История четвертая. Вишневая жвачка

Почему так происходит, что какая-нибудь мелочь оказывается ключом к каким-то невероятным переживания и ощущениям, которые никаким иным путем не вызываются? Где кроются истоки этого?  В нас самих или в этих самых мелочах? Или это сочетание одного и другого, причем в нужном месте и в единственно подходящее время? Нет ответа. Точнее, рассуждать об этом можно долго, но это ничего не даст. Поэтому будем считать это волшебной уловкой, приветом от волшебного мира, посланником, сумевшим прорваться сквозь ткань обыденности, чтобы напомнить нам о чуде – чуде жизни, чуде быть человеческими существами и чуде жить в этом прекрасном таинственном мире.

У меня была непростая жизнь. Но детство было замечательным. Пришлось оно на позднесоветское время – так называемые времена застоя во время правления Леонида Ильича Брежнева. Сейчас принято ругать все советское. Дескать, и это было не так, и то было не эдак. Но знаете, что я вам скажу? Обычным людям, которые не пытались протиснуться к верхушкам власти, жилось совсем неплохо. Даже более того – очень хорошо им жилось. Спокойно и счастливо. Они были уверены в завтрашнем дне. Уверены, что у них есть и будет работа. Уверены, что смогут накормить и вырастить своих детей. Уверены, что смогут дать им хорошее образование, что в случае необходимости они получат квалифицированную медицинскую помощь. Все это было само собой разумеющейся подложкой жизни. Тем самым базисом, без которого невозможно (ну, хорошо – очень трудно) думать о чем-либо еще – об искусстве, любви, «о далеких мирах, о волшебных дарах, что когда-нибудь под ноги» им упадут и всем остальном из этой песни. Ведь всем искусствоведам хорошо известно, что взрыв искусства возможен только тогда, когда общество стабильно, когда базовые биологические потребности удовлетворены, и имеется даже некоторое изобилие. Вот тогда есть силы и средства для творчества, для радости и для вдохновения.

В минимальном объеме все это я испытала на себе во время моего детства. У нас была веселая и, в общем-то, дружная семья. К тому же, по тем меркам, довольно обеспеченная (в рамках того круга, к которому мы принадлежали.) Никаких там дач, «Волг» и прочего не было, Боже упаси. Зато были ежегодные поездки на юг, куда-нибудь в Сочи или в Геленджик. Были семейные праздники и частые вечеринки в кругу друзей с обилием вкусной (мама великолепно готовила) еды. С одеждой тоже никаких проблем не было. Да, надо было поездить за ней или за продуктами в Москву и постоять в трех-четырех очередях. За бананами, к примеру, мы стояли всей семьей – каждый в своей очереди. Зато потом они – зеленые, упакованные в плотный полиэтилен, долго хранились в темноте одежного шкафа и наполняли волнующим ароматом висящую там одежду. Родители выдавали нам с сестрой один-два банана в день – и были мы абсолютно счастливы. И это при том, что жили мы всей семьей в одной шестнадцатиметровой комнате в коммунальной квартире. Мыться ходили один раз в неделю через дорогу к бабушке, из крана и зимой и летом текла только холодная вода, а кроме нас четверых в квартире жили еще одна семья из трех человек и в самой маленькой комнате, девятиметровке, одинокий сосед – добродушный толстяк дядя Володя.

И всем было хорошо. Праздники были праздниками: с гостями, музыкой, веселыми играми и танцами. Ума не приложу, как мы все умудрялись помещаться в одной нашей комнате! Но факт. А после застолий все дружно ходили гулять, пели песни, и было по-настоящему радостно и легко на душе. Видимо, именно в такой атмосфере всеобщего праздника, беззаботного веселья и приподнятого настроения, и могло произойти то маленькое чудо, которое и запомнилось мне на долгие годы.

После предыдущих моих описаний, я думаю, вам более-менее понятно, как проходили в нашей семье праздники. Особенно так любимый мною Новый год. Стоит прибавить к этому нарядную елку, заслонявшую чуть ли не пол окна, припрятанные там-сям по всей комнате подарки, накрытый праздничный стол с маминой тончайшего фарфора посудой, хрустальными бокалами, графинами с ягодными морсами и компотами маминого же приготовления, разнообразными салатами, закусками и, конечно горами мандаринов. С нарядными, благоухающими духами, дядями и тетями – мамиными и папиными гостями, и с их непонятными взрослыми разговорами. С мельтешением среди этого всего ребятни, с их радостными визгами при виде подарков, торжественно вручаемых им взрослыми под бой курантов. Тостами, звоном бокалов, смехом.

Тонкая, хрупкая, искрящаяся весельем мама. Довольно улыбающийся в усы папа. Музыка, огни, вот уже кто-то берет меня на руки, кто-то чмокает в нос, дарят подарки, кружат в хороводе. Голова идет кругом от обилия новых впечатлений и всеобщей радости.

Первый раз в жизни меня не отправляют спать сразу после полуночи. (А спать нас детей укладывали у нас дома. А потом родители и их гости уходили к кому-то из друзей либо живших этажом выше, либо живших этажом ниже. И там они смеялись, танцевали и веселились уже до самого утра). Я сижу со всеми вместе за столом. Усталость от обилия непривычных впечатлений уже дает о себе знать. Глазки слипаются, но я мужественно стараюсь держать их открытыми. И тут кто-то дарит мне вишневую жвачку. Чтобы было понятно, раньше в Советском союзе было только два вида жвачки – мятная и апельсиновая. На юге в Абхазии нам довелось как-то попробовать еще кофейную – мы привезли ее домой в больших количествах и угощали потом всех друзей и знакомых. Но вишневую жвачку я видела впервые. Притом она была не русская, а чехословацкая. Фантики с непонятными значками вместо знакомых буковок. Темно-бордовая вишенка на белом фоне. Я помню все до мельчайших подробностей. И запах!

Ах, какими словами описать этот волшебный запах? В нем слились и нотки бархатной южной ночи, и вишневой смолы, и заморских стран, но главный аромат, конечно, - это аромат чудесных спелых вишен. Как могло столько волшебства поместиться в одной тоненькой, беленькой пластинке? Я даже не спешила пробовать ее на вкус. Достаточно было просто нюхать. И вот за красными отсветами елочных огней мне уже чудились вишневые сады на берегах вишневых рек. Вишневые, со всевозможными оттенками розового, домики с вишневыми крохотными человечками. Вишнево-розовое небо. Розовато-вишневое солнце освещает спело-вишневый мир. Чудесный аромат струится в этом мире и волнами просачивается в наш сквозь открытую форточку, минуя елку, в нашу комнату. Розовато-вишневые тени от хвои ложатся на белую скатерть, на мамину, почему-то уже чистую, посуду.

Почему никого нет рядом? Куда все пропали? А-а, наверное, они там, откуда слышится смех и звон бокалов – в вишнево-розовом мире. Кто-то заботливо накрывает меня мягким одеялом и уносит в кровать. Это папа. Он тоже пахнет вишней и еще чем-то заморским. Наверное, он тут ненадолго, только чтобы уложить меня спать. А потом снова присоединится к кружащимся в танце вишневым человечкам и смеющейся розовато-вишневой маме. Я улыбаюсь во сне. В руке зажата пластинка вишневой жвачки. Она не растает по утру - я знаю это. Я снова вдохну ее аромат и вернусь в вишневый мир завтра, когда отдохну. А пока пускай уже в этом мире разливается и заполняет все розовый свет – свет восходящего зимнего солнца. Свет первого дня Нового года.