, вот!». Несколько раз выручало. Кто знает что бы было, если бы сигарет не было.
Дело в том, что Мурашко Иван Семёнович, а это был именно он, как вы уже догадались, был довольно хилого телосложения. В школе почти все пацаны-задохлики в какой-то момент выросли: кто вверх, кто вширь — а он не очень. Не разросся. Невысокий, худощавый, очки в пол лица, прическа в стиле «я упала с самосвала, тормозила головой», в общем, весьма непривлекательная картина. Дети таких беспощадно дразнят, а взрослые исключают из зоны своего внимания. Как и сейчас — со стороны мчащихся железных признаков респектабельности — полный игнор к торчащему посреди дороги человеку.
«Начать курить, что ли по-настоящему?». Усмехнулся странной мысли, вдохнул непривычный терпкий дым. И вдруг отпустило. Может некий гормон пофигизма активировался и попал в кровь, а может банально никотин, но вдруг полегчало и пришла ясная мысль — сегодня особенный день. Не такой как всегда. Сегодня что-то случится или даже уже случилось. Ощущение-предчувствие повисло в воздухе. И как по мановению волшебной палочки, в непрерывном движении образовалась брешь. Дорога опустела лишь на мгновение, и он, подхватив сумку и отбросив дымящуюся сигарету, нырнул вперед. В следующую секунду перед нашими глазами понеслись машины, а сам он затерялся среди таких же спешащих людей, вынырнув целым и невредимым из сверкающего металлом потока. Обычное городское утро.

Сколько она здесь не была? Похороны матери не в счет — всё равно ничего не видела: приехала, справила скорбные дела, закрыла квартиру и уехала. И только сейчас вернулась. Отвыкла от суеты и московских скоростей. Но именно сейчас раствориться в людском море и спокойно подумать — это то, что нужно. Как известно, лучше всего прятаться в толпе, хотя, по правде говоря, оставаться незаметной Капе редко удавалось. Вот и сегодня ушлый таксист разглядел в толпе её крупную фигуру и, прикинув вес в дензнаках, лихо подрулил:
— Куда едем, дамочка?
Капа назвала адрес, водрузилась в салон и добавила, глянув недобро:
— Дамочка, говоришь? Давай, крути баранку и помалкивай.
Таксист съёжился и прикусил язык, видимо дамочка не в духе. «Кто их разберёт, этих буржуйских жён. А что буржуйка, так сразу видно, расфуфырилась с утра пораньше».
«Та-та-та-та-так хорошо на-на-нам вместе…Та-та-та-та-так хорошо, что просто песня…» — на что-то намекала песенка, звучащая в радиоприемнике. Капа горько усмехнулась. «Да уж, так хорошо, что просто песня».

Дверь в собственную квартиру открывала, оглядываясь по сторонам, как взломщица. «Что за ерунда?» — злилась на себя и никак не попадала ключом в плавающую замочную скважину. «Чёрт!». Наконец справилась, зачем-то опять оглянулась и юркнула в темноту квартиры. Щёлкнула выключателем, выдохнула:
— Ну, здравствуй, дом!
Сказала специально вслух, чтобы развеять непонятный сумбур внутри. Не любила, когда сложно. Но в последнее время всё именно так и было. Разулась, повесила плащ на вешалку. Сразу прошла на кухню по старой детской привычке. Включила свет, села на табуретку и осмотрелась.
В этой квартире выросла, но почему-то не чувствовала щемящей ностальгии или трепета от воспоминаний. Дом не старался казаться родным и милым, как-то уменьшился, съёжился что ли, постарел. Вздохнула. Не думала, что вернётся сюда такой пустой и растерянной.
— Что ж, — продолжила разговор с безмолвием квартиры, — что сидеть-то. Будем жить дальше. Так? Молчишь? Ну и молчи. Молчание — знак согласия. — Поднялась, хозяйским глазом осмотрела свои владения, прикинула фронт работ по обустройству и пошла в комнату фатально, как сама судьба, которая уже начала вывязывать свой основной, только ей ведомый, узор.
День прошёл в уборке-разборке всего и вся, будто надо было враз поменять картинку перед глазами, не брать в новую жизнь ничего лишнего. Что у неё теперь новая жизнь Капа ни на минуту не забывала, твердила, словно мантру, повторами забивая в себя, как гвоздь по самую шляпку, чтобы уже никогда не вынуть и не забыть. Многое пошло на выброс. Старые вещи не любила, не считала нужным хранить что-либо «на память». «Важное не забуду, а хлам множить ни к чему». Зависла над мамиными фотографиями. Их не выбросила, сложила в одну коробку. «Потом разберу, не торопясь».
Нашла свои вещи, которые мама хранила. Удивилась, как их много — и где только прятались всё время. Не подозревала, что мама их сберегла. Школьные тетрадки, рисунки, времён детского сада, грамоты и благодарности, старые блокнотики с почеркушками, о существовании которых она давным-давно забыла — целый набор артефактов, по которым можно было восстановить её детство, как по фрагментам скелета динозавра восстанавливают облик животного в целом. Физически ощутила как скучала мама, как нуждалась в ней. Комок подступил к горлу. Не знала, не замечала эту материнскую тоску, которая ничем себя не выдавала. Мама никогда не тянула на себя одеяло внимания, казалось, что у неё всё хорошо, никаких жалоб или претензий. «Мама, мама… прости меня глупую... Деньги пошлёшь и думаешь, что о матери позаботился... деньги... деньги… Господи, почему мы так устроены, не глупые вроде, не злые…». Откуда такое чувство вины перед мамой, для которой детские каракули дочери самая большая ценность. «Прости нас, Господи, ибо слепы».
Такие мысли накрывали вперемешку с энтузиазмом обновления. Дело двигалось. Квартира, освобождённая от застывшего безмолвия, ожила, задышала, наполнилась движением, сквозняками и новыми потоками. Даже пыль кувыркалась в воздухе с какой-то шальной и дикой радостью, совершенно не боясь быть истреблённой или унесённой ветром перемен – пыль знала, что она вечна.
Конечно, предстояло и более серьёзное обустройство: окна, двери, мебель старая — всё обветшало, но пока сносно. Главное — чисто и можно жить, а добро наживётся, никуда не денется. «Когда придумаю, что дальше, попробуйте меня остановить». Капа нисколько не лукавила. Кипело в ней мощное жизненное варево, бурлило и не давало опуститься на дно, прикипеть там к своему несчастью.
— Капа-Капа, — беззлобно пожурила себя, — тебе бы полком командовать, да где ж тот полк, —вздохнула и глянула в окно. Ого! День прошёл — не заметила. И ладно. И хорошо. Утро вечера мудренее. Пощёлкала выключателем, будто послала во вселенную сигнал: «Эй, я тут, не теряйте меня».

Ощущение, что день будет особенным, таяло вместе с рабочим временем. Рабочее время было нормированным, но при этом легко растягивалось, если «возникала производственная необходимость». Причем, что интересно, в расчётном листке фактическое количество этого гуттаперчевого времени не отражалось, ибо по должностной инструкции оно было нормировано — абсурд, учитывая специфику работы. По закону полагалось сверхурочные оплачивать, а по факту работодатель не хотел этого делать. Вот и получалось, что работник оставался сверхурочно не по причине аврала или аварийной ситуации, а исключительно по «собственному желанию», и оплате сия прихоть не подлежала. Как ни странно, в наше время всё ещё существовала такая «неразбериха» в пользу работодателя. Недовольному указывали на дверь, при этом непременно добавляя, что «на его место стоят в очередь в шляпах». Почему в шляпах и где та очередь — никто не уточнял, но энтузиазм требовать положенное пропадал. Как ни странно, пугалка работала. Хоть и мизерная была зарплата, но люди держались за то, что есть, прекрасно олицетворяя собой тезис: синица в руках лучше журавля в небе. Названия и аббревиатуры этой организации опустим — какая разница как назывался этот оплот торговли и досуга. Затёртые супермаркетами, в недрах городов они всё ещё существуют, и в них всё ещё есть жизнь.
Иван Мурашко работал здесь «мастером на все руки» и «во все бочки затычкой», совмещая несколько ставок. Со всеми совмещениями получалась так себе сумма. Впрочем, этот факт к фабуле не относится, скорее, к предлагаемым обстоятельствам, которые накладывают неизгладимый отпечаток на индивидуума. Увы, человека с маленькой зарплатой видно сразу. И дело тут не в дорогой одежде, вернее в её отсутствии, а в общей пожухлости облика. Такой человек не верит в лучшее. Иван давно поставил на себе крест. С тех пор как она исчезла из его жизни, эта самая жизнь стала ему не интересна. На работе погружался в дела с головой, радовался, если тонул и захлёбывался — тогда не оставалось свободного времени. А это хорошо. Лишнее время — лишние мысли. Вот и сегодня нашёл себе дополнительные дела, ковырялся в проводах, стараясь развеять странное утреннее чувство. Но уже стемнело, а ничего необычного не случилось. День не оправдал ожиданий. Оставив всё на рабочем столе, дабы утром продолжить, Иван сходил вымыть руки. Покидал в лицо холодные пригоршни воды, вернувшись переоделся, подхватил сумку, вывалил на вахте горсть ключей, расписался за каждый и вышел в вечерний город.
Он не любил это время. В сумерках чувствовал себя неуютно. Людской поток редел, и город являл другие лики и другие ощущения. Иван не торопился домой, шёл медленно, проветривая лёгкие и голову. Сквозь вечереющий город неизбежно проступала собственная безысходность. Другая жизнь, жизнь после «если бы она не уехала», пробивалась через сумеречную завесу и бередила сердце смутной надеждой. Иван не верил ей. Потому что «если бы» да «кабы» — жизнь не терпит сослагательного наклонения.

В её окне горел свет: раз, два, три, третий этаж, второй подъезд, окно справа. Да, он не ошибся, свет горел в её окне. У Ивана мгновенно пересохло в горле, он судорожно сглотнул и остановился, как вкопанный. Каждый день, сколько себя помнил, смотрел на эти окна. С разными мыслями и чувствами, но каждый. Единственное на что он никогда бы не согласился — переехать в другое место. Туда, где не будет этих окон. Ему необходимо  было их видеть, будто от этого зависила его жизнь. Будто они — его точка опоры: выбей, и всё рухнет. А может он просто знал, что однажды она вернётся — Капитолина, Капа Мурина, громкая смешливая девочка из соседнего подъезда, которую не получалось забыть. Судьба издевательски вложила его душу в неказистое тело, лишив всяких шансов. Впрочем, их не могло быть априори. Он — маленький, она — большая; он — тихий, она — громкая; он — обычный, она — роскошная. О чём тут говорить? Она — Капитолина, он — Мурашка. Так его звали во дворе и в школе. Пожалуй, и имени не помнили — Мурашка, и всё тут.
Иван тряхнул головой, сбрасывая оцепенение. Вариантов могло быть только два. Первый — она приехала. Эта мысль горячей волной ударила под дых, вспотели руки и даже слегка замутило. Второй — квартиру сдали или продали, и там теперь новые жильцы. От второй мысли сделалось ещё хуже, ибо стало страшно. Опора закачалась — качнулась Иванова жизнь.
— Пожалуйста, только не это, — прошептал Иван.
Второй вариант был реальнее, потому что практичнее. Квартира давно пустует. Глупо. И потом, если она до сих пор не приехала, вряд ли уже вернётся, так как: семья, дети и всё такое.
— Пожалуйста, только не это, — не внимая голосу разума попросил снова неизвестно кого.
Узнать, кто включил свет на третьем этаже, необходимо прямо сейчас, ибо дожить в неведении до завтра — не получится. Как и разглядеть через плотно занавешенные шторы хоть что-нибудь. Иван присел на низкий железный заборчик вокруг детской площадки, напротив её окон и, чтобы чем-то занять растерявшееся тело, достал сигареты. Щёлкнул зажигалкой и с шумом втянул в себя жгучую дымную субстанцию. На этот раз не закашлялся. «Надо же, — подумал, — так, глядишь, и втянусь».
Как и утром — в голове прояснилось. «Нужно немедленно попасть в квартиру... позвонить в дверь... повод… предлог... кто может в это время прийти... телеграмма... почтальон... ну нет, кто сейчас носит телеграммы... ошибся квартирой... если она меня узнает... что скажу... глупо... кого-то просить... кого... как объяснить… вот, чёрт…» — гонял в голове версии, не замечая как глотает дым. Свет горел и больше всего Иван боялся, что он погаснет. «Сантехник... нет... управдом... сборы-поборы на всякие домовые нужды... нет... сосед за спичками... ха-ха, бред, конечно... разносчик пиццы... круглосуточная доставка... нет... стоп... хотя, почему нет...».
Иван подскочил и, схватив сумку ринулся в свой подъезд. «Конечно, пицца! Доставка пиццы! Перепутал корпус, дом, не важно... бывает… заблудился в темноте... позвонить в дверь… спросить… пиццу заказывали… и всё... она откроет... или не она... отлично! Пицца! Конечно, пицца!».
На третьем этаже, в окне справа, кто-то поморгал светом ему вслед, будто послал сигнал, включаясь в игру. Но Иван этого уже не увидел. Пока бежал на свой пятый этаж, проигнорировав медленный лифт, в голове сложился план действий.

В то время как Капа разбиралась с прошлым в прямом и переносном смысле, в соседнем подъезде, на пятом этаже, за неприглядной дерматиновой дверью, метался по квартире огорошенный надеждой человек. Едва перешагнув через порог, забыв разуться и раздеться: чего никогда себе не позволял, будучи чистюлей и адептом порядка до мозга костей, — схватился за телефон. «Заказать пиццу… самую быструю доставку… не дай бог свет погаснет… нехорошо поднимать с постели…» — гонял в голове мысли, нарочно избегая слова «её», чтобы не сглазить или не спугнуть хрупкую надежду, грозящую разнести в клочья его жизнь. Ринулся к шкафу: нужно переодеться. Побоялся тратить время на душ, наскоро намылил подмышки, согнувшись над ванной, смыл не успевшей нагреться водой, побросал в лицо горсти живительной влаги и предстал в ванном зеркале безумным профессором из фильма «Назад в будущее».
«Ну и видок у тебя, Шарапов» — тут же привычно припечатал себя. Слава богу, рефлексировать на эту тему не было времени. Попытался приладить волосы, потом сообразил, что под бейсболкой не видно, и кинулся искать подходящую. К моменту когда в дверь позвонил курьер, Иван неподвижно сидел в прихожей, положив на колени руки, будто впал в оцепенение. Но мы можем предположить, что это были те минуты, когда человек замирает в ужасе и восхищении перед грандиозным деянием судьбы во всем её величии и непостижимости. Когда становится предельно ясно, что из-под этого «катка», если и выйдешь живым, то уж точно не прежним. Звонок остановил «каток» перед самым Ивановым носом, обдав холодком вечности. Избегнувший катастрофы подскочил и толкнул заранее открытую дверь. Улыбчивый парень протянул заветную коробку.

Примерно около десяти вечера в дверь позвонили. «Странно. Кто это?». Капа открыла. На пороге стоял невысокого роста мужчина в надвинутой на глаза бейсболке и держал на вытянутой руке квадратную коробку, будто собирался тотчас сбежать, как только она её примет.
— Пи… пицца… Ваш заказ.
— Что? Какая пицца? Я ничего не заказывала, — удивилась Капа и тут же, до коликов в животе, захотела её: ту, что благоухала перед носом. Вспомнила, что не ела сегодня, вроде и не хотелось до этого момента.
— Ппп… правда? Ппп… простите… ошибся…
— Послушай, зайди-ка на минутку, — тембр её голоса перешёл в режим «обволакивающий». Мужчина сжался и, казалось, перестал дышать.
— Да что ты, ей-богу! Не съем я тебя!
Капа ловко перехватила вожделенную коробку, явно противореча своим же словам, другой рукой схватила курьера за рукав и втянула внутрь квартиры. Закрыла дверь. Мужчина приклеился к стене и не подавал признаков жизни.
— Давай договоримся. Я пиццу возьму. Оплачу, разумеется, а ты как-нибудь этот момент разрулишь. Хорошо? Что молчишь?
Капа попыталась заглянуть мужчине под козырёк. Тот дёрнулся и что-то промычал.
— Да, что с тобой? Плохо понимаешь по-русски? Сколько я должна? Малахольный что ли?
Капа отвлеклась на поиски кошелька, продолжая объяснять, а «малахольный» двинулся по стеночке в сторону двери.
— Понимаешь, я утром приехала… пока уборка и всё такое… забыла о еде… а сейчас так захотелось, прям мочи нет. Будь человеком, войди в положение, а? Стой!
Мужчина замер у двери в секунде от побега.
— Вот, возьми. Тысячи хватит? Я же не бандитка, пиццы отнимать.
— Нет-нет! Ни в коем случае! — мужчина так испугался, что у него вдруг прорезался и голос, и темперамент. — Не нужно денег! Я не возьму!
— Боже, да что такое?! Я тебе взятку даю что ли? Что так пугаешься? Отказа не принимаю! — сказала, как отрезала, и попыталась сунуть купюру в нагрудный карман курьера.
— Нееееет! — завопил мужчина, замахал руками, отбиваясь, как от сонмы невидимых врагов, забормотал что-то несвязное. Затем внезапно сполз по двери на пол, закрылся руками и зарыдал, как ребёнок. Капа обалдела.
— Погоди…
Она не была бы собой, если бы быстро не сориентировалась. Поспешила на кухню, вернулась со стаканом воды:
— Вот, пей! Пей, говорю! Устал поди? Работа нервная? Глянь, как тебя сплющило.
Капа всегда была такой: остро чувствующей людей. «Эмпатия, мать её…» — ругнулась про себя.
— Вот что! Давай-ка, вставай и проходи. Составишь компанию. Мне тоже не слишком весело пиццу в одно лицо наворачивать… Наплюй на эту работу. Не люди мы что ли? Расскажешь, что там у тебя. Давай-давай, подъём, — потянула его за рукав.
Иван разом утратил все силы. Невыносимое напряжение всё-таки доконало психику, и он провалился в чудовищный позор. Более всего на свете хотел прямо сейчас исчезнуть с лица земли.

— Иван! — дурным голосом закричала воспитательница детского сада на сидящего в большой луже малыша. — Сколько раз говорила: не лезь туда! Что я скажу твоей маме?! И за какие грехи мне это?! — причитала немолодая женщина, вытаскивая мокрое и чумазое «горе луковое» из грязи. Память Ивана не сохранила деталей, но накрепко запомнилось чувство, когда желаешь провалиться сквозь землю, чтобы не увидела твоего позора та смешливая круглолицая девочка, ради которой и полез в злополучную лужу. А ещё он хорошо помнил, что ходил в садик из-за неё. И вытворял всякое, только чтобы она посмотрела на него с живым и восторженным любопытством, чуть наклонив голову. Когда Ивана впервые оставили в садике, он отчаянно ломился в двери, кричал и махал кулаками, не даваясь никому: звал маму и бесновался. Мама возвращалась, выждав за дверью — кто такое вынесет. Спустя неделю родители всерьез задумались над поиском няни. Тогда-то и появилась Капа. Когда Иван, с тем же неослабевающим отчаянием, бился в дверь, она подошла к нему и протянула липкую ладошку с только что выплюнутым на неё леденцом:
— На! Не пвачь!
Не то чтобы Иван легко купился на конфету, просто ему сразу расхотелось орать. Никто из взрослых не понял тогда что произошло. Почему ребенок внезапно успокоился и возжелал ходить в сад. Пожали плечами и выдохнули: «Слава богу!». Хотя, справедливости ради, должны были бы сказать: «Слава, Капе!». В лужу, в тот день, полез тоже из-за неё: брызги должны были получиться что надо. Но под водой пряталась кочка, он споткнулся и со всего маху плюхнулся лицом вниз. Внимание, конечно, привлёк. И не только её. Отчётливо помнил пока барахтался в грязи, что хотел провалиться под землю. 

Как оказался сидящим на её кухне, не помнил, но это и не удивительно, он всегда беспрекословно подчинялся любым указаниям Капы.
— Только сегодня приехала… Так, где у нас вилки… ага, вот… сейчас организуем всё в лучшем виде…
Капа деловито копошилась на кухне, собирая на стол. Хлопали дверцы шкафчиков, она говорила легко и по-свойски, а он сидел и смотрел, как зачарованный, не понимая смысла слов. Это и правда была она. Не кто-то другой, а именно она после стольких лет вернулась в его никчемную жизнь. Вселенский позор и вселенское же счастье — вот что он чувствовал. Диапазончик однако.
— Ну, рассказывай, что стряслось? Кто такой? Чем ещё занимаешься? Вот! — поставила на стол распечатанную бутылку коньяка,  — Давай по рюмашке, а? Нашла в шкафу. Несколько лет простоял. Даст бог выживем! — хохотнула и плеснула в подвернувшиеся чашки,  — За пиццу! Ты, кстати, на базу-то позвони, чтоб неприятностей не было.
Иван кивал. Коньяк был ужасен, но разве это имело значение. Он украдкой смотрел на Капу, слушал её голос, жевал пиццу, не понимая вкуса, и, казалось, что происходящее — удивительный сон, и лучше бы не просыпаться. А она говорила и говорила, словно день, проведённый в тишине, требовал компенсации для восстановления баланса во вселенной.
— Не хочешь отвечать? Ну и ладно. Я тоже не всегда в настроении разговаривать, — само великодушие вещало её устами.
То ли алкоголь, то ли усталость сделали своё дело, но железная рука апокалипсиса ослабила хватку, и Капа, наконец, почувствовала себя дома.
— Вот ты мне скажи, — вышла она на новый уровень откровений после пары порций коньяка, — чего ему не хватало? Я знаешь какая хозяйка? Во! Отменная! Любое блюдо… вжих-вжих и готово! — сопроводила свои слова демонстрацией, рассекая ладонями воздух у Ивана перед лицом. — И вообще, женщина видная… ото всюду…хаха... Что скажешь? Вот ты бы такую женщину… — Капа зависла, подыскивая слова, — а… к дьяволу! Не хочу и думать! Всё! Точка! — решительно хлопнула по столу.
Иван зачарованно моргал и мотал головой, искренне не понимая мерзавца, о котором она говорила. Для него, только факта существования этой женщины, уже было достаточно. Желательно в пределах видимости, конечно, но это уж как повезёт. Он не жадничал.
— Слушай, почему твоё лицо кажется знакомым? — без всяких переходов внезапно заявила Капа и смахнула бейсболку с его головы, Иван даже дёрнуться не успел. — Мы случайно не пересекались где-нибудь?
Она прищурилась и смотрела на него в упор.
— Лицо знакомое… не могу вспомнить...
Иван похолодел. Вот оно. Конечно глупо было надеяться, что она его не узнает.  Напрягся, соображая, что сказать, но Капа его опередила. Хлопнула в ладоши:
— Точно! Вспомнила! В школе! Ну конечно! Ха! У меня память, во! Как тебя звали? Подожди-подожди, не говори, сама вспомню… сейчас, — она взъерошила волосы, — имя такое… ка... мошка… букашка… Мурашка! Точно! — залилась счастливым смехом. — Не может быть! Неужели правда?! Мурашка, это правда ты?!
Иван растерялся. Спустя столько лет он всё ещё Мурашка.
— Это… — выдавил из себя, — меня Иваном зовут.
Но Капа его не слушала.
— Надо же! Только приехала и сразу знакомый человек! Это к счастью! Точно к счастью! Вау! Как же тесен мир! Ух!
Капа умела так искренне радоваться, что находящихся рядом запросто сносило волной её эмоций. Вот как сейчас. Иван размяк и перестал сопротивляться, просто улыбался и кивал. «Да плевать, Мурашка так Мурашка. Это же она. Она может звать меня как угодно».
— За встречу! Давай, скорее рассказывай! Жена? Дети? Чего такой неживой?
Вопросы сыпались нескончаемым потоком, не нуждаясь в ответах. Да и ни к чему ответы. Радость от того, что этот длинный день так славно заканчивался: в своём доме, с рюмашкой и в компании со знакомым человеком — вот, что было важно. Теперь всё наладится. Прямо сейчас всё двинулось, чтобы встать на правильные места. Вот что чувствовала Капа.
— Спасибо… спасибо, Мурашка… ты не думай, что я пьяная или несу пургу… я отплачу… я хорошее не забываю… спасибо тебе… вот за это, — стучала себя кулаком в грудь. — Теперь всё будет хорошо. Всё наладится.
Иван смущался и что-то бормотал, не понимая куда несёт эту женщину, свалившуюся, как снег на голову. Через полчаса, в своей квартире, он смотрел на себя в зеркало и не узнавал. Внутри царил полный хаос, но Иван молил только об одном: «Пожалуйста… это же не сон? А если сон, не просыпайся… только не просыпайся».

СТ: Deulgukhwa – After the Love Has Gone