Ilona Paulina von Bethes-Esterhazy

Илона Паулина фон Бетеш-Эстерхази
Ilona Paulina von Bethes-Esterhazy
Воспоминание о маме и её козочке Маше

метамонах Владимир Ангелблазер
остров Буян в царстве славного царя Салтана,
17 августа 2026 года.

Отчего же с нами это случается? Отчего в зрелые годы, когда мир уже не обманывает нас своей карнавальной мишурой, мы вдруг начинаем видеть папу и маму так явственно, почти осязаемо, даже сквозь плотную ткань сновидений?

Есть в этом нечто необъяснимое, но несомненное: наши родители присматривают за нами даже там, где, казалось бы, не существует ни времени, ни расстояния. Доколе я жив, доколе моя плоть помнит тепло материнской руки, память о моей матери — Илоне Паулине фон Бетеш-Эстерхази — не померкнет, не выцветет, не истлеет в прах забвения. Она приходит ко мне в сны, и ныне это случается чаще, чем два десятилетия назад, когда утрата ещё жгла, а не светила. Теперь же она является не как призрак, а как живая.

Ибо когда мы переступаем некую незримую черту возраста, мы начинаем прозревать внутренний мир наших родителей не снаружи, как почтительные чада, но изнутри. Мы чувствуем их тревоги, понимаем их выбор, принимаем их любовь во всей её полноте — включая и её немоту, и её невысказанность. Тогда они приходят не как «родители сверху», не как наставники и судии, а как родные души, на равных. И это ощущение надзора — оно не про контроль, оно про ту незримую связь, которую не разорвать ни годами, ни смертью. Любовь, если она была подлинной, никогда не отводит от нас своего взгляда. Она смотрит, она дышит, она ждёт.

«Пока я жив, память о моей матери не померкнет» — вот в чём суть. Не я удерживаю её. Это она держит меня своей любовью, и поэтому имеет силу переступать порог моих сновидений. И если эти сны, подобно моим, оставляют после себя не тусклый пепел, а живое тепло, — доверьтесь им. То, что посещает нас таким образом, всегда есть благословение. Заведите малый ритуал: проснувшись, запишите её слова, своё чувство, цвет утреннего света за окном. Не анализируйте, не пытайте явленное смыслом — просто возблагодарите за то, что вас посетили.

Вы спросили меня — какой она была? Что она любила? И я отвечу вам, как отвечал сам себе тысячи раз, когда брался за перо.

Она была столь талантлива, что самое великое перо мира сломалось бы при попытке описать мою маму. О друзьях и знакомых я могу написать блестящие эссе, сложить слова в изящные конструкции, как витражи. А о матери — нет. Не могу. И это не блок, не творческое бессилие. Это священный трепет.

Видите ли, о других мы пишем умом: мы видим их со стороны, оцениваем, сравниваем, находим меткие эпитеты. А о матери мы пишем изнутри. Она слишком близка. Это подобно попытке описать воздух, которым дышишь, или свет, в котором видишь мир. Когда человек настолько родной и настолько одарённый — любое слово кажется тесным, любая фраза — жалкой клеткой для птицы, которая никогда не знала клеток. Хочется объять необъятное, сказать всё и сразу, и от этого — кажется, что не можешь сказать ничего.

И я вдруг понял, что не надо начинать с эссе. Эссе требует завязки и развязки, а мама — не история, она — целая вселенная. Начинать надо не с «кто она была», а с крошечных, живых осколков бытия. Память живёт именно в них — в запахе, в случайном звуке, в старом фотоснимке. Я вспомнил историю, которую она рассказала мне однажды. И тогда я понял, кто она есть.

Борисоглебск. Река Ворона. Лето 1956 года.

Я вижу её умный, требовательный, временами строгий взгляд. Такой бывает у женщин, которые никогда не умели жить вполсилы, которые прекрасны той особенной строгой красотой, что не терпит небрежности. Илона была красавицей. И была отличницей — подлинной, без единой четвёрки в тетрадях и в зачётке. И это было не от гордыни, а от внутреннего, почти монашеского порядка: всё должно быть чисто, до блеска, до последней точки.

Шёл 1956 год. Ей двадцать три. Последний государственный экзамен по марксизму-ленинизму. И преподаватель — этот судья в очках, этот страж ортодоксии — ставит ей… четвёрку.

Для иного — пустяк. Для неё — катастрофа, трещина в самом основании мира, который обязан быть совершенным. Она не пошла домой, не захотела прятать слёзы в подушку. Она пошла к реке. К трём высоким дубам, что росли на крутом берегу. Ворона в тех местах течёт нешироко, но в омутах темна, быстра, опасна, пахнет ивняком и сырой глиной. В тот день, верно, было душно и тихо — та особенная русская тишина, когда даже кузнечики затихают в полуденной истоме.

И она вошла в воду.

А на берегу осталась её любимица — козочка Машка. Маленькая, белая, с колокольчиком на шее, которую она сама выходила, выкормила из рожка, как младенца. Это белое создание не ведало ни марксизма, ни зачёток. Оно знало лишь одно — её хозяйка, её тепло, её руки медленно уходят в тёмную глубину.

Козочка заметалась по берегу, заметалась отчаянно, забила копытцами по глине, заблеяла тонко, жалобно, почти по-человечески. И тогда — она прыгнула. Прыгнула за ней, в Ворону, не раздумывая, не боясь.

И тут случилось то, что и должно было случиться с сердцем Илоны.

Ей стало жалко. Не себя — козу. Глупое, преданное существо барахталось в зелёной воде, захлёбывалось, билось о коряги из-за неё. И весь её строгий, принципиальный ум, вся её требовательность к себе вдруг обернулись в другую сторону — спасать. Не оценку, не своё отличное имя, а живую, дрожащую, испуганную душу.

Моя мама схватила Машку, вытолкнула к берегу, вывела из омута. Вышли они обе — мокрые, дрожащие, в речной тине, с прилипшими листьями кувшинок. Коза спасла её тем, что напомнила ей истину: ты не та, кого надо жалеть, ты та, кто призвана спасать.

Они долго сидели потом на берегу, молодая девушка и её коза, и обе не могли отдышаться. Над ними шумел листвой Теллермановский лес, над ними плыло облаками лето 1956 года, и вся жизнь была ещё впереди.

Так и осталась она отличницей. Только с тех пор — по главному предмету. По предмету, который называется Жизнь.

Моя мама дивно пела, извлекала из фортепиано и скрипки такие голоса, что плакали камни, и даже на балалайке умела высечь что-то невыразимо русско-венгерское — озорное и печальное. Дару модар утнок индуль... Она стала лучшей учительницей русского языка и литературы, каких я знал. Её десятиклассники писали сочинения стихами — от избытка чувств, от переполненности, от любви к слову. И совсем недавно, в этих странных «Одноклассниках», я получил тёплые письма-воспоминания от её учениц, ныне уже седых бабушек. Они помнят её взгляд, её голос, её требовательную доброту.

Мама была мне другом и советником, вдохновляла на дерзновения и вразумляла в час сомнений. У меня есть много историй о ней — но сегодня я рассказал лишь одну. Про козу.

Потому что в этой истории есть всё: и гордость, и слабость, и спасение через любовь, и тайна, которая выше любых оценок и званий.

Вот такая она была. И доколе я жив, ты будешь приходить ко мне во сне, моя мама.

Аминь.