Девочка с зелёными волосами. Гл. 19

                Глава 19.

Вверх по течению от моста с медузами был перекинут через реку ещё один мост, пошире. Около него сгрудилась стая уток. Они с кряканьем, опережая друг друга, гонялись за кусками булки, которые кидал им с моста полный, румяный мальчик. Он с важным видом отщипывал куски от длинного батона и широко, неумело, по-детски размахнувшись, бросал их в воду. Мальчик старался попасть в сторону от стаи и смеялся, наблюдая, как водоплавающие дружно бросались наперегонки к упавшему куску.

–– Это кряквы. Цветастые –– селезни, коричневые –– уточки, –– объяснила старшенькая.

У селезней были зелёные головки и переливающиеся таким же изумрудно-металлическим блеском шейки. Казалось, что на птиц были натянуты сверху облегающие, изумрудные капоры, из которых торчали только длинные, плоские, жёлтые клювы и сверкали чёрные бусинки глаз. Снизу капоры были оторочены белой каймой, отделявшей горлышки птиц от коричневых слюнявчиков и сереньких спинок. По всей длине шоколадно-чёрных, сложенных крыльев селезней тянулись светлые полоски. А из-под крыльев выглядывали оборками синие перья, так называемых, птичьих зеркал. Дополняли карнавальное убранство самцов белые, коротенькие хвосты.

Уточки с такими же плоскими, но серенькими клювиками, в невзрачном, коричневом в крапинку оперении, выглядели рядом со своими кавалерами сущими скромницами. Они были мельче селезней и постоянно проигрывали в борьбе за брошенную с моста еду.

–– Вот он –– подлинный нарцисс, –– глядя, как разукрашенный селезень выхватил булку прямо изо рта зазевавшейся уточки, да ещё и сердито крякнул на неё, молвила старшенькая. –– Всё в жизни одинаково, что среди водоплавающих, что среди двуногих. Я имею ввиду людей, –– вздохнула она. –– Когда им надо, эти самцы в лепёшку разобьются –– и перья распушат, и корм самочке притащат. А когда добьются своего, ничего от них уже не получишь. Хорошо, если не обдерут нас, бедных девочек, будто липку, не вырвут кусок изо рта, как этот селезень у уточки.

–– А чего эти нарциссы добиваются от нас, бедных девочек? –– спросила Русалочка.

–– Вырастешь, узнаешь. Вообще-то со времён античного Нарцисса многое изменилось, –– решила всё-таки пояснить свои слова старшенькая. –– По легенде Нарцисс, сын речного бога и нимфы –– главный красавец античности. Люди осуждают его. А по мне, так безобиднейшее существо. Ну да –– никого не любил, любовался собой и умер от этой своей любви, превратившись в цветок. Но кому он мешал? В упор не хотел видеть воздыханий обожавших его античных богинь. Тоже понятно –– кому они нужны, эти дебелые красотки? Ну, не ответил взаимностью нимфе Эхо, воспылавшей к нему дикой страстью. И что? В чём его вина, что иссохнув по нему, она с горя превратилась в голос? Античный Нарцисс — безобиднейший эгоист, цветок. Вот современные –– это да, монстры!

–– Тоже умирают от любви к себе?

–– Если бы! –– засмеялась старшенькая. –– Хотят, чтобы от любви к ним умирали другие. Так были бы ещё красавцы, как тот, легендарный Нарцисс. Куда там! Охмуряет такой донжуанчик девчушку, у самого ни кожи, ни рожи –– одно самомнение. Но выступает гоголем, танцы с саблями и с бубнами изображает. Перья распушит, в клювике торты, пирожные, мороженые всякие, духи, букетики таскает. Ни дать ни взять –– селезень, когда он уточку обхаживает. Ну или клушу –– индюк. А когда девочка привыкнет, привяжется к этому индюку, он сразу отползать от неё начинает –– дело, считает, сделано. Бывает, даже обижать, оскорблять пытается.

–– Так может бедным девочкам не надо привязываться к этим индюкам?

–– А ты попробуй устоять. Если сто знаков внимания, цветы, рестораны, излияния на коленях и руки поцелуями облизанные. И вот, когда ты ощутишь себя почти его половинкой, когда посчитаешь, что превратилась с ним чуть ли не в одно целое, сразу охладевает, начинает чураться тебя, избегать –– резать начинает по живому. Ты даже не представляешь, дружочек, как это больно, когда режут по живому! И делают они это медленно, с удовольствием, с чувством, с толком, с расстановкой. Наблюдая, как ты корчишься. Напитываются, насыщаются твоей болью. А потом и вообще добьют –– улизнут к другой.

–– А если попробовать самой улизнуть, раньше его?

–– Куда ты денешься, глупенькая? Если ты уже его половинка. От себя не убежишь. Вот время –– оно да, лечит. От полугода до трёх лет.

–– Так долго?

–– Бывает и дольше. И весь этот промежуток надо как-то жить с незаживающей раной. Они ведь ещё и возвращаться пробуют. И так искренне притворяются: мол, всё понял, осознал –– ты единственная и неповторимая. Лицедеи! И если не устоишь –– конец. Так и будут мотаться туда-сюда. Здесь многое зависит от того, сколько он ещё при ухаживаниях успел тебе напакостить. Если были звоночки, уже тогда обнаружил свою гнилую натуру, бывает проще. Начинаешь вспоминать, плакать…

–– А им-то самим при расставании не больно?

–– Этим-то? Самовлюблённым! –– расхохоталась старшенькая. –– Ты шутишь? Они уже рождаются дохлыми –– без чувств. Даже когда изображают пылкость, внутри ледяные. Страшные существа. И впрямь –– после них может остаться в душе только эхо. Их не разжалобить ни мольбами, ни рыданиями. Даже если у них на глазах попытаешься свести счёты с жизнью, будут наблюдать как за спектаклем. И даже кичиться станут потом, мол, из-за меня девочка вены себе вскрывала стеклом. Ну, или бритвой.

В это время раздалось громкое бульканье –– недалеко от сестричек в воду плюхнулся камень.

–– Лыбки, лыбки! Больсые лыбки! –– послышался голос полного мальчика. –– Мама, иди сюда! Больсые лыбки! Они похозы на зенсин! Только с хвостами! И волосы как водолосли зелёные!

–– Где, где женщины с хвостами?

Мама вместе с любопытными подругами, болтавшими до этого в сторонке о чём-то важном, поспешила к ограде моста. И ажурное перильное ограждение, через которое просвечивало небо, быстро заслонилось цветастыми юбками и платьями. На фоне этих красочных подолов чугунные звенья перил, соединённые стойками ликторских пучков, отделанные растительными узорами и круглыми, прозрачными античными щитами на скрещенных копьях, стали казаться ещё легче, изящнее и даже веселей.

Вслед за дамами посмотреть на хвостатых женщин стали собираться и мужчины. Да и мальчик уже сжимал в кулачке следующий камень. Почему у этих румяных мальчиков всегда припасены камни? Им даже не приходится бегать, искать их, они обязательно находятся у них в карманах, под рукой.

Пришлось сестричкам срочно прятаться под зелёную, украшенную овальными венками и небольшими, позолоченными масками львов, арку моста.

–– Они сейчас выплывут с другой стороны! –– кричали, бегая поперёк моста и стараясь высмотреть сестричек в длинных, колеблющихся по течению водорослях, собравшиеся зеваки.

Под аркой было темно и тихо, но пути бегства для сестричек были отрезаны.
Неожиданно их выручила парочка ворон. До этого они завистливо наблюдали с перил за кормлением уток, взлетая с испуганным криком на каждый взмах кидающей булку ребячьей руки, и тут же возвращаясь на место. Серые хищницы соображали –– как бы им ухватить лакомство? Внизу дрались за еду крупные алчные водоплавающие, вырвать пищу вверху из рук мальчика тоже было невозможно. И они решили, что надо исхитриться и попробовать поймать кусок на лету. Но только парочка пришла к такому умозаключению, как со всех сторон сбежались на зов мальчика ротозеи, вынудив ворон с гневным карканьем подняться с перил в воздух.

Но тут воронам повезло. Маленький толстячок решил видимо всерьёз заняться выслеживанием и ловлей «лыбок». Он подбежал, пыхтя, к гранитной тумбе с краю моста, и приподнявшись на цыпочки, положил на неё отвлекающий его от новых забот батон.

На этих тумбах по всем четырём углам моста возвышались чугунные фонарные торшеры. Они состояли из связок пик с позолоченными стяжками в виде цветочных венков, и щитов с масками львов на коротких мечах-гладиусах, тоже перехватывающих древки. Шестигранные стеклянные фонари висели на поддерживаемых волютами стрелах с позолоченными наконечниками и оперением. Торшеры увенчивались сверкающими золотом, с расправленными крыльями, двуглавыми орлами.

Однако воронам не было дела до художественных изяществ и красот моста. Они опустились на край тумбы и осторожно, бочком-бочком приблизились к батону. Поняв, что хозяину пищи сейчас не до них, они от радости забыв об осмотрительности, вскочили на лакомство и начали яростно клевать его. Батон был городской –– длинный, с корочкой сверху, чуть солоноватый и пышный внутри, он очень понравился воронам. Однако, как и всех воришек, их сгубила жадность. В какой-то момент хищницы, видимо подумав об одном и том же, переглянулись и схватив батон за края, поднялись в воздух. Пернатые решили утащить его куда подальше. Но в полёте они потянули груз в разные стороны и уронили его в воду.

Пир у ворон закончился. Но он начался у крякв. Вся стая мгновенно сгрудилась сплошной, серо-коричневой, шевелящейся и радостно галдящей массой вокруг плывущей булки.

А на мосту раздался рёв. Мальчик потребовал от мамы и от всей собравшейся толпы бежать вслед за плывущим по течению батоном вдоль реки и попытаться выловить его из воды. И сам первый, пыхтя, поспешил к набережной.

Сестрички всё это время сидели смирно, стараясь ничем не обнаружить себя. Но поняв, что людям сейчас не до них, осторожно выплыли с другой стороны моста и направились под водой дальше.