Маленькая жизнь

                Мы созданы из вещества того же,
                Что наши сны. И сном окружена
                Вся наша маленькая жизнь.

               
                Уильям Шекспир


Вирус

Я задыхался. Воздуха катастрофически не хватало. Будто спасательный шаттл, уносивший меня от погибающей планеты, получил повреждения при экстренном старте, и теперь через трещину в обшивке корпуса утекали последние запасы кислорода. Починить и даже найти эту микроскопическую пробоину я не смог. Оставалась иллюзорная надежда, что воздуха мне хватит дотянуть хотя бы до ближайшей орбитальной станции. Но дышать было уже тяжело. Вместе с кислородом трещина в корпусе, казалось, высасывала из меня последние жизненные силы.
Вернувшись из своих бредовых фантазий, я заказал в интернет-аптеке кислородный баллон, но получив его, лишь разочаровался – толку от него не было никакого, то ли мне достался бракованный экземпляр, то ли весь газ ушёл на подготовку к использованию. Словом, облегчения это не принесло никакого. Дышать было по-прежнему тяжело. Лёгкие словно схлопнулись, вернее, альвеолы наполнялись не кислородом, а какой-то жидкостью, не позволявшей набирать его при вдохе. Вдобавок подскочила температура.
Заподозрив неладное – в городе вовсю бушевал коронавирус, которым легковерных обывателей стращали неполживые СМИ – я вызвал участкового врача на дом.  Врач на удивление серьёзно воспринял мои жалобы на приступы удушья, послушал лёгкие и повёз в больницу.
Там первым делом сделали тест на ковид, который дал положительный результат. Измерили сатурацию, она была крайне низкой, 80%. Зашла речь о госпитализации в  инфекционную больницу. Я отказался. Знал, что там в реанимации меня подключат к аппарату искусственной вентиляции лёгких и самостоятельно дышать я уже не смогу никогда. Кроме того, болеть сейчас мне было совершенно невозможно, ведь шёл первый месяц моей работы на новом месте, а больница – это всерьёз и надолго. Это было чревато новыми проблемами.
Отправили на КТ лёгких, чтобы оценить степень их поражения (а может, и убедить меня в необходимости срочной госпитализации). Очаговых и инфильтративных изменений не выявлено, как потом было указано в протоколе исследования, но с правой стороны обнаружилось довольно значительное скопление жидкости; гидроторакс, как я понял. Немного успокоившись (всё-таки не рак, которого я так боялся, ибо видел своими глазами его разрушающее воздействие, а уж с вируснёй как-нибудь справимся), я поехал домой, накупив по пути средства для ингаляции, которые рекомендовал врач. Лекарства не помогали, кашель не унимался, дышать было тяжело.
Отлежавшись немного после поездки в больницу, попробовал ещё раз сделать ингаляцию и приступил к изучению материалов по ковиду (из компетентных и не очень источников). Лечения, насколько я понял, от него не существовало, институты только разрабатывали вакцины, а вернее, закупали за рубежом. Нет уж, спасибо, плавали, знаем.
Листая одну за другой страницы интернета, свободной рукой почёсывал за ушком кота Магеллана, моего верного напарника, уютно устроившегося на коленях и слегка прикрытым глазом косившего на экран ноутбука. «Ну, ты скоро там закончишь? – читалось в его взгляде, – пора бы уже меня покормить и поиграть с фантиком». Вдруг его внимание привлекла забавная анимашка с мышками на одной из открытых станиц.  Он оживился, принялся гонять экранных мышей. Я почитал текст. Блогер-антиваксер в своем посте рассказывал о несомненной пользе водки для избавления от приступов удушья. Вдоволь насмеявшись (ну, конечно, водка – это же наше всё), ради прикола решил испытать «народный» метод. Заправил небулайзер водкой и попробовал подышать. Какой бы ни бредовой не выглядела эта идея, но мне реально стало легче, я даже смог сделать три глубоких вдоха. У того же блогера нашёл заметку об американском докторе, который вылечил от коронавируса сотни пациентов. Несмотря на ставшее привычным недоверие ко всем америкозам, тем более, врачам, сохранил себе его методику, выписал названия препаратов. Посоветовавшись с Магелланом и подробно обсудив с ним предлагаемую методику лечения, заказал все лекарства в интернет-аптеке, по списку. Курьер доставил мой заказ в тот же день, и я, перекрестившись, приступил к самолечению.

Террариум

Долго болеть сейчас мне было никак нельзя, я ведь только что с таким трудом устроился на новую работу. Это, конечно, было совсем не то, чего я хотел и в чём был настоящим профи, но куда деваться. Заработать больничный на испытательном сроке – это, конечно, первый звоночек. Но поскольку все были напуганы новомодным вирусом, моё нежелание всех перезаражать было воспринято с пониманием. Тем паче, коллектив подобрался, в большинстве своём женский, у многих дети, никто не хотел притащить заразу домой. Коллектив сложился женский, а вернее сказать, бабский, это меня настораживало с самого начала, но хедхантер, предложившая данную вакансию, убедила в том, что у меня хорошие шансы на выживание в столь токсичной среде, и даже на карьерный рост, если получится выработать правильную стратегию и неуклонно её придерживаться. К тому же, Job-offer предполагал отличные условия плюс широкий соцпакет. Я ей поверил и согласился.
Первая же неделя работы поставила жирный крест на всех надеждах и моей стратегии выживания в этом террариуме. Роль альфа-самца мне явно не подходила, я был слишком далёк от всех этих дрязг, сплетен и бабских интриг, не умел, да и не хотел становиться хорошим манипулятором, хотя и освоил азы школы мастерства на прежней работе.
Мужчина любой степени привлекательности по умолчанию становился центром внимания и притяжения незамужних, разведённых, как впрочем, и замужних особей. Ну, не моё всё это. Как мог, я старался избегать участия в их ролевых играх, но моя эмоциональность, как правило, поводила, я легко покупался на провокации.
Вечером, приходя домой, взял за правило первым делом принимать душ, желательно контрастный, дабы смыть с себя весь информационный мусор и особенно  липкие взгляды, постоянно цеплявшиеся ко мне, к моей одежде на работе. С каждым днём во мне неустанно зрела ненависть ко всем этим офисам, с бурной жизнью их планктона. Здесь мне было тесно, стены давили на меня всей массой своего железобетона, хотелось вырваться на простор, на природу. Взять палатку да махнуть в  Крым, к морю, или в любимый Тайланд, снять скромный домик в Пхукете и вернуться к написанию романа. Мой приятель по универу, Артём, давно приглашал погостить у него, а может, и последовать его примеру, прикупить недорогую недвижимость и круглый год обретаться у моря, занимаясь своими проектами. Я часто представлял, как это было бы классно. Здесь я задыхался.
Магеллан всеми четырьмя лапами голосовал «за», когда я делился с ним своими радужными мечтами. «Ты же возьмёшь меня с собой к морю?» – «Конечно, малыш! Куда же я без тебя? Уверен, тебе там очень понравится. Мы подружимся с местными рыбаками, будем покупать у них рыбку. А, может, и сами будем с тобой рыбачить!» Магеллан покогтил ковёр, словно представил, как будет рыбачить, и растянулся на своём половичке, облизываясь и закрыв глазки.

Гольфстрим

А я опять задыхался. Вечером, после ингаляции, ложась в постель, я на полчаса засыпал, но потом вновь начинал задыхаться и просыпался в ожидании  смерти. Мне казалось это началом агонии, впечатление было такое, что постепенно, одна за одной, начинали отказывать все жизненные системы – лёгкие, сердце, жкт. Да и время было подходящее, половина четвертого, дождаться шести часов утра стало тогда моей сверхзадачей. В перерывах между приступами удушья я с надеждой лихорадочно хватался за часы – ну, сколько там ещё прошло минут? Что я мог сделать, чтобы купировать очередной приступ и остановить новую паническую атаку (а это была именно  она, как я понимал утром), я не знал. Пробовал дышать через марлевую повязку, смоченную водкой, помогало, но ненадолго, пока не высыхала повязка, да и похоже, я перестарался с водкой, лёгкие словно были обожжены, при каждом вдохе отзывались болью. Что же делать? – я не мог приложить ума, всё чаще привыкая к мысли о смерти.
Умирать не хотелось, да и было страшно. Своевольная память направила поток воспоминаний в далёкое прошлое, в день, когда умирал отец. Мама послала меня к соседям, у которых был телефон (это было время до мобильников), вызвать скорую, но в её глазах читалась такая отчаянная безнадёжность, что я понял, это начало конца. Конца той жизни, того мира.
Коснувшись краешком сознания давно забытых страниц живого журнала, я вновь ощутил щемящую, немыслимую тоску по отцу, его голосу, его присутствию… Папка с папиными оцифрованными фотографиями на компьютере открылась, словно сама собой, и я с головой погрузился в тёплое течение памяти, отдался его ласковым потокам. На всех фотографиях папа улыбался, будто в этот момент он знал и чувствовал все мои переживания, видел моё отчаяние. «Не бойся, всё будет хорошо, – говорили его глаза, – Вспомни, чему я тебя учил». Татуировка на его плече, ягуар в прыжке, внезапно ожила, и ягуар прыгнул мне на плечи.
Я не испугался. В один миг в памяти открылась комнатка,  где мы с папой занимались – в юности я часто болел, пневмония была моим вечным бичом, и папа показал мне несколько дыхательных упражнений, которые мне здорово тогда помогали восстанавливаться после болезни. Я вспомнил и попробовал проделать их сейчас, задержка дыхания в момент удушья, действительно, принесла облегчение. Я продолжил, с огромным трудом, через «не могу». Спустя несколько минут занятий задыхаться я перестал. «Спасибо, папа».

Тутанхамон

 Мама всё рвалась приехать ко мне, поухаживать, накормить. «Как ты питаешься, Макс? Ты же, небось, не ешь ничего. Так сил ни на что не останется, а тебе нужно бороться с этим вирусом. Я приеду». Я категорически возражал. Ещё не хватало, чтобы мама заболела, такого счастья никому не пожелаю. Но её слова были недалеки от истины – еда вызывала у меня стойкое отвращение, есть я практически ничего не мог. Уж не знаю, была ли это побочка от лекарств или симптоматика самого вируса, но я с трудом заставлял себя проглотить две-три ложки овсянки быстрого приготовления или разведённого пакетика картофельной пюрешки.
Через четыре дня, когда температура пошла на спад, я всё же согласился на мамин визит, с условием, что она не будет тут задерживаться, просто зайдёт и выйдет. Перед её приездом я, как смог, прибрался в квартире –
вымыл полы антисептиком и прожарил прихожку и кухню бактерицидной лампой. Мама привезла целую  кастрюлю куриного супчика для меня и обрезки варёной курицы для Магеллана, которые он так обожал. Мы с ним, наконец-то, нормально поели. Как только проводили матушку, сразу завалились спать. Под довольное урчание Магелланца я моментально уснул.
Мне снилось, что я египетский фараон, и я умирал, отравленный другими претендентами на царский трон. Я увидел, как бы со стороны, сверху, как над моим телом копошатся жрецы-бальзамировщики. Они вырезали внутренние органы и раскладывали их по специальным ёмкостям, а потом пеленали льняными бинтами, вымоченными в ароматических жидкостях. «Стойте! Прекратите! Я же ещё не умер!» – взбунтовался я.
 Вдруг видение прояснилось, и приблизилось к телу, я разглядел, что это никакие не бинты, а паучьи нити, которыми меня обёртывают сотни мелких паучков, быстрых и вёртких. Паутина словно быстро застывающий битум стягивала лицо, склеивала глаза, рот, нос. Я задыхался. Тянущая боль в груди резко усилилась – пауки-вивисекторы приступили к удалению сердца. Вдруг я почувствовал, как какая-то чёрная многотонная глыба рухнула мне на грудь, сдавила её. Обрушился потолок? Но нет.
Не открывая слепленных паутиной глаз, я увидел, что это Магеллан прыгнул на моё тело и принялся его когтить, разгоняя сгрудившихся вокруг многочисленных пауков-бальзамировщиков. Моментально проснувшись и с трудом открыв глаза, я понял, что так и есть – на моей груди топтался Магеллан, выпустив из ножен свои острые коготки. Потом он спрыгнул с кровати на пол и стал носиться по всей квартире, словно гоняется за невидимыми для всех врагами.


Воитель

С Магелланом такое частенько бывало и раньше – неожиданно на него нападала неуёмная прыть, и он начинал охотиться на кого-то, кого я не видел. Я разделял мнение многих фелинологов, что коты облают мистическими способностями, могут видеть ауру человека, а также разных астральных сущностей, витающих вокруг него, поэтому считал, что мой кот охотится на каких-то астральных паразитов, защищает меня от нечисти. К несчастью, такое сафари на невидимых монстров обычно заканчивалось для Магеллана тяжёлым припадком – он ведь с рождения был эпилептиком. Он вдруг закатывал глаза, сваливался оттуда, где находился (хорошо, если не со шкафа) и начинал судорожно перебирать лапами, словно бежит. Через несколько минут он понемногу приходил в себя, открывал глаза, восстанавливал нормальный ритм дыхания, узнавал меня, начинал реагировать на мои слова. Поскольку эти приступы случались не чаще раза в месяц, я ничем их не лечил, ни таблетками, ни уколами, практика показала, что они бесполезны, главное избегать верхотуры (чтобы кот не травмировался при падении). Так мы и жили.   
В тот же раз, во время моей болезни, когда Магеллан охотился на астральных пауков, приступ, который с ним произошёл сразу после этого сафари, был не похож ни на один из предшествующих и очень меня напугал. Он длился не меньше 5-6 минут, хотя обычно проходил за полторы-две минуты, и начался страшным всхлипом на вдохе, от которого меня пробила нервная дрожь – впечатление было такое, будто из моего кота живьём вырывали душу. Я всегда подозревал, что во время припадка его как бы выкидывает из физического тела, но даже не думал, что это так больно. Никогда не забуду я этот жуткий всхлип, стон, вырвавшийся тогда из уст Магеллана. Вскоре он очухался, и ничто, казалось, не говорило о том, каких мучений стоил ему этот выход из тела. Только я никак не мог успокоиться, гладил и гладил его по голове, чесал за ушком и животик, разговаривал, утешая. Бедный мой малыш, наверное, стоит вернуться к лекарствам, раз такое дело.
Когда выдалась минутка покоя, и я стал чувствовать себя немного получше, решил перебрать все кошачьи таблетки, прочитал все инструкции к ним, снова покопался в интернете. Но ни одной из приготовленных таблеток дать коту так и не успел, у него началось обильное кровотечение из носа. Это было тоже не в первый раз, причём с той же стороны, что и у меня обычно. Давно поставил себе задачу – сходить к лору, чтобы прижечь постоянно лопающийся сосуд, но до сих пор так и не удосужился, обходился тампонами с перекисью. А ведь я знал, что носовые кровотечения Магеллана стопроцентно связаны с моими, он как бы перетягивает на себя мои болячки, это к бабке не ходи. Поставив себе на телефоне новую напоминалку «сходить к лору», приняв вечернюю дозу таблеток, залез под тёплое одеяло, после всех сегодняшних треволнений попытался заснуть. Но сразу заснуть не получилось, меня сильно лихорадило, видимо, снова подскочила температура, а когда я всё-таки провалился в сон, он был похож, скорее, на горячечный бред.

Победоносец
 
 Я раскинулся у берега моря высоким холмом, у подножия которого разгоралась легендарная битва Святого Георгия с драконом. Статный конь великомученика в своих серебряных доспехах гарцевал под ним, с одной стороны, пытаясь избежать языков пламени, вырывавшихся из пасти дракона, а с другой – стараясь опрокинуть того на спину, чтобы он открыл брюхо, и всадник мог улучить момент для удара своим серебряным копьём.
 Наконец, манёвр удался, и конь Георгия, задними копытами наступив на хвост чудовища, удерживал его в таком положении, идеальном для удара копья. Святой Георгий не преминул воспользоваться помощью своего красавца-коня и с размаху всадил серебряное оружие в огнедышащую пасть. Дракон перестал извиваться под копытами коня и, выпустив последнюю струйку дыма, издох, безвольно раскинув свои перепончатые крылья с острыми когтями лап.
Температура, похоже, снова подскочила, сон прекратил своё плавное течение и превратился в месиво клочьев – образов, сменявших друг друга без всякой логики. Мне то виделось серебряное копьё Святого Великомученика, пронзающего клыкастую пасть, то остро заточенные когти Магеллана, гоняющегося за верховным жрецом, то чёрная паутина, в которой я висел вниз головой, пока стайка паучков высасывала из моего обездвиженного тела алую кровь. Вдруг паутина вокруг меня вспыхнула, пожирая мелких гадов, а верховный жрец-каракурт рухнул со своего пристанища и валялся теперь чёрной кучкой пепла в зелёной жиже.

Последнее из призрачных мгновений

Я проснулся. Измерил температуру, 36,6. Тряхнул головой, прогоняя остатки кошмара, пошёл на кухню, поставил себе кофе. Но через мгновенье мне стало совсем не до кофе, как и не до завтрака. Магеллан лежал на моей подушке, под его головой запеклась кровь. Наверно, ночью у него опять открылось носовое кровотечение, которого я не заметил, путаясь в паутине бреда. Я погладил его по голове, кровь не шла. Ну, слава Богу, хоть что-то хорошее! Мне показался он необычно холодным, продуло что ли? Схватил градусник. Так и есть, температура очень низкая для кота, всего 36;. Я резко подхватился, набрал горячей воды в пластиковые бутылки, обложил Магеллана этими грелками, укутал в одеялко.
Кинулся вновь шерстить кошачью аптечку. На глаза попался «Ронколейкин», очень мощный иммуномодулятор. То, что надо! Антибиотики тут ни к чему, пока не ясно, какую инфекцию подцепил котяра, и с чем нам предстоит сражаться. Но поднять иммунитет никогда не будет лишним, тем более, не так давно анализ крови показал у Магеллаши иммунодефицит, так что всякими иммунными лекарствиями его аптечка была забита доверху. Наготовил шприц с Ронколейкином для инъекции, но сделать укол так и не успел.
Кот раз за разом выползал из устроенного для него, обложенного грелками, тёплого гнёздышка и тянулся ко мне на ручки, плакал, словно прося помощи. Я утешал его, пытался уложить в тепло, пока приноравливался к уколу. Он в последний раз всхлипнул и затих. Я не мог поверить, что он умер, что-то же можно ещё предпринять… Принялся делать искусственное дыхание и массаж сердца, минут 20, наверно пытался, но никакой реакции не последовало, чуда не произошло… Остановился. Волна неотвратимости и окончательной безысходности накрыла меня с головой. Я зарыдал в голос.

Снусмумрик

Похоронил Магеллана я под молодой берёзкой, рядом с сестричкой, со Снусей, Снусмумриком. Целый год я не вспоминал о ней, о её уходе, вернее, заставлял себя не вспоминать. Это было невыносимо, стоило мне лишь на мгновенье случайно увидеть на компе какую-то из её фоток, как я тут же выпадал из реальности  и возвращался к ней с огромным трудом, через подступавший сердечный приступ и туман, застилавший глаза. Как же так? Ведь это просто кошка. Ну да, двенадцать лет рядом, каждый день, с самого рождения.
Я вспоминал, как приблудная кошка на даче, где мы с подругой застряли с неотложной работой и волей-неволей заботились о животинке, в один прекрасный день, пристроившись в кресле на веранде, родила нам четверых котят. Магеллан был старшим, Снуся – самым маленьким котёнком, последним. Вспоминал, как они росли, все их потешные фокусы, как они лазили  по садовым деревьям, особенно полюбила это развлечение Снуся, заработав себе второе прозвище – Бельчонок, вспоминал, как они кувыркались в новом снегу, несмотря на мороз. После Рождества, погрузив карапузов в корзинку-переноску, вместе с мамашей в сумке, отвезли домой, решив – до апреля, а там вернём обратно. «До апреля» растянулось в итоге на 12 лет.
Двое сорванцов ушли погулять, в разное время, и не вернулись. Мы тешили себя надеждой, что они не попались в лапы стае голодных бездомных собак, а просто какая-то добрая душа приютила малышей.
Оба оставшихся, Магеллан и Снуся, – пушистые и разнохарактерные. Магеллан всегда поближе ко мне, любил поспать у меня на кровати, тихонько  пристроившись в ногах, а грациозная Снусико предпочитала свободу и независимость. До сих пор, когда случайно вспоминаю, вижу её пушистые панталончики, изящную походку и терпеливый взгляд, мол «ты идёшь?» Ни одна котейка не западала так глубоко мне в душу, хотя со Снусей мы больше разговаривали взглядами и телепатически. Умерла она меньше, чем за сутки.
Однажды, когда я принялся её расчёсывать, устроив, как обычно, на стиральной машинке (она очень любила, когда её обихаживают, крутилась, подставляя то один бок, то другой, то пузко, шейку, и этот процесс занимал у нас не меньше часа). Вдруг она ткнулась мордочкой мне в грудь и упала со стиралки прямо в ванную, забарахтавшись там в панике. Я моментально подхватил её, посадил обратно.
Сначала заподозрил очередной приступ, она ведь тоже была эпилептиком, но припадки у неё бывали редко, гораздо реже, чем у Магеллана, и она никогда не забиралась на шкафы и верхние полки, так что на этот счёт я особо не переживал. Но в тот раз происходило  что-то другое, явно не приступ.
Я снова поднял малышку, прижал к себе и отнёс в маленькую комнату на диванчик. Она пыталась спрыгнуть вниз, но задние лапки её не слушались, она упала. «Неужели инсульт?» – подумал я, живо представив, как она будет приспосабливаться. Отнёс, высадил на лоток, ничего. Постелил на диван впитывающую пелёнку, уложил деточку. Ей не лежалось, она всячески пыталась переползти на другое место, цепляясь передними лапками за спинку. Никак не успокаивалась, ничего не пила, не ела,
Разозлившись на самого себя («сколько ты ещё будешь сидеть и просто смотреть, как ребёнок мучается, сделай хоть что-нибудь»), я, наконец, очнулся от отупения, быстро собрался и повёз Снусю в ветеринарку. Анализ крови показал высокий креатинин, то есть, проблемы с почками. Врач предложила оставить деточку на ночь в клинике, поставили ей капельницу, поместили в кислородную камеру. Вроде бы, ей стало полегче, она успокоилась и уснула.
Скрепя сердце, я поехал домой. Еле дождавшись утра, подхватился и помчался в клинику к открытию. Проливной дождь как нельзя лучше отражал моё состояние в тот момент. Войдя в клинику, я сразу  увидел Снуську в её каморке. Она не спала, сразу попыталась  двинуться ко мне, словно только этого и ждала. Взглянула на меня и тут же закрыла свои глазки, навсегда.
Выходя из клиники, я обратил внимание, что ливень прекратился, ни единой тучки, ни облачка. Сияло ослепительное солнце. Во всю ширь небосвода раскинулась яркая дуга радуги.
Так ушла моя Снуся, мой милый Снусмумрик. Когда смотришь на просторное полотнище радуги, поневоле начинаешь верить в легенды о том, что именно туда уходят любимые питомцы, там им хорошо и покойно. Хочется верить.

Ушедшим на радугу

Проходит сон, и маленькая жизнь
проходит чередою сновидений,
листом осенним на ветру дрожит
последнее из призрачных мгновений.

Проходит время, сердце плавит боль,
она сочится, по щекам стекая,
и я прошу – возьми меня с собой
туда, где свет, а не тоска такая,

что исчезают в бездне пустоты
нелепые надуманные смыслы
и рушит слов вселенские мосты
зов тишины, пронзающий как выстрел,

когда уходят выбравшие нас
для миссии невидимой защиты,
закрыв приют на дне кошачьих глаз,
знакомый путь в небесную обитель.

Приходит утро с привкусом вины,
лишь дождь и солнце обещают встречу,
где наши сны навек утолены
цветами радуги, наброшенной на плечи.