Зонтик с дерев спицами гл 4 Новый порядок

Глава 4. НОВЫЙ  ПОРЯДОК

Не спалось. Андрей лежал в постели и смотрел в потолок. Всё казалось чудным в деревенском доме мальчику, выросшему в квартире. И тёмные балки под потолком, и то, что сверху чердак, а не чужая квартира, и бревенчатые стены с дырками от пальцев в обоях, и сени при входе в дом, и запах сырости из погреба под кухней. Какое-то время ему казалось, что в погребе кто-то сидит, сидит и глядит из темноты чёрными глазами. Он даже боялся посмотреть в ответ, просто пробегал мимо, не глядя на приоткрытую крышку...
К туалету во дворе тоже надо было привыкнуть… Зато маме сразу понравилось, что есть свой огородик и две яблони возле забора. В огороде росло немного картошки, лук и чеснок. «Это хорошо, - кивнула мама, когда увидела посадки, - будет, что зимой есть...» Отец оценил сарай, где решил устроить мастерскую. Принёс стул, стол с порезами на крышке, прикрутил начавшие ржаветь тиски, поставил сбоку блестящую от частого употребления железную лапку, ящик с инструментами и банку с клеем – всё, рабочее место готово… 
Засыпая, мальчик думал об оккупированном Минске, немецких патрулях на улицах, надписях на чужом языке, войне, разделившей его и Наташу… Всё казалось странным теперь, странным и непонятным, словно происходило не с ним, но с кем-то другим, в другом, непонятном мире, полном тревог и опасностей… А тот Андрей, что был раньше, словно ушёл куда-то и никак не может найти дорогу обратно… И встретиться можно лишь во сне…

После завтрака мама решила проверить чердак. Послала Андрея к сараю за приставной лестницей, сама стала перед домом, задумчиво глядя наверх. Лестница оказалась длинной, одному не справиться. Мальчик вернулся за братом и вместе с Васей они наконец принесли лестницу.
- Андрей, лезь наверх и посмотри, что там и как. А ты, Вася, подержи лестницу внизу.
Так и поступили. Андрей установил лестницу и, сверкая босыми пятками, полез по гладким перекладинам. Дверца на чердак оказалась закрытой на задвижку. Отодвинув задвижку, мальчик опасливо, но в то же время с любопытством, заглянул в пахнущий сеном и мышами полумрак. Чуть помедлив, решился и шагнул внутрь. В общем, оказалось, как Яша и говорил: старые корзины, пустые посылочные ящики, поломанные стулья… - всё то, что уже не нужно, но жалко выбросить, ничего интересного.
Он уже собирался уходить, как вдруг в углу за старым колесом от телеги, оставшимся, видно, ещё с тех времён, когда был жив Яшин дедушка, заметил сверкнувшее глазами серое пятно.
- А ты как здесь оказалась? – удивился мальчик, осторожно подходя, чтобы взять кошку, неизвестно как пробравшуюся за закрытую дверцу.
Кошка жалобно мяукнула, высовывая голову из-за колеса, и ткнулась мордой в протянутую ладонь. Подняла голову, посмотрела Андрею в глаза и снова мяукнула.
- Ну ладно, пойдём, - успокоил он, подхватывая кошку на руки. И, уже, высунув голову наружу: - Мам, я кошку нашёл!.. Голодную…

Город менялся. Куда-то пропали яркие, нарядные одежды, исчезли жизнерадостные, улыбающиеся люди, прохожие выглядели настороженно и угрюмо, словно боялись проявить свои чувства, ожидая от окружающих подвоха. По городу ходили патрули, целый район в окрестностях Республиканской улицу и Юбилейной площади был отдан под еврейское гетто, в Дроздах, Масюковщине и на Переспе построены концлагеря. Беспечный, приветливый Минск всё больше становился похожим на пропитанную страхом и безнадёжностью угрюмую сталинскую Москву.
В эти дни оккупанты объявили о создании вспомогательной полиции из местного населения. Вначале вербовали пленных военных и милиционеров, но вскоре объявили, что вступать в полицию могут все желающие. Тогда в полицию повалили хулиганы, завистники, уголовники и прочий человеческий сброд, подонки общества. Был среди них и теперешний сосед, тот самый, кого Яша назвал «гадом», предатель и отщепенец. Теперь он ходил с винтовкой и носил на рукаве белую повязку с надписью «Polizei ».
Первое время задачей городской полиции была помощь немецким патрулям в розыске беглецов, патрулировании улиц и охране порядка. Также полиция использовалась для внешней охраны концлагерей и сопровождения узников из одного лагеря в другой. В свободное от службы время полицаи ходили по рынкам, обирая торговцев. Люди рассказывали, что однажды видели, как полицай забрал у торговки шмат сала, а когда она плюнула в сердцах, стал избивать её по лицу, придерживая рукой за воротник. «Твоё счастье, - сказал он, после нескольких ударов отпуская плачущую женщину, - что не плюнула в немцев. Те бы убили…»

Отец Андрея открыл сапожную мастерскую, но посетителей не было. В ожидании работы он часами перекладывал инструменты, куски кожи, резины или просто сидел за столом, глядя в окно. Наконец мама не выдержала: написала от руки стопку объявлений о сапожной мастерской и вручила объявления Андрею, чтобы расклеил на ближайших перекрёстках.
- Только клей так, чтобы издалека видно было! – напутствовала мама.
За дело мальчик взялся охотно. Первое объявление решил наклеить возле входа в магазин на первом этаже дома Красного комсостава (магазин ещё не работал, но окна уже поставили и стали завозить продукты). Намазав с обратной стороны клеем, прилепил объявление и вдруг подумал, что Наташа жила в этом доме, а он так и не зашёл её проведать за суматохой бомбёжек, оккупации и обмена домами.
Зашёл в Наташин подъезд и, не замечая ничего вокруг, поднялся на её этаж. Позвонил в квартиру и стоял, с замиранием сердца прислушиваясь к шагам за дверью. Дверь открылась, на пороге стоял незнакомый парень в кителе немецкого офицера с расстёгнутым воротником. Несколько мгновений они непонимающе смотрели друг на друга, немец опомнился первым:
- Wir kaufen nichts…
Андрей растерянно посмотрел на офицера. Потом заметил стопку объявлений в своей руке.
- А, нет… Nein... ich verkaufe nicht...  – он хотел спросить про Наташу и её семью, но понял, что немец вряд ли что-то знает. Скорей уж Яша будет знать…
Он уже собирался уходить, но снова посмотрел на доброжелательное лицо офицера и продолжил, с трудом подбирая слова из школьной программы:
- Э… Mein Vater repariert Schuhe... Wir wohnen in einem Haus am Ufer… hinter einem gr;nen Zaun... Kommen Sie… zur Schuhreparatur zu uns…
Немец с любопытством посмотрел на Андрея и стопку объявлений в его руке.
- Ich verstehe... Ich werde es auch meinen Kameraden erz;hlen…
- Vielen Dank!  – обрадовался мальчик. Он не до конца понял, что именно офицер говорил про «камрадов», но радовало уже то, что тот обещал прийти…
Немец улыбнулся и кивнул. Не веря своим глазам, Андрей смотрел на собеседника: немец улыбается, он тоже человек!.. Мальчик машинально улыбнулся в ответ, потом повернулся и, задумавшись, стал спускаться по лестнице.

Он клеил объявления и никак не мог понять причину своего томления. Не о немце же он думал, в самом деле! Тогда о ком?..
Наклеил объявление у входа в Большой театр, за которым начинался частный сектор, ещё одно на углу Второй больницы, решил перейти на другой берег. В Верхнем городе всегда кто-то есть, и на Нижнем рынке можно наклеить, вдруг кому-то из приезжих понадобится отремонтировать обувь…
Андрей прошел по мосту на Бакунинской улице. Трамваи по-прежнему не ходили, и рельсы были покрыты пылью и мелким мусором. Наклеил объявление у дверей церкви, спустился к Нижнему рынку, наклеил пару объявлений и здесь. Потом подумал, что можно было ещё наклеить на школьном заборе на Революционной и на пожарной части на Городском валу. Но сердце всё ныло, печалилось, хотелось увидеть Наташу Ивкину, хотя бы узнать, что с ней…
Решил отложить расклейку на завтра и спросить у Яши, может, он что-нибудь слышал. Посторонним заходить в гетто запрещалось, но мальчик надеялся как-нибудь проскользнуть. Замковой улицей поднялся от Нижнего рынка к Романовской слободе. Шёл, рассматривая окружающих и удивляясь: все вокруг, даже дети, носили на одежде круглые жёлтые нашивки.
По Юрово-Завальной мимо хлебозавода подошёл к дому, в котором до войны жила его семья. Всё здесь было Андрею знакомым, всё было родным: красный кирпичный фасад с отслоившейся у фундамента штукатуркой, фруктовые деревья вокруг дома, узкие, почти неприметные собачьи тропки… Он зашёл в подъезд и поднялся к своей прежней квартире. Теперь на двери на двух согнутых гвоздиках висела табличка с надписью: «Гершвин Семён Шломович». «Смешно», - непонятно чему улыбнулся мальчик, постучал и открыл дверь.

Он шел по квартире, в которой ещё недавно жил, и словно заново открывал с детства знакомые стены. Пол, стены, потолок – всё было тем же самым, и всё же другим. Даже запах, казалось, был не тот, что прежде.
«Я не знаю!» - услышал Андрей женский голос и из передней комнаты показалась мама Яши.
- Здравствуйте, - поздоровался мальчик. – А Яша дома?
Яши дома не было. Были только его сестра и мама.
- Ты что-то хотел? – осторожно спросила Яшина мама.
- Я… - задумался как сказать Андрей. – Может, вы знаете?.. Наташа Ивкина, не слышали?..
- Знаю, - сразу потеряла интерес женщина. – Вместе с Яшей ушли искать вещи…
- Какие вещи?
- На рынок, на обмен…
- На обмен… - механически повторил мальчик, подумав, что ничего не знает о жизни в гетто.
- Подожди здесь, если хочешь, - продолжала Яшина мама. – К ночи вернутся…
В городе всё ещё действовал комендантский час, хождение по ночам запрещалось.
- Я… - начал Андрей, но женщина его перебила:
- Только у нас есть нечего... Не знаю, что тебе предложить, кроме чая.
- Я на улице подожду, - торопливо предложил мальчик. – Всё равно нечего делать…
- Как хочешь… - равнодушно кивнула Яшина мама.

Он стоял у подъезда и никак не мог перестать думать о Наташе. Ожидание встречи, желание увидеть её, обнять, всё больше охватывало его, не давая спокойно стоять на месте. Андрей даже хотел сорваться и побежать искать любимую, если бы знал, куда.
…Они показались со стороны Нижнего рынка, неожиданно появившись из-за угла с каким-то стулом в Яшиных руках.
- Наташа, - бросился Андрей навстречу. Обнял девочку и замер, задыхаясь от восторга.
- Наташа, - повторил он, закрывая глаза, чтобы лучше сохранить в памяти её образ. – Как же давно мы не виделись…
Голова его кружилось, кружилась от счастья и нежности. Всё стало на свои места, стало спокойно и хорошо.
- Мы вместе, я буду беречь тебя… - шептал он глупые, ненужные слова, от которых таяло сердце девочки. – Я всегда буду вместе с тобой, даже когда мы далеко друг от друга…
И потом, когда мир перестал кружиться и он снова обрёл способность дышать, Андрей выпустил Наташу из рук и смотрел вслед, как девочка уходит, всем сердцем желая уйти вместе с ней…

На следующий день гетто стали огораживать колючей проволокой. Ограждение началось от еврейского кладбища на углу улиц Сухой и Клары Цеткин и охватывало территорию гетто с двух сторон, выходя к Нижнему рынку на берегу Свислочи (рынок был за пределами гетто). После этого покинуть территорию гетто и зайти обратно можно было только через охраняемые ворота.
Когда Андрей пришёл к гетто, чтобы снова увидеть Наташу, забор уже был построен. Этот забор фактически создал концлагерь прямо среди городских кварталов, вырвал часть города из обычной среды, разделив мир на здесь и там. Мальчик пошёл вдоль забора, словно надеясь найти проход из одного мира в другой, сделал круг и оказался на том же самом месте. Без всякой надежды встретить любимую.
Ночью он снова увидел Наташу. Она сидела за своей партой, в окружении одноклассников с желтыми нашивками, смотрела на него и грустно улыбалась.
- Что же нам делать теперь? – спросил мальчик во сне.
- Жениться… - ответила девочка и пропала.

Через несколько дней после расклейки объявлений к папе пришел первый клиент – тот самый немецкий офицер, с которым разговаривал Андрей, когда искал Наташу. Он держал в руках армейские ботинки и улыбался.
- Guten Tag. Ich m;chte die Abs;tze meiner Schuhe verst;rken...
Отец поднялся, чтобы поздороваться. Потом, не понимая, о чём идёт речь, прокричал в сторону дома:
- Андрей, помоги-ка…
Мальчик был дома, сидя на кровати, читал «Последнего из могикан» Фенимора Купера.
- Андрей!.. – снова позвал папа.
Он отложил книгу и вышел во двор.
- Переведи, - кивнул отец на стоящего перед ним немца с ботинками в руках.
- Guten Tag, - поздоровался Андрей. - Was willst du?..
- Servus! – обрадовался офицер. - Ich muss meine Stiefelabsatz st;rken,  – показал он ботинки.
- А-а-а… - сообразил мальчик и повернулся к отцу. – Это по объявлению, обувь в ремонт…
Он не понял значения слова Stiefelabsatz и уже хотел, было, переспросить, что именно надо сделать, но папа взял ситуацию в свои руки.
- Дай-ка, - протянул он руку немцу и, взяв поданный ботинок, осмотрел его со всех сторон.
- В хорошем состоянии… - удовлетворённо кивнул отец, ставя ботинок на стол.
Повернулся к ящику, немного порылся среди шил и кусачек и достал металлическую подковку. Показал офицеру:
- Такую?..
Немец кивнул и улыбнулся. Сапожник улыбнулся в ответ и примерил подковку к каблуку.
- В самый раз, - сообщил он офицеру и показал ботинок с приложенной к каблуку подковкой, словно для того, чтобы тот убедился сам.
- Sehr gut... – кивнул немец и протянул второй ботинок. - Repariere es, ich bin in einer Stunde da...
- Что говорит? – повернулся отец к Андрею.
- Будет через час. Сделаешь?..
- Конечно!
- Kommen Sie, - сказал мальчик офицеру, переводившему взгляд с отца на сына, - alles wird repartieren…
Немец кивнул и вышел, закрыв за собой калитку.
(Дорого, ой, как дорого обойдётся семье Андрея ремонт обуви для немецких офицеров! Папа будет на 10 лет отправлен в сталинский концлагерь за сотрудничество с оккупантами, мама – в другой лагерь, как «член семьи врага народа», а младший брат Вася – в детский дом. Всё это было неизбежно с теми, кто оставался на оккупированной территории, но кто же мог знать заранее? Люди просто пытались выжить в брошенном городе.)

Когда офицер ушёл, и папа взялся за работу, Андрей зашёл в дом и хотел, было, вернуться к чтению, когда увидел, что младший брат Вася играет на полу с какой-то небольшой деревяшкой, вращая её то так, то этак.
- Что это? – спросил Андрей, подходя ближе.
- Не знаю, - ответил младший брат, протягивая деревяшку. – Просто нашёл…
Андрей нагнулся, чтобы рассмотреть и обомлел: в Васиной руке лежал четырёхгранный волчок с еврейскими буквами на сторонах. Вне гетто иметь при себе такие предметы было опасно, за них мог запросто убить любой немецкий солдат, даже тот офицер, который только что принёс ботинки в ремонт.
- Вася, - сказал старший брат, - эта вещь опасна и держать её дома нельзя. Дай мне, а я тебе солдатиков подарю!..
Вася с сожалением протянул деревяшку Андрею.
- Вот увидишь, - заверил мальчик, забирая волчок, - солдатики лучше…
Он покопался в коробке со старыми игрушками, нашёл пару оловянных солдатиков и протянул брату: - Бери… Навсегда бери, насовсем!..
- А знаешь, - сказал он через мгновение, подталкивая всю коробку, - давай вместе игрушками пользоваться. Я всё равно…
Он не закончил, подхватился и вышел. Оставлять волчок дома было опасно, лучше всего было выбросить куда-нибудь, где никто не найдёт, например, в реку…

Война уходила всё дальше на восток, в городе восстанавливалась мирная жизнь. Как-то незаметно с улиц исчезли калеки и сумасшедшие, открылись магазины и больницы, заработали заводы и фабрики, восстановилось электро- и водоснабжение, даже открылись кинотеатры. Работа была, а если кому-то и не хватало, можно было найти временную работу грузчика или уборщицы. Всё вернулось в нормальное русло, всё, кроме жизни тех, кто оказался в концлагерях, и евреев в гетто…
Денег не хватало, мама устроилась уборщицей во Второй больнице. Работа нехитрая, дважды в день (в обед и вечером) она приходила на полтора-два часа, чтобы вытереть пыль и вымыть пол. Андрей тоже потихоньку искал работу, но пока ничего подходящего не было. Вася, которому было всего семь лет, оставался дома или гулял во дворе.
В один из дней августа, когда созрели яблоки, Андрей решил пройтись по улочкам вокруг Троицкой площади, прямо за Большим театром. Там до сих пор стояли деревянные дома с садами и огородами, и спелые фрукты с деревьев падали прямо на улицу. Вася, которому надоело сидеть дома, стал проситься, чтобы Андрей взял его с собой.
Большой театр располагался на фундаменте Троицкого собора, разрушенного большевиками в первые годы Советской власти. Стоял он на Троицкой площади, которая теперь называлась площадью Парижской коммуны. Рынок на Троицкой горе был закрыт после постройки Большого театра, и место рынка превратилось в пустырь, засаженный чахлыми саженцами. Позади театра начинался частный сектор с разношёрстными деревянными домиками, и деревенские улицы разбегались во все стороны, ограниченные только рекой и городскими магистралями, на которых были построены каменные дома.
Большая часть труппы Большого театра успела уехать в эвакуацию, остальных распустили по домам. Здание театра перешло в ведение войск СС  и стало использоваться как вещевой склад СС и склад конфискованного имущества. Здесь всегда было много солдат, подъезжали и уезжали тяжело гружёные машины, и ходить рядом с театром было небезопасно.
Мальчики шли по улице вдоль трамвайных путей по направлению к пивзаводу, обходя площадь перед Большим театром. В руках Андрей держал небольшую корзинку для яблок, Вася шёл налегке.
- А кто это? – вдруг спросил он у Андрея, с любопытством показывая пальцем на трёх одетых в чёрное военных, стоявших рядом с охраной Большого театра. – Фашисты?
- Гестаповцы, - ответил старший брат. Он толком не понимал разницы между фашистами и гестаповцами, только знал, что гестаповцы – самые страшные из всех. Гестапо в доме упоминали только шёпотом и всегда в связи с чем-нибудь плохим.
- Я тоже хочу быть гестаповцем, - задорно поговорил Вася и засмеялся, радуясь теплу, яркому солнцу, прогулке с братом и всему тому, что может подарить долгий летний день.
Андрей понял, почему смеётся братишка, и не стал его останавливать. Только сказал:
- Так нельзя говорить… Не говори это слово, они плохие…
- Плохие… - понимающе кивнул Вася и опасливо посмотрел на военных в чёрном. – Давай уйдём…
- Давай, - кивнул Андрей, уводя брата с площади.

Долго и безрезультатно бродили ребята по пыльным улочкам частного сектора, выискивая паданцы. Яблок было немного. Нет, на деревьях они были, но вот опавших… То ли ещё не пришло время, то ли их уже разобрали другие… «Эх, - вздохнул Андрей, - вот если бы...» И тут за покосившимся, разломанным штакетником он увидел усыпанный спелыми ягодами колючий куст крыжовника. Рядом с кустом валялась помятая шляпная коробка без крышки.
- Вася, - позвал он брата, указывая на куст.
Забыв обо всём, мальчики бросились через пролом к кусту крыжовника, ощипывать ворсистые, ароматные, налитые солнцем ягоды.
- Вкусно?.. – спросил Андрей, заранее зная ответ.
- Конечно же!..
И вот, когда всё было съедено и довольные мальчики в очередной раз оглядывали кустарник в поисках незамеченных ягод, Андрей поднял глаза на дом. Старый деревянный дом с полуобвалившимся фундаментом.
Дорожка, что вела к дому, была забросана ветками, битым кирпичом, ломаной мебелью. Дом выглядел нежилым, и все ставни были закрыты. Только на одном окне, том, что смотрело на ребят, ставни были распахнуты и окно раскрыто. За окном виднелось несимметричное лицо с торчащими из-под платка волосами и бледной, давно не видевшей солнца кожей. Платок был какой-то старый, дореволюционный, совершенно вылинявший. Но странным был не платок, а то, что под лицом старухи ничего не было видно: ни шеи, ни туловища. И даже с тех полтора десятка шагов, в которых мальчики стояли от дома, чувствовался запах старости и нафталина.
Старуха молчала, пронизывающе глядя на мальчиков, словно пытаясь запомнить, загипнотизировать их взглядом. И было в её взгляде что-то от ведьмы, что-то недоброе, змеиное, от чего хотелось уйти, убежать, только бы не смотрела. Андрей почувствовал внезапный могильный холод, словно из старого, заброшенного склепа. Казалось, ещё немного, покажется костлявая рука старухи, которая схватит и потащит мальчиков к себе… Андрей схватил братишку за руку и потащил прочь из сада, не давая обернуться:
- Идём отсюда быстрей… Не поворачивайся… Не смотри…
- А что там?.. – спрашивал Вася. – Что?..
- Там бабка злая… Пойдём…
Только отойдя от страшного дома и перейдя на другую улицу, Андрей выпустил Васину руку.

Война уходила, следом за войной из Минска ушла германская военная администрация. На место военных пришла оккупационная власть, главной опорой которой стали войска СС. В отличие от армейских офицеров и солдат, в основном достаточно дружелюбно относившихся к местному населению, офицеры и солдаты СС вели себя агрессивно по отношению к жителям Минска, особенно к военнопленным и тем мирным гражданам, кто оказался в концентрационных лагерях, где люди страдали от голода и холода, подвергались издевательствам и избиениям.
В еврейском гетто ситуация была ненамного лучше. Говорили, что там, за колючей проволокой, нет электричества, воду берут из колонок, туалеты в квартирах закрыты и все ходят в общие туалеты на улице. Ещё говорили, что продуктов питания в гетто катастрофически не хватает и жители гетто ходят к проволоке менять свои вещи на еду. Это не позволялось, запрещалось под страхом смерти. Но деваться было некуда, всё равно ходили…
Но самыми страшными были облавы. Сначала раз в две недели, потом чаще айнзацкоманды при поддержке полицейских из числа польских евреев устраивали облавы, во время которых часть территории гетто оцеплялась солдатами, в то время как евреи-полицейские методично прочёсывали дома и сараи, выискивая тех, кто спрятался. Найденных, вне зависимости от пола и возраста, уводили во двор хлебозавода, откуда крытыми машинами увозили на расстрел в Тучинский переулок или к Яме на углу Ратомской и Заславльской.
Облавы обычно проводились в дневное время, когда работающие уже были выведены за пределы гетто, и полицейские могли не опасаться, что старики и дети им дадут отпор. После таких облав зачищенная территория огораживалась колючей проволокой и попасть туда не было возможности. Тех работающих евреев, чьи дома попали под облаву, после возвращения расселяли по чужим семьям. Поэтому, выходя на работу, люди прощались навек, не в силах предугадать, вернутся ли они к родным или родные к тому времени уже будут убиты. Были также и ночные облавы, редко, но были. Тогда брали всех без разбора и выжить могли лишь те, кто спрятался в специально подготовленные места и его не нашли рыщущие полицейские гетто…
Узнав про облавы, Андрей потерял покой. Хотелось узнать, как там Наташа, помочь ей, спасти… «Милая, милая Наташа, - повторял он, словно молитву. – Так близко и так далеко, за проволокой, и помочь нет никакой возможности…»

На следующий день Вася пропал. Казалось, всё время был на виду, а потом пошёл в туалет и не вернулся. Бросились искать, но где, не ведомо. Заглянули в туалет, в подпол на кухне, в сарай, Андрей даже принёс лестницу и слазил на чердак… - нет Васи, видно, ушёл со двора. Не зная, что и думать, Андрей побежал на речку, посмотреть там. Братишки нигде не было видно.
- Подумай, - сказала мама, когда Андрей вернулся, - куда вы ходили? Может, Васе что-то понравилось, о чём-то он говорил?..
- Может, яблоки… - неуверенно промолвил мальчик. – Васе понравилось, как мы ходили в деревню за Большим театром…
- Помнишь, куда ходили?
- Да… Я мигом!.. – подхватился Андрей и выбежал из дома.
«Где искать? – лихорадочно думал мальчик, пробегая наискосок через двор Наташиного дома, чтобы выбежать к старым грушам бывшего монастырского сада. – Может, он снова пошёл к той бабке c крыжовником?..
Он выбежал на Коммунальную, которую лет пять назад переименовали в улицу Максима Горького, и, растерянно озираясь по сторонам, через сквер направился в сторону частного сектора. И тут он увидел Костю, одноклассника Костю Кишкина. Он стоял у служебного входа в Большой театр и о чём-то разговаривал с немецким солдатом. Потом достал из холщовой сумки завернутый в тряпицу небольшой прямоугольный пакет и передал солдату. Тот что-то дал Косте в ответ. Одноклассник положил полученное в сумку и тут же отошёл в сторону.
- Костя!.. – окликнул его Андрей. – Кишкин!..
Костя обернулся.
- А, Менжинский!.. – улыбнулся он, обнажая щербатые зубы. – Что ты здесь делаешь?..
- Братишку ищу, - признался Андрей, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. – А ты?..
- Вот, сигареты выменял на сало… Жить-то надо…
- Ну да… - кивнул Андрей. Немецкие сигареты в городе ценились. – Ты Васю не видел? Брата моего?..
Костя отрицательно помотал головой.
- Ладно, я побежал…
 Андрей покрутил головой, раздумывая, в какую сторону отправиться, и увидел Васю. Его вёл куда-то полицай в чёрной куртке с белой повязкой на рукаве и грубых ботинках. Забыв про Кишкина, мальчик бросился следом за братом.
Он догнал их у частного сектора. Полицай тащил плачущего Васю за руку, не обращая внимания на его слёзы. Вася дрожал и был очень напуган.
- Вася!.. – крикнул Андрей, подбегая. – Отпустите его!..
Полицай обернулся, лицо его было бледным, как лягушачье брюхо. Глаза мужчины блуждали и вид у него был странный, словно у алкоголика с похмелья. Заляпанная грязью одежда мужчины, как и он сам, пахла чем-то сырым и слизким.
- Чего?.. Это… - дыша перегаром, невнятно пробурчал полицай.
- Отпусти руку! – ещё громче закричал Андрей. – Убью!..
- Я, - не сдавался гад, – имею право…
Андрей уже хотел броситься на того с кулаками, как вдруг услышал:
- Halt!.. Kinder kommen zu mir!..
Мальчик обернулся. Метрах в пяти от них стояли два солдата немецкого патруля, один из которых манил детей к себе рукой. Андрей схватил заплаканного брата за руку и, толкнув полицая, повёл Васю прочь. Подойдя к патрулю, Андрей остановился.
- Sehen Sie, - подбирая слова, сказал он патрульному, - das ist mein Bruder… Und dieser Mann.. ist betrunken… und versteht nicht, was er tut...
Солдат окинул взглядом встревоженных детей, потом посмотрел на стоящего поодаль полицая с белой повязкой на рукаве.
- Betrunkenes Tier... – проговорил он, обращаясь к своему товарищу. И уже детям: - Ihr zwei k;nnt gehen.
- Vielen Dank!..  – обрадовался Андрей, беря Васю за руку и уводя подальше от опасного места.
Патрульные отвернулись и достали сигареты перекурить, не обращая внимания ни на детей, ни на алкаша-полицая.
- Вася-Вася, - проговорил Андрей, дойдя до середины сквера возле театра и немного успокоившись, – балда ты несчастная… Как это случилось?..
- Страшный дядя позвал, - признался всё ещё потрясённый Вася. - Я подошёл, а он схватил за руку…
- Зачем же ты подходил?
- Не подойти было ещё страшнее…
Мальчики переглянулись и, радуясь тому, что плохое закончилось, дружно побежали домой.

Перед сном мама зашла поговорить с Васей.
- Знаешь, - спросила она, глядя Васе в глаза, - почему маленьким детям нельзя одним гулять на улице, особенно вечером? Слышал про деда Хапуна?
Вася отрицательно помотал головой.
- В нашем мире, - продолжала мама, - рядом с людьми обитают существа иного мира: черти, кикиморы и прочая нежить. И не все из них дружат с людьми… Так вот, есть среди них пахнущий скользкой болотной тиной дед Хапун, который ходит с мешком за плечами. Встретить его можно в лесу, в поле, даже в городе... Он может быть без мешка и принять облик человека: мужчины, женщины, даже ребёнка, - и узнать его можно только по злобному взгляду и доходящему до одержимости желанию схватить, увести, спрятать дитя… А главное, дети, которых увёл дед Хапун, никогда не возвращаются… Слышишь, - повторила мама, значительно глядя Васе в глаза, - никогда!..
Она потянулась, чтобы погладить сына по голове, но передумала и, нагнувшись, поцеловала в лоб.
- Спите! – проговорила мама, выключив свет и выходя из комнаты.

(Через неделю, когда о случившемся с Васей почти забыли, по городу разнеслась новость о том, что в заброшенном сарае на берегу Свислочи нашли тело изнасилованного и убитого мальчика лет семи. Правое ухо мальчика было отрезано, порванная одежда пахла чем-то сырым и слизким, словно болотная тина.)

Сначала в виде слухов, а потом и официально было опубликовано сообщение о том, что с 1 октября в Минске откроются школы. Всем детям от 7 до 14 лет предписывалось стать на учёт в органах образования и пойти в школу. Обучение должно было вестись на белорусском языке с сохранением советских учебников, кроме учебника истории. Родителей, чьи дети не станут на учёт или будут прогуливать школу, предлагалось штрафовать крупными штрафами. А родителей особо непослушных детей даже угрожали отправить в концлагерь.
В общем, дома было принято решение, что Андрей и Вася пойдут в школу. Вася в первый класс, Андрей в седьмой, последний. Да и то только до весны, когда ему исполнится 14 лет, с которых начиналась трудовая повинность. Еще неизвестно, будет ли возможность закончить учебный год. Но не это волновало мальчика, который даже немного обрадовался, узнав об открытии школ. «Наконец-то, - думал он, - увидимся с Наташей. Может, даже гетто наконец закроют…»
После того, как мама записала Андрея и Васю в школу, она сказала детям сходить в школьную библиотеку за учебниками. Решили идти сразу же, утром следующего дня. «Последним достаётся самое рваньё», - пояснил Андрей братишке перед тем, как лечь спать.

На завтрак были овсяная каша на молоке и хлеб. Серый хлеб с добавлением отрубей, совсем не похожий на тот, который продавали до войны. Но ничего не поделаешь, хорошо, что хотя бы такой продавали.
После завтрака мальчики вышли из дома. Провожая детей, мама дала наставления Васе не вертеть головой по сторонам, а внимательно смотреть и запоминать дорогу на случай, если уроки Андрея и Васи будут заканчиваться в разное время.
Светило солнце. Листья только-только начинали желтеть, и деревья повсюду стояли зелёные. Радуясь хорошей погоде, Вася шёл, напевая и подпрыгивая, Андрей старался держаться степенно, как умудрённый опытом. «Эх, - неожиданно подумал он, глядя на Васино веселье, - а ведь в самом деле: по-настоящему счастливыми нас делает исключительно всякая фигня…»
Мальчики прошли к забору Второй больницы, где теперь работала уборщицей мама, потом по Пролетарской улице обогнули больницу и вышли к мосту на Бакунинской улице. Мимо прозвенел и проехал недавно заново пущенный трамвай, следовавший от пивзавода в сторону вокзала. Конечно, можно было проехать от Второй больницы до площади Свободы, откуда трамвай сворачивал влево, но Андрей хотел показать братишке дорогу. Перейдя мост, мальчики проследовали вдоль трамвайных путей до тыльной стороны Кафедрального собора на площади Свободы, оттуда прошли на Революционную, где стояли двухэтажные, ещё царские, дома, и по ней дошли до школы.
Как и большинство каменных зданий старого Минска, школа от немецких бомбёжек не пострадала. Разрушения были только на главных магистралях и возле вокзала. Но и там теперь велись работы по разбору завалов и расчистке улиц.
Андрей и Вася зашли за школьный забор и оказались перед двухэтажным каменным зданием из красного кирпича. «Смотри, - учил Андрей младшего брата, - запоминай дорогу: выходишь из школы, сразу направо и до площади. Там смотри по сторонам, чтобы не попасть под лошадь. Дорогу перешёл, дальше по трамвайным путям до маминой больницы. Потом обходишь больницу, и дом внизу, под горкой…» Вася кивнул, запоминая дорогу, ребята пошли внутрь.

Людей в школе было немного: только пожилая вахтёрша у входа и пару ребят, что так же, как и они, пришли за учебниками. Братья встали в очередь за девочкой лет десяти в полосатой кофточке с потёртыми локтями, тёмной клетчатой юбке и разношенных, словно с чужой ноги, ботинках. Стояли, перешёптываясь и разглядывая книги на полках, пока не пришла их очередь.
- Ну что, - подняв голову на мальчиков, спросила библиотекарша с собранными в пучок на затылке седыми волосами, - кто первый?
- Вася, - ответил Андрей, подталкивая братишку вперёд. – Менжинский Вася, первый класс…
- Так, первый класс…  - женщина погрузилась в список, выведенный чей-то аккуратной рукой. – Менжинский… Нашла!..
Мальчики переглянулись.
- Значит так: букварь, прописи, арифметика, природоведение…
Резво для своего возраста библиотекарша поднялась и пошла куда-то за стеллажи, чтобы через минуту вынырнуть с учебниками.
- Вот, - восторженно произнесла она, протягивая учебники, - букварь совсем новенький, прошлогодний.
Книга и в самом деле выглядела как новая, с белочкой на обложке. Пока мальчики рассматривали учебники, женщина переписала названия в специальную книгу.
- Распишись в ведомости… - показала пальцем, где поставить подпись.
Вася старательно вывел первую букву фамилии и дорисовал замысловатую закорючку.
- Ну вот, - кивнула библиотекарша, - писать умеешь… А тебе какие смотреть?.. – спросила она, обращаясь к Андрею. - За какой класс?
- За седьмой, - с готовностью ответил он. – Менжинский Андрей.
- Есть в списках?.. – женщина выбрала нужный листок и склонилась над ним, изучая записи. – Ага, вижу…
Вновь поднялась и скрылась за стеллажами. Андрей в очередной раз обвёл взглядом помещение.
- Менжинский, подойди-ка сюда!..- раздался искаженный стеллажами голос библиотекарши. – Только осторожно!..
Мальчик прошёл за стеллажи и увидел, что женщина стоит перед разномастными стопками сложенных на полу книг.
- Держи, - подала ему библиотекарша небольшую стопку.
После того, как Андрей взял учебники, она нагнулась над стопками, чтобы взять ещё пару книг.
- Так, выходим… Клади на стол…
Вернувшись за стол, женщина стала переписывать названия в ту же книгу, где уже были записаны Васины учебники.
- Ну вот, - зачитала она прописанное: - Элементарная алгебра, беларуская мова, геометрия, зоология, физическая география, физика, учебник химии и начальная военная подготовка. Истории и русской литературы не будет…
Андрей кивнул и стал складывать учебники в сумку вслед за Васиными.
- Я… - неожиданно для самого себя обратился он. – Можете посмотреть, Ивкина Наташа есть в списках?..
- Могу, - равнодушно кивнула библиотекарша. – Подружка твоя?..
- Одноклассница, - покраснел мальчик.
- Поняла… - она снова склонилась над списком седьмого класса. – Нет, нету пока… - сочувственно посмотрела на мальчика. - Может, ещё запишется, время есть…
- Может, - кивнул Андрей. – Спасибо!..
Они не знали, пока ещё не знали, что обучение детей еврейской национальности не предполагалось и что те, кто попал в гетто, живыми оттуда не выйдут.

Осень вступала в свои права, начали желтеть листья, ночи стали прохладными, и мама всё чаще стала говорить об одежде для мальчиков. Денег особо не было, хотели уже перешивать папин выходной костюм, когда по городу прошёл слух, что немцы продают ношеную одежду. Прямо со склада, который они устроили в Большом театре. Откуда взялась одежда на продажу никто толком не знал, говорили, будто привезли из самой Германии, хотя в это мало кто верил. Так или иначе, решено было посмотреть Андрею свитер, Васе куртку и брюки, ещё обувь обоим и, если будет, ранец для первоклассника.
…К театру шли люди, так же небогато одетые.
- Видите, - объяснила мама Андрею и Васе, - значит, в самом деле продают…
Подошли к охране, немецкие солдаты равнодушно посмотрели на них и кивнули. Не пришлось даже ничего говорить.
Андрей впервые был в Большом театре. Даже не в театре, в подсобных помещениях. Склад занимал огромный подвал с высоким, метром в пять, потолком. У дальней стены лежал собранный отовсюду театральный хлам, сменявшийся развалами связанной попарно разномастной обуви, потом пахнущей дезинфекцией одежды, на скорую руку разобранной на взрослую и детскую. Возле входа стоял канцелярский стол, за которым сидел немецкий офицер, принимавший деньги за проданные вещи. На стене рядом со столом был прикреплён плакат, написанный большими печатными буквами на немецком и белорусском языках:

KLEIDUNG F;R ERWACHSENE - 2 REICHSMARK
KINDERBEKLEIDUNG - 1 REICHSMARK
SCHUHE - 2 REICHSMARK PRO PAAR

ВЗРОСЛАЯ ОДЕЖДА – 2 РЕЙХСМАРКИ
ДЕТСКАЯ ОДЕЖДА – 1 РЕЙХСМАРКА
ОБУВЬ – 2 РЕЙХСМАРКИ ЗА ПАРУ

Плакат охраняли два вооруженных карабинами солдата с нашивками СС.
Мама окинула взглядом подвал, в разных местах которого копошилось несколько горожан.
- Ну что, Андрей, - повернулась к старшему сыну, - иди выбирай!.. Мы с Васей посмотрим, что можно взять для него.
Положив Васе руку на плечо, мама направилась к ближайшей куче с детской одеждой.
- Только бери по размеру или чуть больше, - вспомнив, добавила сыну. – Если что, ушьём…
Андрей подошёл к взрослой одежде и растерянно остановился: быстро не получится. Всё здесь было перемешано: зимнее с летним, мужское с женским, грязное с чистым. Надо было подходить к куче за кучей и методично перебирать сверху до низу. Невзирая на этот удушливый запах…
Он раскапывал вторую кучу, когда заметил на одном из пиджаков круглую жёлтую нашивку. Занятый поисками, мальчик равнодушно померял пиджак и отложил в сторону как слишком широкий, не придавая нашивке никакого значения. «Нашивка и нашивка, - равнодушно пожал он плечами, - может, в Германии тоже носят нашивки…»
Он не знал, не мог знать, что одежда, продажа которой открылась в подвале Большого театра, одежда, в которой они с мамой и Васей сейчас копались, была снята евреями гетто перед тем, как их расстреливали: мужчинами и женщинами, взрослыми и детьми…

Через несколько дней после покупки для детей ношеной одежды, которую мама обработала средством от вшей и хорошенько постирала, к отцу пришёл его знакомый, невысокий мужчина в роговых очках. Протянул для ремонта коричневые польские ботинки и, немного поговорив о том, о сём, спросил, нет ли у Менжинских ненужной одежды.
- Разве что выходной костюм, - в шутку ответил папа. – Сами недавно детям покупали на складе ношеной одежды.
- Где, что?.. – поправляя очки, заинтересовался папин знакомый.
- В Большом театре, - охотно ответил отец. – Андрей, подойди расскажи…
Мальчик вышел из комнаты и подошёл к взрослым. Рассказал про подвал в Большом театре, про развалы одежды, охрану и офицера за столом, принимающего деньги за проданное.
Мужчина всё внимательно выслушал и спросил:
- А ты мог бы купить для меня зимнюю одежду?.. Телогрейки, пальто, тёплые вещи, обувь… Сам или вместе с мамой...
«А вы сами почему не можете купить?» - хотел спросить мальчик, но словил предостерегающий взгляд отца и промолчал.
- Мы купим, - ответил за Андрея отец.
- Добро, - кивнул мужчина. – Вот вам десять марок, берите, сколько сможете унести. Если не хватит, потом добавлю…

- Кто это? – спросил мальчик, когда мужчина ушёл.
- Славка , старый знакомый… - отмахнулся отец. – Вы уж купите ему одежду. Особенно нужны телогрейки, свитеры, обувь от 42 размера и больше…
Надо так надо. Вечером следующего дня Андрей с мамой снова отправились на склад в Большом театре.
Зимних вещей было немного, но мама усердно перекладывала вещи, перерывая кучу за кучей, пока не выбрала всё более-менее подходящее. Всё найденное примерялось на Андрея, брали то, что было больше по размеру. В конце концов удалось найти три свитера и две телогрейки. Вместе с двумя парами ботинок получилось на четырнадцать марок.
Мальчик думал, что офицеру на выходе придётся объяснять, для чего они набирают столько одежды, но тот равнодушно пересчитал деньги и махнул рукой: идите…

Славка пришёл через несколько дней. На семейном совете отец решил, что четыре марки, заплаченные мамой сверх Славкиных десяти, забирать не будут. Поэтому, когда тот пришёл, отец сказал, что денег хватило, а если заплатили что-то лишнее, пусть это будет вкладом семьи Менжинских в общее дело.
- Спасибо, - проговорил мужчина в очках, - после войны сочтёмся. Но нам понадобится ещё, и одежда, и обувь… И вот что: может, у кого-то есть старый радиоприёмник? Мы бы купили…
Радиоприёмника у Менжинских не было. За такие вещи СС-овцы отправляли всю семью в концлагерь.
- Не знаю, - честно ответил папа. – Спрошу… 
- Спроси, - кивнул Славка, готовясь уходить и закидывая на плечо мешок с вещами.
- Покушаете с нами? -  неожиданно остановила его мама.
Славка положил мешок на пол, поправил очки, потом кивнул:
- Можно. А дети ели?..
- Ели, - кивнула мама, ставя на стол миску с политой топлёным маслом варёной картошкой.
Чтобы не мешать, Андрей вышел на двор, подышать воздухом. Есть, конечно, хотелось, но надо было потерпеть.
Мальчик поглядел поверх забора на улицу, прислушался, дома ли сосед-полицай. Всё спокойно, ничего подозрительного. Решил пойти посмотреть на реку. И тут он увидел голубя. Обычного сизаря, неведомо почему прилетевшего в их двор. Голубь, ходил, прихрамывая, взад-вперед по убранным грядкам, словно не находя места среди теней наступающей ночи.

Накануне первого дня занятий мама отправила мальчиков спать пораньше. Уставший от дневных хлопот, Вася заснул почти сразу, а Андрей всё ворочался в постели, размышляя о том, какой теперь стала Наташа. Вспоминал её худенькую фигурку, руки, волосы, глаза, даже слегка торчащий передний зуб, придающий девочке особенное очарование…
Мальчики пришли в школу почти к началу занятий. Вася с любопытством вертел головой, открывая новый для него мир, Андрей не мог думать ни о чём другом, кроме любимой…
Наташи в классе не было. Не пришло ещё несколько ребят из тех, что ходили в прошлом году. Вместо них были видны новые лица. Как и до войны, несколько учеников толпились возле Кости Кишкина, смеясь над его шутками. Казалось, ничего не поменялось, даже учителя остались прежними, только всё равно чувствовалась какая-то напряжённость, что-то не то. В неясном предчувствии Андрей неприкаянно сидел за своей партой, прислушиваясь к Костиным историям.
- Видели, - спрашивал Кишкин, - в школе ничего не поменялось, кроме стульев?
(Стулья в классе и в самом деле были разномастные, словно снесённые из разных мест)
- Всё как прежде: подошёл поздороваться с уборщицей, а она меня ласково шлёпнула грязной тряпкой по лицу…
Школьники засмеялись.
- Вот же, - восхищенно покачал головой кто-то из новеньких, - ржачный ты, Костя…
- Есть немного, - согласился тот. – Вот вырасту, буду издавать журнал «Ужики и ёжики», насмеёмся всласть…
Все ещё смеялись, когда в класс зашёл Алексей Зиновьевич, плешивый учитель истории, ставший завучем по идеологической работе.
- Хайль Гитлер! – громко приветствовал историк учеников.
Кто-то хихикнул, решив, что учитель шутит, но Алексей Зиновьевич продолжал совершенно серьёзно:
- В соответствии с новым школьным порядком каждое утро мы должны начинать с приветствия «Хайль Гитлер». Обучение школьным дисциплинам будет проходить в духе уважения к германской армии, освободительнице Европы, и благодарности фюреру. А начнём мы с урока, посвященного расовой теории и необходимости борьбы с мировым еврейством. Все вы знаете о создании еврейского гетто на территории нашего города. И если власть решила, что евреи должны быть изолированы и уничтожены, значит, мы должны приложить все свои силы…
Плешивый историк продолжал урок, но Андрей больше не слушал. Он, наконец, понял, что изменилось в классе: не было ребят-евреев, как и не было радости на лицах присутствующих, все выглядели насторожёнными, словно ожидающими, что вот-вот произойдёт что-то плохое…

Близилась зима, дни становились короче и, казалось, сумерки над оккупированным городом сгущались всё больше. Бабки в очередях пугали нечистой силой, ползли слухи о тенях, выходящих из руин в ночном мраке и неприкаянно бродивших по улицам, словно не зная, куда податься, о пропавших, сгинувших неведомо где людях. По-прежнему действовал комендантский час, немецкий патруль то и дело останавливал прохожих для проверки документов. Страх и растерянность опутывали город, растерянность и страх.
В конце октября прошла весть об арестах среди подпольщиков. После допросов и пыток двенадцать человек было повешено в разных местах города. Младшему из них, Володе Щербацевичу, было четырнадцать лет, всего на полгода старше Андрея. Тела казненных подпольщиков оставались висеть несколько дней, распространяя запах гниения и смерти. Страшным выдался год, страшные дела творились в оккупированном Минске; смерть была повсюду, и нигде нельзя было от неё скрыться…

Мама накрывала к ужину и попросила Андрея позвать отца из мастерской. Мальчик отложил книжку и вышел из дома в осенние сумерки. Было тихо, моросил дождь и в наступающей мгле город казался нереальным, размытым.
Андрей прошёл к сараю, где располагалась мастерская, и зашёл внутрь. Отец работал. Только здесь, среди обуви и инструментов, в пахнущей кожей и клеем мастерской, в работе, он находил успокоение.
¬- Мама зовёт есть, - сообщил мальчик, глядя, как отец ловко управляется с дратвой. - Всё готово.
- Понял, - поднял голову мужчина и снова вернулся к работе. – Скажи, сейчас приду, минута осталась…
Андрей кивнул, хотел постоять еще немного, но решил не мешать и вышел за дверь. Что-то мелькнуло перед ним, прячась за угол. Мальчик инстинктивно поднял правую руку, закрываясь от страха.
- Андрей… - послышалось из темноты.
Голос! Не просто тень…
- Кто здесь? – ещё больше испугался мальчик.
- Это Яша… Яша Гершвин…
Из-за угла выступила щуплая фигура одноклассника в жёлтой женской кацавейке. Он стоял, наполовину прячась за сараем, словно не решаясь подойти ближе и готовый скрыться в любой момент.
- Ты не бойся, - продолжал гость, - я забрался через лаз в заборе, никто не видел…
- Яша!.. – наконец сообразил Андрей. – Как вы там? Как Наташа?..
- По-разному, - уклончиво ответил одноклассник, всё ещё не решаясь выйти на свет.
Открылась дверь в сарай и появился отец с керосиновой лампой в руках.
- С кем ты разговариваешь? – невозмутимо спросил он, закрывая дверь на щеколду.
- Это Яша, - пояснил Андрей, - с которым домами менялись…
- А… - кивнул мужчина. - Ну, как говорится, тёща ещё жива, пойдём ужинать.
Яша робко показался из темноты. Он похудел с последней встречи, даже сильно похудел.
- А еды хватит?.. – неуверенно проговорил одноклассник.
- Хватит, - успокоил мужчина. – Разносолов, конечно, нет, но кусок хлеба и картошка найдутся…
Андрей подал Яше руку, тот ответил на рукопожатие. Мужчина потрепал гостя по плечу:
- Ну, пойдём…

Яша ел жадно, обжигаясь и хватая еду большими кусками, словно торопясь наесться наперёд. Мама сочувственно смотрела, как он ест, потом вздохнула, взяла картофелину со своей тарелки и подложила мальчику.
- Это тебе, - проговорила она на Яшин немой вопрос. – Я не голодна.
- Ничего, - утешающе промолвил отец, - кости есть, а мясо нарастёт…
Мама поднялась, чтобы поставить чай, а папа спросил, обращаясь к Яше:
- Куда ты теперь? Обратно в гетто?.. Или останешься до утра, чтобы не рисковать?..
(В городе по-прежнему сохранялся комендантский час, по улицам ходили патрули. За передвижение в темное время суток без пропуска запросто могли поставить стенке, невзирая на пол и возраст)
- Конечно, останется! – возмутилась мама. – Даже и думать нечего… Ляжешь вместо Андрея, а они вместе с Васей переночуют…
- Хорошо, - кивнул отец.
На том и порешили.
И потом, когда родители ушли к себе, Яша лег в кровать Андрея (которая до войны была Яшиной кроватью), а Андрей с Васей жались вдвоем в кровати Галюни, Андрей задал Яше вопрос, который крутился у него на языке весь вечер:
- Яша, - прошептал он, стараясь, чтобы не расслышали родители, - ты давно видел Наташу Ивкину?..
Некоторое время от одноклассника не доносилось ни звука, Андрей уже хотел повторить вопрос, когда Яша ответил. Он говорил медленно, обдумывая каждое слово:
- Папа устроился работать, а Наташина мама так и не смогла… Голодали, потом Роза Эдуардовна умерла… Мы тоже голодали… А Наташа… Видел её перед облавой, но где она теперь, не знаю…
Яша замолчал и отвернулся к стене, словно не желая продолжать. Андрей тоже молчал. Слова одноклассника ошеломили его и вызвали растерянность. Он и представить не мог, что совсем рядом, за колючей проволокой гетто, умирают от голода люди. Умирает его Наташа…

Утром, после того, как Яша, крадучись, чтобы не увидел сосед-полицай, сходил в туалет, после завтрака и чая, когда Андрей и Вася собирались в школу, папа спросил Яшу:
- Куда ты теперь? Домой?..
- У меня больше нет дома, - ответил мальчик. – Наш квартал попал под облаву; все, кого нашли полицаи, убиты… Дома огородили колючей проволокой, не знаю, куда теперь…
- А ты? – удивился Андрей. – Как спасся?..
- Схоронился в «малине»…
(Что такое «малины» Андрей знал: так назывались тесные укрытия в нишах, на чердаках и в подвалах, куда прятались во время облав).
- Задвинул доску и упёрся ногами, - продолжал Яша. – Искали, стучали в стены, но не нашли…
Он замолчал, понурившись, думая о чём-то своём. В комнате повисла тишина. Глядя на товарища, Андрей вдруг заметил, как тот изменился за время оккупации: мальчик казался худеньким, оборванным старичком.
- Так, Андрей и Вася, - распорядилась мама, - быстро в школу!.. И никому не говорите про Яшу!..
Это Андрей понимал. За укрывание еврея всю семью отправляли в концлагерь.
- А ты, Яша, сиди дома и не высовывайся… Даст Бог, что-нибудь придумаем…

В школе всё шло своим чередом, словно ничего не изменилось с довоенных времён, только появились новые предметы: религия и вместо русской - белорусская литература. А ещё теперь вместо комсомольских значков и пионерских галстуков активисты носили белые повязки на рукаве, как полицаи. Одним из таких активистов стал Сашка Шкодин, пришедший в класс из другой школы. Говорили, что он даже поступал в диверсионную школу, но его не приняли по умственной недостаточности и общей слабости здоровья. Правда это или нет, Андрей не знал, но учился Шкодин так себе, компенсируя плохую успеваемость выслуживанием перед школьным начальством. Шкодина Андрей не любил, считая его подлым, и тот отвечал ему тем же.
Что касается диверсионной школы, открытой на территории университетского городка, то нескольких ребят из класса действительно приглашали туда: в основном тех, чьи родители сотрудничали с немецкой администрацией, детей полицаев, инженеров и учителей. Ещё говорили, что особо ценили детдомовцев и тех, кто потерял родителей. Но не только их. Костя Кукушкин рассказывал, что и его вербовали. Позвал, говорит, к себе в кабинет учитель истории и спрашивает: любишь приключения, хотел бы путешествовать по стране?.. Слово за слово, а потом историк и говорит: «Всё это и многое другое даст тебе обучение в школе диверсантов...» И, видя что Костя колеблется, добавил: «Советую подумать о своей судьбе… Всем, кто приходит, дают буханку хлеба. Даже если не пройдёшь собеседование…»
- А ты? – спросил Андрей.
- А что я, - отмахнулся Костя. – Шёл, шёл, да не дошёл… Ну их, с этим хлебом. Зайдёшь, ещё не выпустят…

Первым уроком была белорусская литература. Вошла Ольга Сергеевна, учительница русского языка, которой теперь поручили вести белорусскую литературу. Учебников по белорусской литературе до войны не было, не было и при новой власти. Ольга Сергеевна брала книги в библиотеке, а если книгу по какой-то причине нельзя было взять, переписывала текст в тетрадь, чтобы на уроке диктовать под запись. Сегодня она читала стихотворение Михася Чарота, сгинувшего до войны в подвалах НКВД. Читала, неумело расставляя ударения в белорусских словах:

Я шумлівы чарот, я мяцежны бунтар.
Я балота буджу гучным шумам.
У вадзе я жыву і абмыт дажджом хмар,
Але змоўкнуць не дам сваім струнам…

Стихотворение следовало записать в тетрадь и выучить к следующему уроку. За окном шелестел дождь, мелкий осенний дождь. Записывая стихотворение, Андрей представлял камыш, шумящий под дождём. Не поэт, а он был тем самым камышом на краю болота, он пел свою песню погибшим, обречённым на смерть узникам гетто. И ничего нельзя была поделать!
- Менжинский, – послышался голос учительницы, - где ты там витаешь?
- Извините, - спохватился Андрей, - я…
- Это он голову дома забыл, Ольга Сергеевна, - угодливо пояснил Шкодин. - Вспоминает, где именно…
И первый засмеялся своей шутке.

Вечером Яша сидел на скамейке в передней комнате, поглаживая примостившуюся на его коленях кошку, и рассказывал про гетто. Про постоянный изматывающий голод, про холод (топили досками из забора, паркетом, сломанной мебелью, кутались в одеяла, чтобы хоть как-нибудь согреться), про неизвестность, которая пугала больше, чем всё остальное. Никто не знал, уходя на работу, увидит ли снова оставшихся дома родных; выборочные облавы проводились чуть ли ни каждый день по всем уголкам гетто, и любая из таких облав могла закончиться расстрелом. В Яму, в Тучинку, в ров на Кальварии ежедневно сбрасывали разутые и раздетые трупы мужчин и женщин, взрослых и детей. Одежду и обувь убитых забирали на склад (тот самый, в Большом театре) солдаты айнзацкомманды…
Рассказывал про «малины», узкие, тесные пространства с неприметными лазами, где обитатели гетто пытались спрятаться от облав, и евреев-полицейских, выискивающих своих соплеменников, чтобы прожить на месяц, неделю, хотя бы день дольше остальных…
Рассказывал, как в попытке выжить подростки приподнимали палкой проволоку и, проскользнув под низом, искали работу у жителей окрестных домов. И про то, что самыми страшными врагами выбравшихся из гетто евреев были полицаи и их дети, словно специально болтавшиеся у проволоки… Рассказал, как Яшин папа придумал, чтобы Яша прикреплял обязательную в гетто нашивку на две английских булавки, а потом, за пределами гетто, снимал нашивку и прятал в кармане…
Рассказывал, как у входа в гетто остановили папину группу возвращавшихся рабочих и почти всех увезли на расстрел. Жизнь сохранили только одному мужчине и папе, про которого кто-то сказал, что он врач. И что потом, чуть ли не на следующий день, к Яшиному папе пришли трое мужчин из гетто, которые потребовали у него наркотические лекарства, якобы для нужд подполья. А папа ответил, что лечить может только врач, и чтобы тех, кто нуждается в помощи, приводили к нему домой…
Рассказывал про Галюню, которая заболела желтухой, и даже папа не знал, как ей помочь, пока кто-то не подсказал закатать живых вшей в хлебные шарики и дать проглотить… После того, как нашли вшей, закатали в шарики и дали девочке проглотить, она чудесным образом пошла на поправку. Правда это не спасло её от облавы и смерти…
Много чего рассказывал Яша, избегал только говорить про день, когда он потерял свою семью, маму и Галюню. Папа был на работе, а мама и Галюня оставались в комнате, когда Яша спрятался в «малину» и зашли полицаи. Там их и взяли…

После завтрака, когда Андрей ждал Васю, чтобы вместе отправиться в школу, мама подошла к Яше:
- Я придумала, как спрятать тебя от немцев: нанесём сена, одеял тёплых и устроим в погребе комнатку. Лампу поставим, книги всякие… Днём будешь прятаться там, а спать вместе с мальчиками. Глядишь, доживём до весны, а там и Красная армия придёт…
Мамино предложение казалось разумным: оставаться дома, на виду папиных посетителей и соседа-полицая было опасно. Яша кивнул.
Вася собрался и через кухню вышел в сени. Андрей помог братишке одеться, после чего мальчики взяли свои ранцы и быстрым шагом пошли в школу: за опоздание наказывали. Проходя мимо поленницы, Андрей подхватил в руку крайнее полено: дров в школе не хватало, поэтому старшие дети должны были приносить дрова с собой.

Школьный день прошёл в тихом отчаянии. Уроки в духе уважения к германской армии и благодарности фюреру, активисты, усердные в желании выслужиться перед немцами. Мысли Андрея то и дело возвращались к Наташе, к умирающим узникам гетто, и он никак не мог им помочь и ничего не мог с этим поделать…
Когда ребята вернулись, мама накрывала к обеду. Яша вышел из погреба и сидел в своей кацавейке не по размеру, погружённый в размышления, в углу задней комнаты на кровати Андрея.
- А хочешь, - проговорил Андрей, опуская ранец рядом с кроватью, - будем вместе уроки делать. Чтобы ты школу не пропускал…
Яша посмотрел на товарища отсутствующим взглядом и ничего не ответил.
- Правда, Яша, - поддержала подошедшая мама Андрея. - Ум без учения, как птица без крыльев… Сейчас обедайте и садитесь с Андреем за уроки. После войны спасибо скажешь…
- Я… - неуверенно пробормотал Яша, опуская голову, - не знаю…
- Ладно, - понимающе кивнула женщина, - поешьте, потом подумаем… Андрей, зови отца!..

Обед прошёл в полном молчании, словно над семьёй Менжинских нависла какая-то мрачная тень.
После обеда отец вернулся в сарай к работе, мама мыла посуду, а Вася взялся за уроки.
- Ну что, - присел Андрей рядом с одноклассником, - несу учебники?..
Яша кивнул, рассеянно глядя куда-то вдаль.
- Что ты хочешь? – продолжал Андрей, не зная, чем заинтересовать товарища, - геометрию?.. зоологию?.. физическую географию?..
- Не надо… - негромко проронил Яша. – Я сейчас уйду…
- Куда? – удивился Менжинский. – В погреб?..
- Нет, - покачал головой одноклассник. – В гетто… Там мой штетл , вместе с другими…
Он хотел добавить что-то ещё, но подошла мама.
- Что?.. Что случилось? – спросила она, встав перед мальчиками. – Не идёт учёба?.. Сходите погуляйте, только со двора не выходите…
- Яша хочет уйти, - перебил Андрей.
- Куда уйти? – растерялась женщина.
- В гетто, - ответил за товарища Андрей. – Обратно…
- Нельзя, - испугалась мама. – Яша, ты что?..
Мальчик сидел, опустив голову. Он казался загнанным в угол щуплым воробушком с торчащими на макушке перьями.
- В самом деле хочешь уйти? – повторила женщина.
Он кивнул, не поднимая глаз.
- Но как же?.. Нельзя быть там, где плохо…
- Я не могу, - бессильно ронял слова Яша, - не хочу прятаться до окончания войны… Если папа жив, он ищет меня… Надо увидеть его, предупредить…
- Там смерть, облавы… - с тревогой говорила мама. – Где ты будешь жить?..
- Я ненадолго, - признался он, наконец поднимая голову. – Только узнаю, что с папой и уйду.
- Да куда же? – всё ещё надеялась переубедить его женщина. – Зачем?..
- В партизаны, - серьёзно ответил Яша и встал с лавки, словно давая понять, что убеждать его бесполезно. – Добуду лекарства и всё. В партизаны с лекарствами примут…
(Это была горькая правда. Евреев брали в партизанский отряд только в том случае, если пришедший приносил оружие или лекарства)
Он ушёл почти сразу после этого, не дожидаясь сумерек и комендантского часа. Мама собрала немного еды, предложили что-то из тёплых вещей, но Яша не взял. Простился со всеми, взял узелок с едой и пошёл через двор к лазу в заборе. Раздвинул доски, нырнул и исчез...

Чтобы не было так тоскливо после ухода товарища, Андрей решил заняться уроками. Открыл учебник географии и стал читать. Через какое-то время словил себя на том, что по нескольку раз читает первое предложение, тщетно пытаясь уловить смысл. Мальчик выронил учебник и просто сидел, глядя в наступающие сумерки. Делать ничего не хотелось. Что-то подсказывало ему, что Яшу он больше не увидит. Ни Яшу, ни Наташу…
- Андрей, - позвала мама, - подойди ко мне.
Он вздохнул и, поднявшись, пошёл в переднюю комнату.
- Посиди со мной, - попросила женщина, - хочу поговорить с тобой…
Мальчик сел рядом с мамой. Она обхватила его рукой за плечи.
- Ты пойми, - тихонько сказала мама, - мы не можем помочь всем, кто приходит в нашу жизнь. Единственное, что мы можем, - пытаться!.. Не опускать руки, не позволять себе отчаиваться и верить в лучшее…
Она замолчала. Андрей тоже молчал, размышляя над мамиными словами.
- Вот и всё, что я хотела сказать… - вздохнула женщина. – Ну, ладно, иди делай уроки…

И снова школа, опостылевшее «Хайль Гитлер», которым учителя приветствовали учеников. Весь день Андрей пребывал в каком-то заторможенном состоянии, не ожидая ничего хорошего. Тупил на алгебре, географии и химии…
Потом была литература, к уроку надо было прочитать отрывок из романа Якуба Колоса «На ростанях». Хотя с началом войны писатель уехал в эвакуацию и жил в Москве, оккупационная германская администрация не возражала против изучения его произведений в школе. Накануне вечером Андрей честно пытался читать, но так и не осилил историю сельского учителя где-то в Полесской глуши. Ольга Сергеевна вызвала, было, его пересказать прочитанное, но Андрей так запинался и путался, что учительница махнула рукой и отправила мальчика на место.
На последнем уроке, когда учительница рассказывала про реки Сибири, в класс зашел завуч по идеологической работе. После того, как в Минске появились подпольщики, Алексей Зиновьевич ходил по школе в сопровождении двух активистов с белыми повязками на рукаве. Завуч прошёл к доске и стал перед классом, активисты остались у двери с заложенными за спиной руками, как эсэсовцы.
- Шкодин, - подозвал он прихвостня.
Активист вскочил из-за парты и угодливо посеменил к идеологу. Алексей Зиновьевич негромко спросил о чём-то Шкодина, тот повернулся к классу, осмотрел учеников и вновь повернулся к учителю, чтобы так же тихо ответить. Завуч кивнул, сделал пометку в принесенных листках бумаги и громко произнёс, обращаясь к притихшему классу:
- Менжинский и Кишкин, поднимитесь!.. - и, когда ребята поднялись, продолжил: - Ваши уроки закончены, идите домой, собирайтесь: вы внесены в списки молодёжи, подлежащей к отправке на работу в Германию...
Андрей и Костя растерянно переглянулись, толком не понимая страшный смысл сообщения.
- Сбор послезавтра утром, в девять утра, на железнодорожном вокзале, - продолжал идеолог. - Списки будут переданы в полицию, поэтому если кто-то не придёт, вся семья будет отправлена в концлагерь... Все без исключения!.. – пригрозил завуч напоследок, повернулся и пошёл к выходу.
- Шкодин, - добавил он в дверях, вновь поворачиваясь к активисту, - зайди в канцелярию после уроков…
Двери закрылись. Ученики начали несмело шушукаться за спинами всё ещё стоящих Менжинского и Кишкина. Паузу прервала Вера Александровна, пожилая учительница географии, всегда носившая блузки с кружевными воротничками:
- Садитесь, ребята, - участливо сказала она, - продолжим урок… Если конечно, вы не хотите уйти домой, собираться…
Андрей посмотрел на Костю, тот посмотрел на него в ответ. Последний урок, уходить посередине урока не было смысла. Мальчики сели.
- Раз уж так случилось, - продолжала Вера Александровна, - давайте поговорим о регионах Германии. Может быть, эта информация кому-то окажется более полезной…
В несколько штрихов она нарисовала карту Германии на классной доске.
- Вот смотрите, - рассказывала учительница, расставляя мелом значки сверху вниз, - на севере Германию омывают Северное и Балтийское море. Дальше аннексированные Польша, Чехословакия и Австрия. Здесь Югославия, потом Италия, Швейцария и Франция. На западе Голландия, Бельгия, Дания и снова Франция…

 Умом Андрей понимал, что Вера Александровна старается в рамках урока дать им с Костей максимум необходимой информации, чтобы ребята понимали, в какой регион Германии их везут, где проходят границы, к каким работам их могут привлечь… Но мысли мальчика были заняты совсем другим: домом, оказавшимся на территории гетто, исчезнувшим в гетто другом, любимой девочкой, с которой он даже не смог проститься, родителями и братишкой, которые останутся здесь, без него… Какая судьба ждёт оставшихся в оккупированном Минске, какая судьба ждёт их с Костей?..
Урок закончился, и Вера Александровна отпустила учеников по домам. Андрей задержался, чтобы поговорить с Костей о подготовке к поездке, но Кишкину было не до него. Мягко отмахнувшись, он подошёл к Рите Сёмкиной:
- Ты домой? Давай, я портфель поднесу!..
- Да он нетяжёлый, - улыбнулась девочка.
- Да и я несильный…
Ребята ушли, Андрей отправился следом. Знакомой дорогой он шёл Революционной улицей, направляясь в сторону площади Свободы. Он чувствовал слабость, думать ни о чём не хотелось. «Скорее бы уже прийти, - крутилось у мальчика в голове. – Скорее бы всё кончилось…»
И тут он почувствовал что-то страшное, какую-то тёмную фигуру за спиной, выскользнувшую следом за ним из подворотни. Намереваясь обернуться и посмотреть, что там позади, Андрей сделал шаг вперёд и, зацепившись ногой за торчащий булыжник, споткнулся и чуть не полетел кувырком.
- Чёрт! – вырвалось у мальчика.
Он удержался на ногах и повернулся. Прямо за ним стоял полицай с белой повязкой на рукаве. Несколько мгновений он удивлённо смотрел на мальчика, словно пытаясь что-то разглядеть в его глазах, потом неожиданно улыбнулся и подмигнул. Пока Андрей озадаченно думал, чтобы это могло значить, полицай сделал шаг в сторону и скрылся в ближайшей подворотне.

Дома снова сидел папин знакомый в роговых очках. Перед ним стояла тарелка с двумя остывшими картофелинами. Он что-то рассказывал отцу, но, заметив Андрея, тут же замолчал. «Почему они никак не могут оставить нас в покое?..» - неожиданно для самого себя подумал мальчик.
- Здравствуйте, - наскоро кивнул он, намереваясь прошмыгнуть в свою комнату.
- Подожди, - проговорил папа, делая знак рукой, чтобы привлечь внимание Андрея. – Помнишь Славку? Ему снова нужна одежда... Поможешь купить?..
- Я уезжаю, - невпопад ответил мальчик. – Работать в Германию…
- Как это? – удивился отец.
- От школы, списки передадут в полицию…
- Ну, - замялся мужчина, не зная, что ответить. – Иди пока… Сейчас освобожусь, поговорим…
Андрей зашёл к себе, уронил рюкзак на пол и рухнул на кровать. Ни двигаться, ни разговаривать не хотелось. Отложив готовку, зашла мама:
- Андрей, сынок, что случилось?
Мальчик промолчал, не в силах отвечать.
- Ну же, скажи…
- Нас забирают в Германию, - проронил он, не поворачивая головы. – Меня и Костю Кишкина…
- Надолго?.. – спросила женщина и замолчала, осознав бессмысленность своего вопроса.
- А если бежать? – предложил подошедший отец. – Славка может вывести в лес, в партизаны…
- Нельзя, - безучастно покачал головой Андрей. – Всю семью заберут в лагерь: тебя, маму, Васю… Лучше я один…
Он провалялся в постели до утра. Слышал, как мама звала на ужин, как родители обсуждали, что положить в дорогу, и как Вася, собираясь ко сну, спросил маму:
- Это Хапун забирает Андрея?
- Какой Хапун? – не поняла она.
- Ну, тот, - пояснил братишка, - дед с большим мешком за плечами…
Мама что-то ответила, но Андрей не слушал. Он просто лежал, отвернувшись к стене, в полной апатии, не желая ничего делать, закрыть глаза и проснуться после войны, в другом, настоящем мире…

Отправкой молодёжи в Германию руководил усталый офицер СС с бледным шрамом на сером, землистом лице. Он спросил, из какой школы Андрей, нашёл нужный список и поставил галочку напротив фамилии Андрея. Потом махнул рукой в сторону ограждённого полицией перрона и повернулся к следующему.
Из-за хромоты отец не смог пойти провожать, поэтому он обнял сына на дорогу и немного постоял, словно в поиске прощальных слов. Потом снял с руки часы, протянул Андрею: «Всё, что могу… Продай, если будет нужно…» - и отвернулся, чтобы скрыть слёзы. Вася сказал: «Пока, Андрей», - и отправился в школу, словно ничего не случилось, и они увидятся вечером. На вокзал с ним пришла только мама. Она стояла под дождём, прижимаясь к сыну, совершенно убитая происходящим.
- Знаешь, - сказала она, - ты мне приснился маленьким, ещё грудным…
Андрей не знал, что ответить, но вдруг остро почувствовал, что ему этого будет не хватать: мамы, отца, братишки, Наташи, Яши, минских улочек… - всех тех богатств мирной жизни, всего того, что отняла война.
Обернулся, чтобы ещё раз взглянуть на город, и вдруг увидел кучку одетых по-летнему, голодных, исхудавших, давно немытых детдомовских детей, что стояли, прячась от ветра и дождя, в нише здания вокзала под присмотром двух немецких солдат. Старших из них отвели в сторону и повели садиться в вагон, а рядом с оставшимися поставили небольшой плакатик с надписями на немецком и белорусском языках:

EIN KIND - 15 REICHSMARK
ZWEI KINDER - 25 REICHSMARK

ОДИН РЕБЁНОК – 15 РЕЙХСМАРОК
ДВА РЕБЁНКА – 25 РЕЙХСМАРОК

Деньги за детей следовало отдавать всё тому же усталому офицеру СС со шрамом.
Такая беспомощность, безнадёга была в глазах брошенных детей, такой страх, что любое их действие может разгневать охрану, что смотреть на них было просто невыносимо. Андрей отвернулся. Впереди ждала такая же пугающая неизвестность…

Подошли Костя Кишкин с мамой. Отца у Кости не было, и жили они с мамой небогато, поэтому из вещей у него было только то, что на нём. В руках одноклассник держал небольшую холщовую сумку для сменной обуви.
- Эх-ма… - проговорил Костя, здороваясь с Андреем, - протрясут нам гедерем …
(Костя не был евреем, но мог при случае ввернуть слова на идиш.)
«Лишь бы в живых остались», - хотел ответить Андрей, но промолчал. Не стоило расстраивать маму, она и так была сама не своя. Женщины стали негромко переговариваться, делясь тревогами, мальчики стояли молча. Костя всё порывался действовать, чем-то заняться, никак не мог успокоиться, крутил головой, размахивал сумкой, что-то пинал на асфальте… Андрей почти не двигался, впитывая запахи, звуки, приглушённые дождём образы родного города, с которым, быть может, прощался навсегда…

Потом солдаты и полицаи, стоящие рядом с ответственным за отправку офицером, задвигались, зазвучали команды садиться в вагоны, оцепление вокруг стоящих на привокзальной площади ребят стало медленно сжиматься.
- Пора, - проговорил Андрей, обращаясь к маме.
Она заплакала и бросилась мальчику на шею.
- Ну, мама… - тихонько шепнул он, не зная, что делать.
- Иди… - проговорила женщина, всё ещё не ослабляя объятия. – Иди...
И, наконец, отпуская его, добавила:
- Не позволяй им…
- Что? – не понял мальчик.
- Не позволяй им отнять у тебя радость жизни...
- Я… - он не знал, что ответить, но подумал, что надо запомнить мамины слова.
- Иди, - повторила она. – Мы будем ждать…
Андрей кивнул и повернулся к Косте, который стоял рядом и нетерпеливо покачивал сумкой:
- Пойдём…
Мальчики пошли по направлению к поезду с товарными вагонами, в которые садились другие ребята. Сделав несколько шагов, Андрей обернулся, краем глаза заметив, как Костя обернулся следом за ним. Их матери стояли там же, где они их оставили, и горестно смотрели вслед. Заметив, что мальчики обернулись, женщины помахали рукой. Андрей и Костя тоже подняли руки, прощаясь, не зная, увидятся ли снова…

Ведомые полицаем, мальчики поднялись в пахнущий конским потом и страхом вагон, наполовину заполненный мальчиками и девочками. Никто не общался, зашедшие сидели в вагонном полумраке, плохо соображая, что происходит, погружённые в свои невесёлые мысли, словно раз за разом возвращаясь к мгновениям прощания с родными. Только детдомовские ребята, немного согревшиеся в утробе вагона, шушукались, осматривая входящих.
Вагон постепенно заполнялся, пока не набралось человек сорок. Два полицая занесли бак с водой, сверху бросили подпрыгнувшую от удара жестяную кружку. Дверь в вагон двинулась по направляющим, закрываясь снаружи, как вдруг остановилась. Мелькнула чья-то неясная тень, бросая внутрь вагона горсть разлетевшихся по полу леденцов. Никто не двинулся с места. Дверь закрылась, запирая ребят, и, ставя точку в прежней жизни, лязгнула дверная щеколда.
Дернулся поезд, начиная долгий путь в Германию. Сначала редко, потом всё чаще застучали на стыках колёса. «Я вернусь, - думал Андрей, глядя в забранное решеткой маленькое вагонное окошко, - вер-нусь…» Туман за окном стал сгущаться, заволакивая прошлое, пока не превратился в полный мрак…