Я к губам подношу эту зелень... Мандельштам и Блок

     Все мы немного у жизни в гостях,
Жить — этот только привычка.
Чудится мне на воздушных путях
Двух голосов перекличка.

Анна Ахматова

В замечательной работе "Перекличка. О поэтах и поэзии"  Александр Кушнер пишет: "Перекличка, не ощущаемая нами как перекличка, ведет к невосполнимым утратам, однозначности, упрощению".


24 ноября 1911 года юный Мандельштам создает стихотворение, из которого в более поздней редакции оставит лишь одну строфу:

О, небо, небо, ты мне будешь сниться!
Не может быть, чтоб ты совсем ослепло
И день сгорел, как белая страница:
Немного дыма и немного пепла!

24 ноября 1911, 1915(?)

Эта строфа кажется вовсе не связанной со всем стихотворением, здесь поэт выходит за рамки любовной лирики и создает яркий, выразительный образ почти  ослепшего неба.  Ослепшего? Ничего не понимающего , несправедливого?

Но впереди еще  много счастливых или относительно спокойных лет. Это в 30-е годы, не в силах молчать,  Мандельштам напишет  знаменитое "Мы живем, под собою не чуя страны..." и окажется в Воронеже.

Мандельштам в  воронежской ссылке, вначале принятый хорошо, но уже скоро нищий, неприкаянный, без работы и средств к существованию, почти без друзей, пишущий  отчаянные письма с просьбами прислать немного денег, понимающий, что в лучшем случае вызывает жалость...
И в то же время пишет  стихи, ставшие жемчужиной его лирики.
Но что превращалось в жемчуг в одной из сказок? Конечно, слезы...

У Мандельштама в Воронеже почти нет друзей. Почти... Потому что есть  Наташа  Штемпель, общение с которой служит поддержкой и утешением.  Это она потом спасет его воронежские тетради. И именно ей посвящены самые нежные из стихотворений этого периода:

Есть женщины, сырой земле родные...

Образ земли,  важный для Мандельштама. часто появляется в Воронежских тетрадях .
В одном из стихотворений 1935 года читаем:

Да, я лежу в земле, губами шевеля,
И то, что я скажу, заучит каждый школьник: На Красной площади всего круглей земля
И скат ее твердеет добровольный.

На Красной площади земля всего круглей,
И скат ее нечаянно раздольный, Откидываясь вниз до рисовых полей,– Покуда на земле последний жив невольник.


Земля, принявшая тело, но не лишившая голоса. Можно понять этот образ  и иначе: поэт скован, связан по рукам и ногам, обездвижен, как голова в "Руслане и Людмиле", но он еще может говорить. И то, что поэт скажет, настолько важно, что будет у всех на устах.

Здесь же мы встречаем и другой важный образ - губы, символ голоса, речи, а значит, свободы.
Как и в другом стихотворении, написанном в мае 1935 года:

Лишив меня морей, разбега и разлёта
И дав стопе упор насильственной земли,
Чего добились вы? Блестящего расчёта:
Губ шевелящихся отнять вы не могли.


Земля насильственная, земля - темница,  неволя. Можно лишить всего, но  нельзя отнять внутреннюю свободу.

Воронеж - город провинциальный. Нет закованных в гранит набережных, то там, то здесь виднеется земля, почва. Может, поэтому в стихах из  воронежской тетради с каждым годом земля становится ближе.  Или поэта  томят смутные предчувствия:  жизнь на грани, на волоске, может оборваться в любую минуту? Теперь земля становится родной. Как писала Ахматова:

Но ложимся в нее и становимся ею,
Оттого и зовем так свободно своею.

В стихах к Наташе Штемпель это "сырая земля", отсылающая к былинам и сказкам, мать сыра земля:

Есть женщины, сырой земле родные,
И каждый шаг их — гулкое рыданье,
Сопровождать воскресших и впервые
Приветствовать умерших — их призванье.
И ласки требовать от них преступно,
И расставаться с ними непосильно.
Сегодня — ангел, завтра — червь могильный,
А послезавтра только очертанье...
Что было поступь — станет недоступно...
Цветы бессмертны, небо целокупно,
И все, что будет, — только обещанье.

4 мая 1937

От сырой земли до бессмертных цветов и целокупного неба. Восхождение. Вознесение.
В этихх строчках звучит и примирение с землей, глубокое понимание и принятие своей судьбы. Не смирение, не покорность, а именно принятие.  А если и смирение, то в самом высоком значении этого слова.  Не пастернаковское:

Если только можно, Авва Отче,
Чашу эту мимо пронеси...

Чашу уже не пронесли мимо, осталось лишь испить ее до дна.

И в том же 37 году, 30 апреля (как видим, от стихотворения, посвященного Наташе Штемпель, его отделяют всего несколько дней ):

Я к губам подношу эту зелень –
Эту клейкую клятву листов –
Эту клятвопреступную землю:
Мать подснежников, кленов, дубков.

Погляди, как я крепну и слепну,
Подчиняясь смиренным корням,
И не слишком ли великолепно
От гремучего парка глазам?

А квакуши, как шарики ртути,
Голосами сцепляются в шар,
И становятся ветками прутья
И молочною выдумкой пар.

30 апреля 1937

Земля  клятвопреступная,  но она все же священна и любима, поэт подносит ее к губам. Что это? Причастие, поклонение или просто  нежность?  Ведь это земля  дает жизнь  и силу хрупким подснежникам, могучим дубам.  От нее, от сырой земли, согретой весенним солнцем, поднимается пар. Или это душа возносится к небу?

Стихотворение написано трехстопным анапестом, который способствует  созданию возвышенного настроения, какой- то стремительности, устремленности ввысь. И мы понимаем, что НЕ удалось лишить поэта разбега и разлета. И даже униженный и прижатый к земле, он берет у нее силу и посылает  и в "каторжные норы", и в Аид, и в небеса свой голос.

Но читая эти стихи, невозможно не вспомнить другие, созданные за тридцать лет до этого Блоком, написанные тем же стихотворным рвзмером - анапестом.

О, весна без конца и без краю —
Без конца и без краю мечта!
Узнаю тебя, жизнь! Принимаю!
И приветствую звоном щита!..

И иначе звучат теперь строки Мандельштама.  Весна,  воскрешающая природу,  очаровывает, томит и умиляет. Цветущими ветками становятся прутья, казалось бы, безжизненных деревьев. Не о прутьях ли решетки в темнице идет речь?

Нет меча, нет сил, чтобы держать щит и его звоном приветствовать жизнь. Но живы губы, а значит жив голос. Потому что Поэт - это и есть голос. Разве не об этом пишет Ахматова:

Я — голос ваш, жар вашего дыханья,
Я — отраженье вашего лица...

И Цветаева:

Ибо раз голос тебе, поэт,
Дан, остальное – взято.


В стихотворении Мандельштама слышен  шепот поэта, его почти молчание, нежность, жалость. 
Вчитаемся в эти строчки:

Подчиняясь смиренным корням ...

Корням растений? Или речь о других корнях, о том, что связывает с историей и культурой народа?

Погляди, как я крепну и слепну...

К кому же обращается Мандельштам? Может быть, к Блоку?
Не параллели ли это:

Чтоб мои воспаленные взоры
Раздражала, пьянила весна!
(Блок)

Погляди, как я крепну и слепну,
Подчиняясь смиренным корням.
И не слишком ли великолепно
От гремучего парка глазам?
(Мандельштам )

Читая это стихотворение Мандельштама, мы понимаем,что автор отсылает нас к Блоку, используя тот же стихотворный размер и некоторые образы. Sapienti sat. Понимающему достаточно.
Те, к кому обращены эти строки, услышат и почувствуют перекличку с Блоком и те строки, которых Мандельштам не написал, потому что они уже написаны его предшественником:

И смотрю, и вражду измеряю,
Ненавидя, кляня и любя:
За мученья, за гибель — я знаю —
Всё равно: принимаю тебя!

В своей интереснейшей  работе Александр Кушнер пишет: "Чем оригинальней поэт, тем естественней для него перекличка с предшественниками. Это и понятно – для переклички нужны два голоса: те, у кого нет своего голоса, не могут позволить себе и перекличку, им нечем перекликаться".

И мы слышим эти два голоса: полный решимости голос Блока, словно звенящий доспехами, и усталый, но не сломленный  шепот Мандельштама.  И понимаем: "Связь времен, память, сознание единства человеческой судьбы и истории – заслон против гибели и хаоса, без этого нет ни науки, ни живописи, ни музыки, ни прозы".

--------------


Ссылка на  стихотворение  Осипа Мандельштама "Я к губам подношу эту зелень...", прочитанного Андре Марковичем.

https://m.soundcloud.com/andr-markowicz/ia-k-goubam