Рэп - роман

                Глава 1

Одним летним неприметным
знойным августовским днём
вышел я от злых соседей,
что кричали мне "позёр!"
Закрутились, завертелись
мысли в сонной голове:
где бы взять немного денег?
Надоел мне чёрствый хлеб!
Грязной улицей Толстого
направлялся я прискорбно,
вдоль разбитого бордюра, мимо старого забора,
мимо чёрных плит, домов,
кирпичей, камней, брусчатки,
вдоль витрин и чистых окон
с белоснежностью парадных,
в переулках за домами,
в стенах треснутых развалин
слышен звук сухих признаний:
кто в любви, кто изменяет.
Город мой страдает верой
в высший смысл золотых.
Он не видит другой меры,
жизней тоненьких, простых.
Он вселяет в меня ужас,
страх и горе, ему нужно
слабых в водке утопить
и потом на их могилах по лицу слезу пустить,
но для вида, неприметно,
чтобы не прослыть сухим
книгой Нового Завета
все грехи свои прикрыть.
Он оправдывает войны,
борется за жизнь меньшинств,
в тёплой ванне моет ноги,
принимает аспирин.
Город радостно смеётся,
разворовывая гнёзда,
а народ тоскует, мнётся
от господского притворства.
В этом дурном слепом доме
человеческих желаний
каждый мнит себя пригодным
к обузданью обстоятельств.
Каждый хочет быть заметным,
благородным, умным, смелым,
чтоб под кожей загорелой
кровь бурлила в крупных венах.
Каждый молится по-своему,
ждёт признанья, чтит отцов.
Кто же будет их героем?
Под ногами мнут песок.
В стране моей нет места слабым:
сильный держит поводок.
Степень счастья государства
единицам лишь дано
измерять и в постоянстве находиться. Я в кино
видел страстную прекрасность в странах классовых врагов.
Я иду и мои ноги
стали вовсе непригодны,
камни грубые подошвой
отдаются болью острой.
Мне особенно приятен
тёмный цвет родимых пятен
на местах столь непроглядных,
до чего ж невероятно!
Как там Гессе выражался
про мещан в своих рассказах,
что они мол испражняться
могут только в унитазы.
Сколько времени пропито,
съето, выспано, прожито
выход главный с аварийным
мне заказан до могилы.
Право грустно мне от мысли,
что вот так тащусь по жизни,
вроде в молодости сытой,
а на деле мещанинской.
Мне неловко признаваться,
от стыда залито краской
моё заспанное рыло...
на Неве вдруг тело всплыло.
Замер я вдруг поражённый
столь ужасною картиной,
что не мог сказать ни слова,
позабыл в миг Бога, имя.
Тот мужчина видно бегал,
видны мышцы от побед, он
слыл видать героем смелым,
только смерть не перебегал.
Это страшная минута,
когда тело так раздуто,
уж на месте журналюга -
наша верная прислуга.
Им бы лишь подать сенсаций,
мол и мы - часть дружных наций,
чёрт побрал бы махинаций
этих гнусных папарацци.
Жду ещё минуту злую
и иду своей дорогой,
подарил слезу скупую
искалеченному трупу.
Пусть на небе ему место
приготовят безвозмездно,
ну а я оденусь лестью,
что когда-нибудь воскресну.
Вечер тихою заботой
пролагает себе тропы,
наугад плетусь голодный,
вот и свет зажёгся в окнах.
Ветер пылью в глаз бросает,
одержимый бурной страстью,
нагоняет в миг ненастье,
у него должно быть праздник.
Небо краскою залито,
дождь накрапывает в сито,
я глазею на столицу -
до чего же тут красиво!
До чего же тут приятно,
я шатаюсь будто пьяный,
через парк иду тумана,
вспоминая свою Яну.
Я невольно забываюсь,
пасть от страсти разеваю,
мне удача, улыбаясь,
дарит счастье масть за мастью.
Вид на мрачную берёзу
наворачивает слёзы,
умирает вдруг серьёзность,
отдавая место грёзам.
Я и сам не знаю прав ли,
подавая нищим драхмы,
вместо игр в Божьих храмах
по полям скачу я шахмат.
Возле дома курит Рома,
попивая колу с ромом,
он недавно с переломом
забирал жену с роддома.
Говорю ему "здарова!"
и иду своей дорогой,
не хватало мне с ним споров,
на ночь глупых разговоров.
Захожу к себе в каморку,
закрываю двери створку,
опускаю тихо шторку -
пора браться за работу!
Сел, согнулся, содрогнулся,
моя муза отвернулась,
сверкнув бусами из Цума,
подом мной вдруг стул мой рухнул.
Так я понял в летний вечер,
что не светит мне бестселлер,
просидел всю ночь в тоске я
и забылся на рассвете.