Необыкновенная сказка глава 3

Глава 3

Семь дней и семь ночей минуло с того знаменательного для Адама Зимнего дня. Совсем переменился добрый молодец: ходил по дому гордый такой, голову задрав, да руки за спину заложив, и своим всё указанья раздавал, чем до жути раздражал их. «Сахарный, не так ты лапоть надеваешь, эдак надо» - бывало, мог сказать Зимний и надеть левый лапоть на правую ногу. «Неправильно ты, Люба, царевича малюешь. Я во дворце был, руку ему жал, мне виднее, как он выглядит» - и исправлял каракульки, подрисовывая здоровенные усы царевичу. Много еще подобных случаев произошло, да только невдомёк Зимнему было, что за гордыню его сошлют в церковь грехи замаливать. А произошло это так: сбежались как-то детушки на брата «маме» жаловаться, а та быстро смекнула, что это от лукавого так сын стал непокорен. Сидел Адам в той церкви, на грудь сложивши голову, да думал о царевне. Монотонный голос священника и приятный аромат свечей убаюкивали. Прикрыл Зимний очи, а пред ним уже предстала красная девица. Не стерся её образ из памяти еще: стояла златовласая, из мрамора отесанная, как будто наяву. Хотел Адам притронуться к совершенной фигуре, да не смел: внутри что-то препятствовало. А сон его всё больше принимал в мягкие, теплые объятия, как вдруг грезу прервало что-то извне. Очнулся Адам Зимний от сильного удара, пришедшегося по плечу, услышал: «Ах, ты грешник! Как смеешь ты на святой молитве очи прикрывать?! Видать, совсем нет веры в тебе, щенок проклятый! Иди же, поклонися пред святой иконой!» То была бабка-бочка, она была из тех, кто в церковь ходит каждодневно и с богом чаще общается, чем со своей семьей. Пришлось Зимнему исполнить тот приказ, а остаток службы сидеть ровно, вместе со всеми кланяться, креститься и молиться. Первоначально это «испытание» было рассчитано на неделю, да сбежал Зимний на следующий день, рано-ранёхонько утром, пока служба не началась.
Принесли его ноги прямиком ко дворцу. Войти, правда, Адам не осмелился, так как опасался, что охрана попросту не пропустит, так еще и угостит тумаками. Стал Зимний похаживать да думу думать, куда ему схорониться аж на целую неделю? Все други его либо семьями обзавелись, либо торговлей да ремеслом занялись, либо попросту водиться с бедным Адамом перестали.

- Доброе утро, славный молодец! Что делаешь здесь в такой час? – услыхал Зимний знакомый ласковый голос. Поднял он очи и не обманулся: выглядывала царевна с балкона, на ней ночнушка кремовая, шелковая, а волосы, немного непослушные от сна недавнего, заместо солнца светятся.
- Здравствуй, царевна! Беда меня настигла! – вздохнул печально Адам, - Прогнали меня мои сестры, братья да «мамушка», разгневались и обозлились они на меня!
- А чем же ты насолил им? – лукаво улыбаясь, спрашивала Анастасия.
- Да разве ж это важно? Мне жить теперя негде!
- Ну, коли дело трудное, так я тебе подсоблю! Иди к своим родимушкам и молви мой наказ: «Как только солнце сядет, прийти ко мне нарядными во дворец». Сегодня будет бал для прошедших первое испытание женихов, но тебе, Адам Зимний, я делаю исключенье, ведь я – великодушная покровительница народа.
Расплылась по лицу Зимнего блаженная улыбка, поклонился он в пол да поспешил приказ царевны передать. Дома только встали: потягивались и зевали сёстры, а Сахарный помогал надеть рубаху Чумному, Фёкла овсяную кашу варила.
- Явился, окаянный! – всплеснула руками «мать», увидев Зимнего из окна.
Взошел Адам на крылечко, перекрестился на икону в углу и молвил:
- Утро доброе, братья, сестры и «матушка», не серчайте на меня, сына блудного да не бивайте розгами, - начал Адам свое изъясненье, лукаво улыбаясь, - Пришел к вам неспроста: я только-только от царевны, велела она нам всем сегодня быть у ней на балу.
Так все и застыли да рты пораскрывали, обиду позабыли на Зимнего держать. Не верили ушам родимушки Адама.
- Чай, царевич будет на балу? – первой Хельга голос подала. Зимний кивнул утвердительно.
- А яства всякие заморские? – спросила Дарья и тоже получила положительный кивок.
- А музыка живая? – дополнила Любава, и снова Адам кивнул.
- Да полноте вам спрашивать! – не выдержал Сахарный, - Пойдем сегодня и сами всё разузнаем.

Простили родимушки Зимнего и даже не напомнили, как приходила баба Марфа рано утром и жаловалась на «бесовское» поведение Адама. Сели все за стол и принялись за кашу, а Чумного с ложечки кормила сама Фёкла.
Тем временем в хоромах царь только что проснулся от сладкого сна. Присел он на перине и потянулся, покряхтывая. Занавески только-только отодвинула прислуга, так что сейчас в палаты царские пробивались лучи солнца.

- О, доброе утро, доброе! Эй, Тришка, иди-ка ванну сготовь! – промолвил «Бесёнок» и спрыгнул по-молодецки с кровати.
Надел он на себя махровый халат и пошел прогуляться в личный сад, пока готовили все необходимое для купанья. Ступал царь по аккуратно вымощенным каменным дорожкам, всюду яблони махонькие росли и ивы плакучие, а посреди сада – озерцо с прозрачной водицей и кувшинками крохотными. И сад этот, подобно райскому, никому, кроме самого царя-батюшки, был недоступен, а всё потому, что слабостью был он «Бесёнка».
-Здравствуйте, любушки мои! Кормил вас Тришка? - говорил царь ласково, садясь на корточки и протягивая руки к воде, -  Да по глазам вижу: не кормил, черт проклятый! Ну ничего, я вам принес гостинца.
Из холодной воды выпрыгивали одна за другой лягушки и «рассаживались» вокруг «Бесёнка», который давал каждой из них крошки хлеба, припасенные со вчерашнего ужина.
- Ну, покушали, а теперь попляшем! – произнес он и поднялся на ноги.
Стал царь крутить руками и ногами притопывать, словно показывая лягушкам, как танцевать правильно. Те же внимательно наблюдали, а потом, испугавшись резких движений, выделываемых «Бесёнком», запрыгали в разные стороны.
- Да. Вот так, любимушки! Пляшите родненькие, пляшите! Одни вы меня в этом царстве понимаете! – ликовал царь, смахивая радостную слезу.
В это самое время из-за угла выглянул Тришка (так как слугам не велено было входить в сад, когда царь прогуливался по нему), увидал он, как забавится «Бесёнок», почесал затылок и крикнул:
- Царь-батюшка! Купанье уготовано, извольте умываться!
Застыл на месте лягушатник и медленно обернулся. Исказило его лицо смущение и потаенная злоба, но тут же он поправился и вид переменил: улыбочка веселая тотчас явилась.
- Иду я, Тришка! – кричал царь, быстро перебирая ногами настолько, насколько это позволял длинный халат.

Скоро сидел он в ванне из дерева, натирал спину мылом душистым и пел песню:

«Хорошо быть царем!
Не каким-то подлецом!
Каждый слушает, кивает
И послушно исполняет.
Всяк меня боится люто,
Ведь со мною шутки худы
Всяк подходит простак,
Молвит: «Добре, царь-…»

И застыл царь, так и не допев песню. Почесал он затылок, пригладил длинные, по плечи волосы, затем выбрался из ванны. Слуги хаживал с его утренним кафтаном около купальной комнаты, прислушивались с трепетом к шорохам внутри. Невдомек им было, отчего царь-батюшка песнь внезапно оборвал, но одно это надвигало на них мысли самые мрачные. Зашел Тришка с кафтаном в комнату и молвил:

- Царь Изумрудный, извольте одеться…
И тут же словил оплеуху бедненький слуга. Принял «Бесёнок» кафтан молча, оделся, а на выходе прошипел:
- Мое имя не Изумрудный…
Как царь вышел, Тришка перекрестился, пробурчал что-то страдальчески и выбег вслед за «Бесёнком». Вмиг сообщил он всем слугам, что царь снова решился имя переменить. Тем временем прошел безымянный правитель в столовую. Уже и стол накрыли: яйца варёные, хлеба свежеиспеченные, сыр, молоко, чай, каша из овса и варенье черносмородиновое. Уселся «Бесёнок» за стол и подпёр недовольно голову рукой.
- Чего-нибудь ещё изволите внесть, царь-батюшка? – спросил аккуратно Тришка, всё еще потиравший ушибленную щёку.
- Не мешай, вошь, думать! – буркнул правитель. Тут его взгляд уцепился за блестящий позолоченный самовар, и просиял «Бесёнок» в сию минуту – Знаю я теперь!
- Что вы знаете, царь-батюшка? – отойдя на пол аршина назад, сказал слуга.
- Отныне меня зовут «Золотой»! Богато и изысканно, не так ли? – радуясь собственной выдумке, изрек царь.
- Хорошо, царь Золотой! Всем сию же минуту пойду доложу о счастливой перемене! – засуетился Тришка.
- Знаешь, а хотел бы я и страну переназвать: царство Золотого, а? Звучит хорошо, правда? – расплываясь в блаженной улыбке и беря в руку ломоть хлеба, продолжал царь.
- Но, царь-батюшка, это ведь невозможно! По нашему же законодательству вы не могете по собственной воле менять название царства. Вам для этого надобно собранье устраивать. –мягко напомнил Тришка и тут же словил очередную оплеуху.
- Знаю я, олух, ступай, пока голову не велел срубить! – разгневался царь, потёр глаза и вздохнул глубоко: не хотелось ему устраивать сборище советников и министров ради такого дельца. Вот если бы Анастасия не велела организовать парламент, то как бы жилось царю легче.
Задумался «Бесёнок», кушая яйцо, о том, какое бы раздолье могло бы быть, ежели не правила несносные. Эдак он мог бы не только названье царства еженедельно менять, так еще и налоги какие хошь выставлять, какие хошь наказания выдумывать, за что хошь вешать (все его угрозы слугам были пустословны, так как на самом деле ему пришлось бы обратиться сперва в суд, прежде чем совершить казнь). Да, хороша была бы жизня, вольна без правил-то… Меж тем, пока царь в мечтах пребывал, в столовую явился Борщ. На нем утренний кафтан задом наперед надетый, поправлял он его всё и никак понять не мог, что же так неудобно! Присел подле батьки и молвил:

- Доброе утро, отец, гляжу вы в настроеньи, а?
- Ах, это ты, Борщ, доброе-доброе… Задумался я крепко о счастии несбыточном, - вздохнул царь, возвращаясь к завтраку.
Вошла Анастасия и присела подальше от родственничков, на ней платье голубое, легкое, словно из облачка сделанное.
- А, вот и наша красотулька, - ухмыльнулся царь.
- Здравствуй, - коротко ответила красная девица, - Золотой, а помните ль вы, что сегодня бал?
- А… Да как же мне забыть! – воскликнул царь и подозвал жестом Тришку, сказал шепотом торопливо, - Иди и передай кухаркам, чтобы готовили яства к вечеру да пригласи-ка музыкантов да сготовь мне одеянье, всё ступай…
- Оо, потеха будет! – произнес Борщ, потирая в предвкушении руки, - эдак я может и невесту себе найду!
- Ну-с, удачи-удачи, – отвечала Анастасия, загадочно улыбаясь и отпивая чаю.
 
***

У Зимнего дома активно шли сборы на бал. Как могли, нарядились родимушки Адама. Фёкла в юбке расписной, рубашке, расшитой нитками красками и шелковом платке; Любава, Дарья и Хельга в сарафанах красных (которые, правда несколько были им малы, так как были куплены года три назад) и рубашках сероватых от носки; Сахарный в кафтане и шароварах новых (таки успел он потратить вырученные на игре в ложки деньги на свои нужды, прежде чем раздал остаток прибыли); Чумной же в простой рубахе с длинными рукавами, сделанной из плотного материала (чтобы этот дурик не сумел изорвать на себе одежу) да тоже в шароварах. На Зимнего пришлось немало раскошелиться: купили ему кафтан узорами, замысловатыми расшитый, сапожки новые (в то время как братушки и сестры в лаптях хаживали) да шаровары ладные.

- Ну, Адам, что ж ты раньше не сказывал нам, что в женихи пробился? – качала головой Фёкла.
А Зимний лишь плечами пожимал и глупенько улыбался: стеснялся он чего-то, да сам понять не мог.
- Ладно, сыночка, ты главное не подведи семью нашу, покажи, на что ты способен!
Как солнце зашло за горизонт, вышла эта нарядная толпа из избы (бедного Чумного чуть не забыли: длинные рукава застряли в щели двери и не давали и шагу ступить) и отправилась прямиком ко дворцу, куда уже начали съезжаться кареты с женихами и сопровождающими (всё-таки царевна сделала чуть больше, чем одно исключение).