ДЕНЬ

   Утреннее солнце уже коснулось земли, вырывая из темноты ночи силуэты просыпающегося города, и мимоходом раскрашивало крыши и стены домов разными красками, преломлялось в их окнах, витринах магазинов и искрилось в плафонах уличных фонарей. Прохлада ночи быстро убегала в тенистые аллеи парков, в которых верхушки деревья стряхнули остатки сна, а цветы на клумбах повернули свои раскрытые тарелочки в сторону света. Птицы уже отчаялись перепеть своими звонкими голосами «heavy metal» оживших и уже скрежещущих по рельсам трамваев, шуршание автомобильных колёс по асфальту и, рассекающую сознание, пронзительно-зычную перекличку дворников, усердно метущих улицы, в своём абсолютно искреннем желании навести на них лоск и красоту дню грядущему. Проехали поливальные машины, умыв город, готовый принять жителей, ручьями и реками, текущими в офисы, заводы и школы.
   Муки рождения нового рабочего дня.
   Город ворвался в открытое окно и освободил спящего от липкого, вязкого и тяжёлого сна. Глаза открылись щелчком тумблера и взгляд упёрся в потолок, искренне желая зацепиться на этом белом поле хоть за какую-нибудь точку, да хоть-бы споткнуться за присевшую на него передохнуть муху или комара. Собственно, последний окончательно и вывел изо сна в жизнь проснувшегося. Ему удалось, пролетая прямо над ухом, ловко увернуться от удара левой руки, готовой прибить беднягу прямо на лбу.
   Проснувшийся встал и, всё ещё широко зевая, направился к окну, с горящим желанием закрыть его, чтобы хоть на чуть-чуть вернуться в тишину утра. Но солнце, проникшее в комнату своим лучом, направило его взгляд на натянутый на подрамник вчера вечером холст и уже загрунтованный в ночи, стоящий на мольберте. И он с какой-то белой, даже ждущей обречённостью, был готов принять выплеск эмоций в любом виде и любом количестве.

***
   
День промчался настоящим спортивным болидом на форсаже и уже тихо закатывался за близстоящие дома. Зажигались электричеством огни уличных фонарей, вспыхивали окна и тут же задёргивались шторами. Уставший город отдыхал после промелькнувшего мгновением трудового дня и под сериалы и новости готовился ко сну. А затем окна опять становились чёрными бойницами домов-крепостей и город уходил в ночь, собираясь сказать всем «Спокойной ночи!»

***
   
   Ночная тишина заполнила всё пространство. В мастерской всё горел свет, а Он замер у мольберта, пытаясь понять этот странный промчавшийся сегодняшний день, сверкающий бесконечной многоликостью окружающего мира. День был полон неповторимой музыкой цвета и света. Он слышал и видел её, превращая звуки в мазок кисти на холсте в какое-то нечто. А это нечто было не отражением дня, а сам день, Его мгновенным сиюминутным пониманием и ощущением этого дня. Тревоги и радости дня, став Его тревогами и радостью, вылились на холст и обрели форму фантастических линий и переходов утреннего яркого звонкого шума к приглушённой вечерней тишине, уходящей в летнюю ночь. Яркие и густые оттенки резко обрывались прямо в размытую и приглушённую глубину, подобно горной реке, с рёвом несущейся в бездну. Сегодня у него получилось вырваться из оков существующих законов бытия.

***

   И плевать на вечно ворчащую, порой кричащую, критику, которая примеряла на себя мантию судьи, взявшего на себя смелость решения судеб.
   А он просто вырвался из повседневности, из однообразности, из множества повторов себя, затянувших его и не отпускавших последние несколько лет. Но критика, критика! Она была в восторге от его работ, заполнявших выставки и вернисажи. Ах, эта критика! До чего же она тошнотворна и льстива.
   И вот сегодня взрыв! Свобода!
   — И мне больше нечего добавить, — подумал он.