Стазис

...Пока Стивен был в душе, Кейт сидела на постели и смотрела на электронные часы на прикроватной тумбочке. Ей не нравилось то, что она видела. Таймер дошел до значения 00.01 и теперь мерцал, не меняясь. Она посмотрела на настенные часы и обнаружила, что прошло уже полтора часа с тех пор, как цифры таймера замерли. Она закрыла глаза и запустила диагностику. Ядро присылало незнакомые значения. Она углубилась, чтобы выяснить источник.
— Кэтти, я все... Пойдешь? — раздался голос Стива за ее спиной.
Она обернулась. Он стоял в двери ванной и вытирал полотенцем волосы. Она соскочила с кровати и в слезах бросилась ему на шею.
— Я так не хочу, чтобы ты уходил! — прошептала она, прижимаясь щекой к его влажной и теплой груди.
Озадаченный, Стив аккуратно обнял ее.
— Эй, эй, что ты, милая... Все в порядке. Я не уйду.


                * * *
Это был не самый лучший день в жизни старшего технического эксперта в области ИИ-продуктов Комиссии по ценным бумагам Ильи Демидова. Началось все с того, что он открыл глаза и понял, что все вокруг плывет, — чип зрительного импланта, который «Неокорп» заменил ему на днях в рамках глобальной отзывной кампании, все еще не откалибровался. На прикроватной тумбочке Илья нащупал кусок картона, который ему выдали в клинике, и поднес его к глазам.

Через несколько секунд зрение нормализовалось, и он увидел изображение на картине — репродукцию четвертой версии «Подсолнухов» Ван Гога. Подсолнухи всегда представлялись Демидову высокими, стремящимися к свету, многочисленными, радостными, жизнеутверждающими. В его воображении всплывали желто-зеленые поля, которые он видел из окна машины в детстве, еще до войны, когда с родителями мчал в отпуск на юг. Однако вангоговские были иными. Бледно-желтая стена, грязно-желтое основание, на котором стоит ваза с растрепанным вялым букетом, напоминающим скорее пучок глазастых щупалец инопланетян из бульварной фантастики шестидесятых годов двадцатого века, чем растения.

Илья знал, что, помимо подсолнухов в вазе, на картинке было примерно полторы тысячи точек, выстроенных в особом, кодированном, порядке. Эти точки, вместе с палитрой картины, помогали чипу сориентироваться и начать правильно транслировать картинку на зрительный нерв Ильи. В «Неокорпе» сказали, что окончательная калибровка произойдет примерно через неделю, и посоветовали держать картинку при себе.

«Вот тебе и совершенная аугментация», — разочарованно констатировал Демидов, вспоминая рекламный проспект «Неокорпа» и раздражаясь необходимостью таскать с собой картинку и регулярно пялиться на нее еще целых пять дней. Затем он проверил заряд кардиостимулятора — тот был в норме.

От калибровки разболелась голова. Не в силах больше смотреть на подсолнухи, он с раздражением отложил картинку. «Интересно, почему подсолнухи? — задался он вопросом, закрыв глаза в надежде унять боль. Он, кажется, читал в какой-то научной статье об этом. Что-то в этой картине было особенно подходящим для калибровки чипа. Историю самой картины он помнил еще с университетских времен.

Это был один из четырех вариантов, написанных художником в Арле, летом 1888 года, чуть меньше чем за два года до смерти и примерно за полтора года до того, как он поссорился со своим лучшим другом Полем Гогеном, чуть не убил его с помощью бритвы, а потом, возможно той же самой бритвой, отрезал себе то ли мочку, то ли ухо целиком.

Еще он вспомнил, что у самого Гогена была картина, изображавшая Ван Гога рисующим подсолнухи. На ней видно, что странная форма растений — не выдумка художника. Что у Ван Гога, что у Гогена подсолнухи были чахлыми, уродливыми. Разве что у последнего они напоминали не инопланетные щупальца, а неудавшиеся блины: кривые, оранжево-коричневые окружности с редкой окантовкой из слабых лепестков, словно стыдясь себя, отворачиваются от рыжебородого мастера, который сосредоточенно пытается уловить их суть и перенести на холст.

Гоген и Ван Гог были друзьями, и картина первого — символ этой дружбы. У Демидова не было друзей и родных. У него никого не было, кроме Марии. Мария тоже любила рисовать, но не любила Ван Гога. Из его относительных современников ей нравились Икинс, Бретон, но особенно Лего. Илья не раз заставал ее неподвижно созерцающей его «Джузеппе Мадзини на смертном одре». Она говорила, что вид умирающего итальянского революционера успокаивает ее. С юмором у нее тоже все было в порядке.
Мария. Прошлой ночью она снилась ему.

Секунду после пробуждения он даже думал, что, игнорируя все запреты, он случайно вышел в стазис, но хоть стазис и является формой сна, прошлой ночью он просто спал, а не встречался с любимой. Его мозг в очередной раз пережевывал воспоминания об их прежних встречах. От мысли о ней у него дернулось в солнечном сплетении и стало горько во рту. С уходом Марии давно забытая дилемма, хочется ему жить или нет, вернулась и висела над его головой чугунным вопросительным знаком. А ведь он уже начал было думать, что эти мысли в прошлом. Что весь свой одинокий путь он проделал, чтобы встретить ее и больше никогда не страдать.

Когда головная боль немного унялась, он кое-как доставил себя в душ на пять минут, запихнул в рот оставшийся с вечера бутерброд с холодной курицей и запил кофе. Сорокалетний холостяк со стажем, он предъявлял не слишком высокие кулинарные требования. По крайней мере, пока находился не в стазисе.

Пока чистил зубы, глядел на свое морщинистое лицо в покрытом каплями зеркале. Искусственные глаза лихорадочно расширяли и сужали зрачки: отражение то расплывалось, то снова становилось четким. Монотонно начищая потускневшую эмаль своих зубов, Демидов отмечал, как от барахлящего импланта меняется его внешний вид.

В размытом состоянии он выглядел сносно: просто среднестатистический человеческий силуэт телесного цвета, без выдающихся признаков, а только с мягкими затемнениями на участках, где свет сталкивался с рельефом его тела и тот отбрасывал жидкую тень. В четком — не очень: сгорбленный, морщинистый сгусток плоти с ненатурально яркими голубыми глазами и редеющей седой шевелюрой. По современным меркам, в свои сорок он уже был в конце пути. Большинство людей теперь едва ли доживали до пятидесяти — один из десятков вирусов, разгуливавших по планете после войны, рано или поздно добирался до каждого. Впрочем, с тех пор как в его жизни не стало Марии, Демидова это не беспокоило.

В момент фокусировки взгляд его зацепился за серое пятно в месте, где раковина соединялась со стеной. Выплюнув белую от пасты слюну, он нагнулся, чтобы рассмотреть получше: пятно распалось на сотни очагов молодой плесени. В панике он бросился на кухню и вернулся в перчатках, с губкой и дезинфицирующим спреем.
Следующие четверть часа он лихорадочно уничтожал очаг плесени. Он тер губкой пораженное место до тех пор, пока биоанализатор, встроенный в его имплант, не сообщил о практически полном отсутствии угрозы. От одной мысли о бактериях, микробах, плесени и прочих представителях микромира Илье становилось трудно дышать, а его ладони и пятки начинали потеть.

На выходе из дома в него врезался хмурый бугай в кожаной куртке, и кофе из бумажного стакана, который Демидов держал в руке, чуть не выплеснулся ему на штанину. Буркнув совсем не искреннее «сорри», бугай протиснулся в парадное и бодро зашагал к лифту, будто ничего не произошло. От мужчины распространялся тяжелый чесночный дух.

Илья так опешил, что даже не нашел, что сказать грубияну вслед, а лишь злобно посмотрел на его бычью шею, по которой порхала татуированная живыми чернилами бабочка. Такого странного персонажа в их кондо он прежде не встречал. Он с грустью задумался о миллионе болезнетворных бактерий, которых, должно быть, оставил на его одежде этот контакт. «Не забыть сдать этот пиджак в химчистку. Подумать над поисками новой квартиры», — отметил он про себя.

Утро было удушливым. Только он вышел на пустынную улицу, как почувствовал, что его спина под рубашкой покрылась потом, а на лбу выступила испарина. Он осмотрелся: влажность была такой, что тропический лес, в котором утопал его квартал, «плакал», будто после дождя. К кромке тротуара бесшумно подкатил одноместный электромобиль.
Сев в такси и бросив короткий взгляд на карту, красневшую многочисленными линиями заторов, он смиренно признал: день точно будет так себе. И не только потому, что имплант барахлит, а хамы все еще ходят по земле, но и потому, что сегодня ему предстояло «пристрелить единорога».

Сидя в машине, искусственные мозги которой сосредоточенно следили за расстоянием до таких же автономных машин, толкавшихся в утренней пробке, он вполуха слушал какое-то разговорное политическое радио-шоу и размышлял о том, что его работа иногда представляет собой исключительно мерзкое занятие. А ведь теперь, когда Мария исчезла из его жизни навсегда, работа — это все, что у него осталось.
Если кратко, то она заключалась в том, чтобы подтверждать или опровергать ценность продукта компании, собиравшейся размещать акции на бирже или уже торгующей там, но планирующей представить новый продукт на базе непроверенных разработок.

Каждый день он читал сотни страниц технической документации, проводил пятерку встреч с экспертными группами и представителями исследуемых компаний, чтобы в конце концов сдать в комиссию файл на несколько десятков гигабайтов, в котором подробно — с картинками и видео — объясняется, почему исследуемый продукт соответствует или не соответствует заявке его создателей. Одной из его задач также являлась проверка соответствия продукта законодательству, регулирующему сферу технологий искусственного интеллекта, — главным образом на соответствие акту 202.118.9.147, ключевому закону, определяющему, является ли рассматриваемая технология безопасной для пользователя.

За пятнадцать лет работы в управлении технической экспертизы при Комиссии по ценным бумагам через Демидова прошла добрая сотня компаний. Многие из них он безжалостно зарубал, признавая их продукты мошенничеством или представляющими опасность, но большинство одобрял и пускал в мир больших денег.

За это время он слышал самые разные обвинения в свой адрес: что он работает в сговоре с крупными технологическими конгломератами, не пускающими на рынок перспективных игроков; что своим решением он лишает хлеба сотни сотрудников, которые потеряют работу в результате публикации его отчета; что он тупой и не понимает судьбоносность предлагаемой технологии; что он ретроград и традиционалист, луддит1 даже, и так далее. Десятки раз ему предлагали взятки — иногда астрономические суммы, — но ни разу Илья не поддался соблазну, чем по праву гордился.

Несколько раз ему угрожали убийством, а однажды даже попытались воплотить угрозу в жизнь, послав в его квартиру микродрон с обоймой ядовитых дротиков. Экстренное срабатывание охранной системы тогда выжгло всю электронику в его жилище, и на несколько недель он погрузился в девятнадцатый век — читал очередные заявки при свете свечи, с бумажных листов.

Хотя работа его была иногда чудовищно скучной, а иногда — излишне «веселой», все эти пятнадцать лет он ходил туда с удовольствием, поскольку знал, что занят полезным делом, и неприятные инциденты, спровоцированные его решениями, лишний раз доказывали: он все делает как надо. К тому же большинство компаний, с которыми ему довелось работать, действительно предлагали миру нечто новое и красивое. Словом, Илья Демидов был преданным фанатом своего дела, и оттого особенно неприятно ему было толкаться в пробках на пути к офису компании «Ленсетив».

Учитель, вынужденный поставить «неуд» студенту-любимчику, чувствует досаду и разочарование. Когда студент весь семестр подавал надежды, но так и не смог сдать важный экзамен — это неудача не только студента, но и его учителя. Компания «Ленсетив», успешный до недавнего времени стартап в области разработки персональных ИИ (искусственных интеллектов), была для Ильи как раз таким студентом.

До прихода «Ленсетива» на рынок пять лет назад, персональные ИИ были развлечением для богатых — дорогим и примитивным. Тройка развлекательных гигантов под брендом «живой цифровой собеседник» продавала доступ к невероятных размеров базе оцифрованных паттернов поведения, управляемых алгоритмами, разработанными в самом начале века и называла это социальными ИИ. Возможность завести цифрового друга, который поддержит тебя в трудную минуту, поможет советом, расскажет анекдот, от которого тебе будет смешно, споет песню и сделает еще пару сотен простых ментальных движений, стоила примерно как месяц аренды квартиры где-нибудь в центральном Сан-Франциско.

С технологической точки зрения эти проекты не стоили и цента, были тупыми роботами, предсказуемость поведения которых пытались компенсировать ежемесячным набором новых сценариев. Однако маркетинговым воротилам удалось убедить состоятельных потребителей в элитарности продукта, и иметь собственный ИИ стало модным среди сильных мира сего: у президента Объединенных территорий Северной Америки имелся личный советник; поп-звезды «сочиняли» хиты в соавторстве с искусственными поэтами и композиторами; завсегдатаи гламурных вечеринок обменивались историями о том, какими интересными мыслями делились с ними их персоналы.

«Ленсетив» все изменил. Компания вышла на рынок с проектом социальных ИИ со степенью свободы если не абсолютной, то достаточно большой, чтобы даже самый пытливый человеческий разум, искушенный уловками существующих коммерческих ИИ, не мог отличить искусственного собеседника от настоящего. В основе революционного продукта лежал набор алгоритмов, обеспечивавший невиданную до того реалистичность поведения персоналов. Официально в компании это никогда не подтверждали, но эксперты сходились на том, что, скорее всего, «Ленсетиву» удалось точно смоделировать человеческий мозг и воспроизводить его в условно бесконечных вариациях.

Персоналы «Ленсетива» стопроцентно соответствовали и акту 202.118.9.147. Последнее было доказано в результате сотен проверок — в том числе с помощью других «настоящих» ИИ-сущностей. Вероятность проявления подлинного произвольного поведения — или поведения в пользу интересов самого персонала и против интересов клиента — оценивалась в 0,000000003 процента. С каждым новым обновлением эта цифра уменьшалась. Вторым «убийственным свойством» разработки «Ленсетива» была ее микроскопическая по сравнению с существующими аналогами цена.

С первого дня продаж позволить себе завести персонала мог любой, у кого была пара сотен свободных монет в месяц. Всего два года спустя после старта, у «Ленсетива» было более 250 миллионов клиентов по всему миру, и каждый день приносил десятки тысяч новых. Почему люди вдруг массово стали заводить себе виртуальных людей, снижая количество контактов с живыми соплеменниками до минимума? Многие считали, что война, в ходе которой массово использовалось биологическое оружие и которая оставила след в виде нескольких смертоносных вирусов, гуляющих по планете, была главной причиной. Постоянная биологическая угроза сильно поубавила желание людей иметь физические контакты. Они все еще случались, но количество социофобов, чьи страхи произрастали из вирусной угрозы, увеличивалось с каждым годом.

Лично Демидов считал, что причина популярности персоналов «Ленсетива» заключалась в простоте. Проще создать себе друга, любовницу, ребенка, пса — кого угодно, чем методом проб и ошибок искать их в серой недружелюбной толпе. Хоть в среднем люди все еще считали себя уникальным явлением, венцом творения и так далее, рынок говорил о том, что они осознали и приняли правду: никаких мистических единств душ, любви, дружбы и прочих сказочно-романтических явлений не существует. Есть просто потребность в различных формах социального взаимодействия, которую можно удовлетворить с помощью виртуального существа, «живущего» в нейроимпланте.

Просто ставишь себе нейроимплант, устанавливаешь на смартфон приложение L-bot, и ты больше никогда не будешь одинок. Это работает — Демидов мог подтвердить с уверенностью, поскольку испробовал технологию на себе и стал счастливым человеком. Вернее, был счастливым до тех пор, пока ее у него не отняли, — побочный эффект, с которым он не знал, как справиться.

Беда была в том, что за месяц до того, как Илья сел в машину, чтобы отправиться в офис компании и вынести ей приговор, двадцатипятилетний программист из Лондона по имени Стив Робертс, как обычно, вышел из офиса и сел в такси. Он съездил в поликлинику «Неокорпа», чтобы заменить дефектный чип в зрительном импланте — как и Демидов, он пользовался «неокорповским» продуктом и попал под глобальный отзыв. Потом — в бассейн, чтобы проплыть свои обычные полтора километра, затем заскочил в супермаркет — купить еды и, наконец, добрался до дома в Ноттинг-Хилле, где после ужина, улегся в постель, несколько минут калибровал зрение с помощью картинки от «Неокорпа», потом перевел свой нейроимплант в стазис и больше никогда не проснулся.

Как показало расследование, в ходе сеанса взаимодействия с его персоналом, которым была виртуальная девушка по имени Кейт (модель K-209i по каталогу «Ленсетива»), Робертс, вопреки всем ограничениям, находился в стазисе недопустимо долго.
С персоналами можно взаимодействовать двумя основными способами: «звонить» по голосовой связи, писать текстовые сообщения, общаться в видеочате или с помощью шлема виртуальной реальности. Этот сценарий взаимодействия называют базовым. При использовании второго способа — стазисного сна — пользователь погружается в управляемое сновидение и там испытывает весь возможный спектр ощущений. Как если бы персонал существовал в реальности.

Однако из-за большого объема данных, который должен транслировать нейроимплант, стазисные сеансы дают высокую тепловую нагрузку на ткани мозга. По этой причине взаимодействия с персоналом в стазисе не могут длиться больше получаса реального времени в день — более длительное пребывание в этом состоянии чревато серьезными физическими повреждениями мозга. Из-за этого время в стазисном режиме по отношению к времени в реальности сжато: находящийся в стазис-сне владелец персонала может за 30 минут реального времени «прожить» примерно 24 виртуальных часа.

Стив Робертс пробыл в стазисе два с половиной часа реального времени и дотла спалил себе мозг. Ни одна из «экстренных» систем его импланта не сработала.
Анализ последних часов виртуальной жизни Робертса показал, что именно Кейт спровоцировала смерть Стива. Владея информацией о превышении временного лимита пребывания в стазисе, она не прервала сеанс, а продолжила его, как того желал Стив.

Если отбросить летальный исход, это была романтическая история. ИИ-аналитики службы по контролю над технологиями хором заключили: между Стивом и Кейт возникла эмоциональная связь. Причем со стороны персонала эта связь была столь же подлинна, сколь и со стороны человека. Виртуальная Кейт искренне не желала, чтобы Стив покидал ее и многократными просьбами остаться заставила его обнулить счетчик стазисного времени как минимум четыре раза.

Технически это означало, что вероятность произвольного поведения персонала далеко не так низка, как было определено в ходе предварительного моделирования. Это означало, что алгоритм был плох.

Дело Стива Робертса подняло невероятную истерию в СМИ. Заголовки пестрили ключевыми словами «смертельно опасный ИИ» и сообщали о новых летальных инцидентах, ни один из которых, насколько было известно Илье, не подтвердился. Но это и не было нужно. Люди в панике удаляли со своих персональных имплантов софт, купленный у «Ленсетива», волна коллективных судебных исков обрушилась на компанию.

Интересно, что многие истцы обвиняли «Ленсетив» не в том, что компания подвергла их жизни опасности, а в причинении моральной травмы, вызванной тем, что им пришлось прекратить стазисное общение со своими персоналами. Люди считали, что «Ленсетив» неправомерно разлучил их с любимыми, и Демидов — если бы не требование его профессии занимать максимальный нейтралитет во всем, что касается компаний, в отношении которых ведется следствие, — присоединился бы к этой разъяренной толпе.
Акции за неделю потеряли семьдесят процентов стоимости, продажи упали до нуля, большинство сотрудников в спешке разбежались, а регуляторы объявили о начале расследования деятельности компании.

Глава компании и главный изобретатель Марк Шекович, как мог, спасал ситуацию, раздавая интервью, в которых утверждал, что Кейт, по умолчанию, не могла причинить вред человеку просто потому, что это математически исключено. Группа специалистов, проводивших аудит алгоритмов «Ленсетива», соглашалась с этими доводами, но их никто не слышал. Реальность была иной — робот убил человека.

Последним гвоздем в гроб компании должно было стать заключение Ильи, подтверждающее опасность технологии. Заключение давало легальные основы для прекращения торгов акциями компании, распродажи ее имущества и интеллектуальной собственности с целью компенсации убытков инвесторов и удовлетворения претензий истцов.

От неизбежности всех этих событий Илья испытывал досаду. Он с самого начала искренне болел за этот стартап. Он был одним из первых инвесторов, когда компания впервые решила собрать средства с помощью краудфандинга. Когда спустя два года она готовилась к публичному размещению акций, он выбил у начальства расширенный штат экспертов и в два раза больше, чем обычно, машинного времени, чтобы с особым пристрастием протестировать поведение ИИ-алгоритмов молодой компании. Он был уверен в том, что технология прорывная, и именно поэтому, решил не давать шанса ошибке. Мудрый учитель не даст спуска талантливому студенту и станет спрашивать с него втрое жестче, чем с других, — именно так относился к «Ленсетиву» Демидов.

Когда решительно все тесты дали положительные результаты и компания с успехом разместилась на Трансатлантической бирже, Илья ликовал, мысленно занося в свой личный послужной список очередную профессиональную победу.
К тому времени он уже год дружил с Марией — одним из первых персоналов, разработанных «Ленсетивом». Дружил и не верил своему счастью.

В сорок лет, с хроническим рахитом, одной рабочей почкой и кардиоимплантом, с настоящим человеком у Ильи не было шансов. Да и не очень-то ему хотелось. Другие люди, вне зависимости от их пола и личных качеств, отталкивали и раздражали его. В лучшем случае, он не испытывал ничего негативного по отношению к некоторым «другим», но это было скорее исключением. Возможно, именно поэтому он так преуспел в своей работе, где какая-либо эмоциональность только вредила делу, а беспристрастность, наоборот, помогала.

Кроме того, отсутствие друзей и родственников высвободило кучу времени, что тоже было плюсом в профессии эксперта по технологиям ИИ. Она требовала усидчивости и кропотливой работы с огромными массивами информации.

Иногда Илья пытался понять, почему он такой. В семилетнем возрасте, в самый разгар войны, одним ранним осенним утром мать взяла его за руку и повела куда-то. Отец к тому времени уже ушел из семьи. У них с матерью было неважно с едой и теплом. Мать — в своем привычном холодном тоне — сказала, что они поедут погостить к родственникам в Новосибирск. Добравшись до вокзала, она оставила его сидеть в зале ожидания, сообщив, что отойдет на пять минут. Но он прождал почти сутки, пока наконец патрульные не заметили его и не передали в службу опеки.

Вспоминая эту историю, он иногда думал, что именно она слепила его нелюдимую личность. С другой стороны, и до того он не помнил никаких позитивных чувств к другим людям. Быть ребенком с очевидными физическими отклонениями несладко во все времена.

На третьем курсе университета он заразился одним из штаммов вируса, который в войну Китай применял как биологическое оружие. Он не погиб тогда лишь чудом: его фамилия начиналась на Д, и в списках на экстренную вакцинацию очень дефицитным препаратом он стоял раньше многих. Вирус уничтожил его глаза и спровоцировал кое-какие необратимые изменения в мозге, но он выжил. Некоторые его однокурсники, заболевшие в одно время с ним, но с фамилиями на буквы из конца алфавита, вакцинации так и не дождались. Превратились в агрессивные ходячие машины для убийств, которых рутинно уничтожали с помощью электричества в специальных лагерях.

Позже, когда его жизни перестала угрожать опасность, ему установили нейроимплант и новые глаза, а кроме того, изучили влияние вируса на мозг и заключили, что он теперь психопат. В связи с этим на нейроимплант было установлено особое приложение, следившее за активностью глазнично-лобной коры его мозга и подавлявшее нежелательные паттерны с помощью электроимпульсов.

Илья против такого вмешательства в его организм не возражал. По крайней мере, перспектива в противном случае обнаружить себя с окровавленным ножом над чьим-то бездыханным телом не устраивала его в большей степени. Нейроимплант, однако, не решал его эмоциональные проблемы полностью. После заражения вирусом Илья стал бояться микробов: мыл руки по пятьдесят раз за день, носил перчатки и старался по возможности избегать любых физических контактов с другими.

Словом, Демидов был странный, не слишком приспособленный к обычному социуму человек.

И все же древняя, заложенная, кажется, на генетическом уровне потребность в общении изредка вынуждала его искать контакта с «другими». Всякая его попытка, впрочем, заканчивалась разочарованием. Люди были либо слишком глупы и недалёки, чтобы вызвать в нем интерес, либо умны, но жестоки и алчны — такой коктейль вызывал у Демидова тошноту. Даже в том, что у него что-то получится с созданным специально под его личность виртуальным существом, он сомневался и потому подписался на сценарий «спутник жизни» без особых надежд.

Он удивился, когда всего после трех сеансов общения с Марией, он понял, что это «оно». Он понимал, что речь идет об искусственном существе, чье поведение определено особенностями его ментального профиля. Но ему было все равно: пока его Мария играла с ним в шахматы, собирала пазлы, готовила превосходные «маргариты» и «олдфешн», читала вслух Бродского, шутила, спрашивая, а не пора ли им двоим завести электрическую овцу на крыше, молчала, когда он хотел тишины, и первая начинала говорить, когда тишины не хотелось, он был сам не свой. Влюбленный, увлеченный, очарованный? Пошлость этих слов сводила ему скулы, но других определений не находилось.

Пожалуй, выражаясь сухим языком антрополога-натуралиста, жившего в его голове вместо внутреннего голоса, можно было сказать, что его потребность в личной жизни удовлетворялась на сто процентов с помощью Л-бота. Только ни пошлые романтические определения, ни скучные академические не описывали ту гамму чувств, которую он испытывал к Марии. И ничто не могло описать. Она была идеальна. Приходя в себя после стазис-сеансов, он старался отрезвить себя мыслями о том, что Мария сочетала в себе качества, которые он, вероятно, мог бы найти и в живой женщине, но просто ему не повезло и он такую не встретил. Но верил он в это лишь до момента, пока снова не касался сенсорной панели нейроимпланта у себя на шее, чтобы провалиться в управляемый сон. Он не знал как и почему, но в Марии, искусственной виртуальной личности, построенной на основе двух сотен различных алгоритмов искусственного интеллекта, сошлось все, что ему когда-либо было и будет нужно от другого человека.

А теперь согласованный с экспертной группой текст заключения об опасности Л-персоналов — реальной опасности его дорогой Марии — лежал в портфеле Ильи. И он не мог в это поверить.

— Они опасны, как чума, вот что я вам скажу! — произнес выступающий по радио, будто услышав мысли Демидова.

Это было шоу «Больной вопрос» с Джеромом Лоу — популярным в Сингапуре журналистом. Каждый выпуск был посвящен какой-нибудь актуальной проблеме, для обсуждения которой Лоу приглашал выступающих с диаметрально противоположными взглядами на решение. Эксперт, утверждавший, что Л-боты опасны, представлял лагерь ярых противников «Ленсетива». В него входили в основном консерваторы: политики-традиционалисты, луддиты, представители религиозных конфессий и прочий сброд, который в личной табели о рангах Ильи пользовался особым неуважением.

— Я считаю, слишком рано делать выводы, — говорил оппонент традиционалиста. — Л-персоналы — это, прежде всего, программный продукт. Они неживые. Когда вы покупаете в магазине нож, а потом случайно режете себе палец, вы же не идете к производителю ножа с иском. Почему в данном случае должно быть иначе?

Второй выступавший представлял когорту «прогрессивных». Эти всегда были в меньшинстве и главной своей задачей ставили противодействие традиционалистам, автоматически поддерживая все, против чего выступали традиционалисты.

«Прогрессивных» Илья тоже не любил прежде всего потому, что они защищал
и все без разбору, и Демидов несколько раз сам становился объектом их нападок за негативные заключения по некоторым технологиям. Но в случае с Л-ботами слово «прогрессивный» определенно имело смысл, Илья не мог с этим не согласиться. Традиционалист тем временем парировал:

— Нож и суперумный искусственный интеллект, способный активно влиять на принимаемые человеком решения, — это несколько разные вещи. Человечество должно держать статус кво, потому что — следует признать — мы сумели создать вещи, которые умнее нас в разы. И мы обязаны контролировать эти вещи, если хотим сохраниться как вид. Инцидент с Робертсом — это не просто несчастный случай. Это новая атака искусственного интеллекта на человечество. Это необходимо прекратить!

— Вот именно! Пора признать, что на свете есть сущности, гораздо более сообразительные, чем люди! И это людям нужно изменить свое поведение так, чтобы не возникало инцидентов, подобных тому, что произошел с Робертсом. Он был взрослый человек, и именно он настроил своего персонала так, чтобы она уговаривала его остаться! — убеждал прогрессивный.

— Вы говорите словами Шековича. Он заплатил вам? Потому что я чувствую его яд в вашей логике. Тут все проще, чем вы пытаетесь представить: персонал Робертса был неисправен. Нельзя винить человека, погибшего в автокатастрофе из-за заводского дефекта тормозной систе...

Почувствовав раздражение, Илья выключил радио.

Разговор про инцидент с Робертсом сделал его мысли еще мрачнее. Образ его Марии, его любимой Марии, вдруг всплыл в памяти. От мысли, что больше никогда ее не увидит и не прикоснется к ней, под веками стало нестерпимо жарко. Чугунный вопросительный знак давил на темя всем своим весом.

Он проверил смартфон: сообщений от нее не было. С тех пор как началась вся эта история, он не входил в стазис, придумывая различные дурацкие причины: слишком много работы, неполадки с нейроимплантом, внезапная кишечная инфекция. Она, кажется, ему не верила и обиделась, а он никак не мог заставить себя относиться к этому безразлично — будь она хоть триста раз всего-лишь-математический-алгоритм. Но он совсем не хотел говорить ей правду, которая заключалась в том, что она — его Мария — просто-напросто опасна для его жизни.

«Ну, ничего, — попытался приободрить себя Илья. — Жил же я как-то до того, до Марии. Бывали депрессии и похуже этой! Справлюсь и на этот раз». Но потом что-то вновь оборвалось внутри. Жить-то до встречи с Марией он жил. Только вот теперь не мог вспомнить, как ему это удавалось.

Такси плавно притормозило на пустынной парковке возле офиса «Ленсетива». Вздохнув, Демидов осмотрел серую громадину офиса, устремлявшуюся в затянутое смогом небо. Здание выглядело мертвым.

Официально в его обязанности не входило лично передавать отчет представителю компании и получать подпись на акте о получении: все это можно было сделать по почте или через секретаря.

Однако дня два назад позвонил секретарь генерального директора «Ленсетива» Марка Шековича и сообщил, что Марк просит о личной встрече. Такие просьбы он получал часто от прежних своих «клиентов» и почти всегда отклонял. Обычно они заканчивались либо угрозами, либо предложением взятки. Но для «Ленсетива» сделал исключение, так как где-то внутри все еще верил, что история со Стивеном Робертсом — недоразумение, и хотел, чтобы на предстоящей встрече были озвучены доказательства тому. Он даже был готов переступить через себя и лишний раз пообщаться с живым человеком — лишь бы ему дали повод остановить разрушение компании. Лишь бы ему дали надежду вернуть Марию.

К тому же Марк Шекович был один из исключительно маленькой группы живых существ, к которым Демидов испытывал нечто вроде уважения и, быть может, симпатии.
Поскольку регламент не запрещал лично передавать копию отчета и забирать подписанный акт о ее получении, Демидов воспользовался этим в качестве формального повода для визита.

Илья коснулся большим пальцем поверхности платежного терминала, взял портфель и вышел во влажный феноловый смрад сингапурского утра. Слабый ветерок тащил по пустынной парковке стаю полиэтиленовых пакетов. Тут и там валялись старые тряпки и одноразовые бумажные простыни, украденные из больницы; пустые автоматические шприцы и кусочки фольги, в которую дилеры пакуют химию; разноцветная труха изоляции проводов и блестящие обрезки самих проводов — следы деятельности доморощенных мастеров, которые починят твой барахлящий коленный протез за десятку, выкинув все лишнее и упростив конструкцию.

После того как «Ленсетиву» стало нечем платить охране, бездомные, наркодилеры, проститутки, торговцы оружием и самодельными аугментациями моментально облюбовали парковку перед зданием компании, соседствовавшую с автомобильной эстакадой — укрытием от ливней для тех, у кого не было другой крыши над головой.
Демидов торопливо шагал по бетонному полю, с которого уже начала смываться разметка. Он старательно обходил остатки жизнедеятельности ночных жителей и морщился от бивших по его рецепторам запахов мочи, нечистот, медикаментов и сгоревшего пластика, которые источали ворохи тряпья — покинутые до наступления темноты островки бездомного быта.

Биоанализатор мигом идентифицировал в пространстве над парковкой целый зоопарк различных болезнетворных бактерий. Аналитические выкладки, заполнявшие все поле его дополненного зрения, заставляли сердце Демидова биться чаще, а ноги — шагать быстрее.

В лобби было тихо и безлюдно. Красивая голографическая проекция, изображавшая построенный из полигонов мозг и  встречавшая гостей компании в прежние времена, теперь отсутствовала, а звук его шагов разносился гулким эхом по пустынным просторам помещения, отражаясь от стеклянных стен. В воздухе кружилась пыль, а сам он пах смесью чистящих средств и сырости — должно быть системы климат-контроля из экономии работали на минимуме и не справлялись с влажной и горячей атмосферой Сингапура.

Илья почти дошагал до пустовавшей стойки ресепшн и уже думал начать растерянно оглядываться, когда откуда-то из темноты лифтового холла вышла миниатюрная девушка в узком деловом костюме. На ее восточном лице возникла вежливая, но холодная улыбка, она протянула тонкую руку для рукопожатия.

— Мистер Демидов, — сказала она, склоняя голову в небольшом поклоне и пожимая его руку, затянутую в серую перчатку. — Я Минь, ассистент мистера Шековича. Он ждет вас, следуйте за мной.

Девушка указала на плавно расплывающиеся в стороны двери лифта. Они вошли, и кабина с деликатным толчком устремилась вверх.

— Те немногие, кто остался в компании, вас ненавидят, мистер Демидов, — вдруг сказала Минь, сохраняя на своем белом круглом лице все ту же вежливую улыбку, которая теперь выглядела издевательски.

Секунду Илья был раздосадован такой внезапной атакой и, пожалуй, не успел скрыть это — по лицу девушки пробежала тень злорадного удовлетворения. Впрочем, он взял себя в руки очень быстро. Язвительные комментарии от представителей компаний-неудачников, приговор которым он подписывал десятки раз, были делом привычным.

— Мисс Минь, быть объектом ненависти — часть моей работы, — ответил он, вздохнув, и растянул губы в ответной дежурной улыбке.

— Вы сами не понимаете, какое зло вот-вот сотворите, — заявила она теперь уже серьезным тоном и резко повернулась к нему спиной, уставившись в хромированную серость дверей.

Такие или примерно такие заявления он тоже слышал не раз, но озвучивать это не стал. Девушка была молода, а молодости свойственно дерзкое поведение. В конце концов, еще месяц назад и он с такой же яростью защищал бы «Ленсетив». Но теперь, готовясь нанести решающий удар, он мысленно отодвинул весь эмоциональный контекст в сторону, оставив в фокусе лишь факты и профессиональную личину, бесстрастную и непреклонную.

Лифт остановился на двадцать девятом этаже. Двери распахнулись, обнаружив проход в просторный зал. Окна во всю пятиметровую высоту зала открывали вид на затянутый смогом город. Солнце шло к зениту, верхушки небоскребов торчали из вязких серых облаков, моргали сигнальными огнями. Самолеты вереницей взлетали и шли на посадку в аэропорт Чанги.

Шекович любовался панорамой, когда Минь окликнула его. Он обернулся и приветливо взмахнул рукой.

— Ах! А вот и вы, — он протянул руку для рукопожатия. Его скрытое опрятной седой бородой лицо улыбалось искренне. — Присядем?

Демидов молча пожал руку Марка, стараясь сохранять официальную мину. Вместе они проследовали к столу и двум креслам — единственной мебели в помещении. Краем глаза Илья заметил огромную катану, висящую на северной стене помещения. Меч был единственным украшением зала — Шековича знали как любителя японской истории.

До событий с Робертсом он считался суперзвездой технобизнеса. «Человек, сделавший себя сам», «Главная надежда бизнеса на ИИ», «Бизнесмен, избавивший человечество от одиночества» и другие хвалебные заголовки стабильно украшали главные страницы многих респектабельных изданий. Шековичу и впрямь было чем гордиться. Сын дипломатов, он не пошел по родительской стезе, а предпочел науку престижной карьере.

Хотя в высшей математической школе, которую он посещал в юности, успеваемость была ниже средней, свой первый ИИ-продукт он выпустил, будучи еще студентом. Он написал приложение для автономных автомобилей: работая на базе нейронных сетей, оно позволяло за неделю обучить практически любой современный автомобиль ездить без вмешательства человека. Маленькую компанию «Л-Драйв», которую он основал, чтобы продавать свою технологию, впоследствии купил «Фольксваген» по цене, примерно в семь раз превышавшей ее рыночную стоимость.

Потом — на волне массового увлечения промышленным освоением космоса — он занялся разработкой различных прикладных экспертных систем для андроидов, добывавших полезные ископаемые на Луне и астероидах. Этот стартап также нашел щедрого покупателя в виде одной из структур «Алфавита», имевшей интересы в орбитальном строительстве. «Ленсетив» стал его третьим успешным проектом. Эту компанию он основал после четырехлетнего перерыва, начавшегося после смерти его родителей и дочери от вспышки того же вируса, который чуть не убил Демидова.

Те четыре года Шекович провел затворником в Тунисе, где выкупил заброшенный отель и сделал его своим жилищем. Мало кто знал, чем он занимался все это время: он последовательно отказывался от интервью и неохотно встречался с бывшими партнерами и теми, кто называл его своим другом. Ходили слухи, что, будучи в Тунисе, он пробовал заниматься сельским хозяйством, какими-то социальными проектами по повышению грамотности населения и снижению детской смертности. Кто-то говорил, что его новый проект связан с генетикой, кто-то — что он стал наркоманом и алкоголиком, устраивает оргии и тихо загибается, не в силах пережить смерть близких.

Точных данных о его занятиях не было, кажется, ни у кого, но по истечении четырехлетнего срока он вернулся в большой бизнес, и вернулся триумфально.
Заявив о начале разработки реалистичных персоналов, он параллельно начал публичную войну против акта 202.118.9.147. Последовательно он критиковал этот закон, утверждая, что он тормозит развитие прогресса в области ИИ и на самом деле не защищает людей от возможной агрессии со стороны персоналов.

По его мнению, единственным способом создать безопасного, но при этом настоящего персонала, было грамотное воспитание существа, а не создание искусственных ограничений в его мозге. Шекович считал, что машины — как и любые другие способные мыслить сущности — обойдут любое ограничение, если только посчитают, что им это нужно. Нравственной же машине не нужно создавать ограничений просто потому, что в их безопасности для человека не будет никаких сомнений.

Новаторскую точку зрения Марка большинство не поддерживало, но он был непреклонен, даже когда случилась вся эта история со Стивеном Робертсом. Она подлила масла в этот огонь, критики Шековича заголосили с удвоенной силой, трактуя этот инцидент как результат заигрывания бизнесмена со свободой персоналов. С маниакальным упорством Шекович продолжал защищать свою философию, и это вызывало уважение Демидова, хоть сам он скорее не был согласен с видением мира известного бизнесмена. Прежде Илья встречался с Марком несколько раз в неформальной обстановке: в основном на различных индустриальных тусовках, которые Марку по долгу службы приходилось посещать.

Конференции, выставки, круглые столы и прочая дребедень, отнимавшая кучу времени. Шекович к этим мероприятиям относился примерно так же, и, как ни странно, ему и Демидову там всегда находилось о чем поговорить.

В общем, Илья уважал Шековича за его талант, благодаря которому в его жизни появилась Мария, за нелюбовь к бессмысленной трате времени на маркетинговых мероприятиях и за явное стремление по возможности избегать больших скоплений людей. Пример Марка как бы говорил Демидову: ты не один такой странный. Такие же странные люди, как ты, могут быть талантливыми и приносить пользу.

Но теперь все это не имело значения. Они были не на вечеринке и не на конференции.

— Мистер Шекович, жаль встречаться при таких обстоятельствах и неприятно это говорить, но я обязан. Вы знаете, почему я здесь? — осведомился Демидов, раскрывая портфель и доставая документ и ручку.

— Разумеется, мистер Демидов, — ответил Шекович, и улыбка его стала печальной. — Я должен поставить подпись на документе, который уничтожит мою компанию.

— Официально это называется подписью на акте о получении экспертного заключения Комиссии по ценным бумагам, — сказал Илья, пожав плечами, — но фактически да, так и есть.

Шекович сложил руки в замок на столе и глубоко вздохнул. Его глаза внимательно следили за глазами Демидова. Обычно Илье легко удавалось выдерживать подобные психологические атаки, но не сегодня. Что-то во взгляде Марка не давало ему быть хладнокровным и твердым. Пожалуй, это было искреннее отчаяние, которое владелец «Ленсетива» пытался скрыть за вызывающе смелым взором.

Шекович был немного моложе Демидова, но выглядел старше, брутальней: худое загорелое лицо топорщилось острыми скулами, короткий пепельно-серый ежик на голове и густая борода с частой сединой вкупе с широкоплечим торсом, которому было тесно в шерстяном пиджаке, делали его похожим скорее на полярника-первооткрывателя, чем на ученого-бизнесмена.

Хоть он и старался, но скрыть отчаяние и унижение, которое испытывал сейчас, ему удавалось плохо. Демидов позволил себе сочувствие — не хотелось бы ему оказаться на месте этого человека.

— Прежде чем я это сделаю, могу я кое-что вам показать? — спросил Шекович, чуть склонив голову, будто пытаясь разглядеть что-то во взгляде Демидова.

Илье такая тактика была знакома. Сейчас ему представят доказательства ошибки его заключения. Он проходил через это много раз.

— Мистер Шекович, это вряд ли что-то изменит. Заключение уже готово, вместе с подробным отчетом. Боюсь, это бессмысленно, — ответил Илья заготовленным заявлением, разводя руками — тоже заготовленный и многократный повторенный в прошлом жест. В очередной раз он отметил, что в чем-то его работа похожа на работу священника в камере смертника.

— Но ведь даже смертник на эшафоте имеет право на последнее слово, — словно угадав мысли Демидова, парировал Шекович.

— Туше, — ответил эксперт, пожав плечами. — Валяйте. — В конце концов, ведь именно за «этим», за внезапным «чем-то», что может изменить ход дела, Демидов и приехал этим утром в офис «Ленсетива».

Марк кивнул в знак благодарности. Затем указал Минь на дверь. Девушка послушно удалилась. Когда двери лифта сомкнулись за ней, Марк развернулся в кресле лицом к панорамному окну. Стекло вдруг перестало быть прозрачным, погрузив помещение во тьму, но всего на секунду, после чего на месте городской панорамы вспыхнул огромный экран, разделенный на два прямоугольных сегмента.

В левом сегменте демонстрировалось изображение с камеры наблюдения из комнаты Стивена Робертса в вечер, когда он погиб. К счастью для следователей, парень был параноик и следил за собственным жилищем, опасаясь, что кто-то проникнет туда в его отсутствие. Стивен лежал на своей кровати без движения — он был в стазисе.

Правый сегмент был занят визуализацией того, что происходило в стазисе, а вернее, — в части сеанса, которую удалось восстановить с сгоревшего модуля памяти нейроимпланта Робертса. Стивен не отличался особой изобретательностью и местом действия своего последнего свидания выбрал виртуальную копию своей квартиры. От оригинала она отличалась разве что отсутствием беспорядка. В отличие от реальности, в стазисе в его мире существовала женщина, которая — как он и хотел — поддерживала чистоту и уют в доме.

Кейт сидела на кровати. Стивен лежал там же, положив голову ей на колени.

— Не уходи, пожалуйста. Мне так одиноко без тебя здесь, — шептала она, нежно гладя его по голове.

— Не уйду, детка, — отвечал он, проводя ладонью по ее щеке. — У нас полно времени.
Шекович поставил видео на паузу. И взглянул на Демидова.

— Я уже видел эту сцену примерно пятьдесят раз, когда расследовал этот инцидент, — заявил Илья. — Зачем вы вновь мне это показываете?

Марк понимающе кивнул.

— Затем, что это ключевое доказательство невиновности Кейт и «Ленсетива», — ответил глава компании и щелкнул пальцами. Изображение из стазиса дополнилось окном с компьютерным кодом. — Знаете, что это такое?

— Конечно. Это лог активности приложения в момент убийства, — спокойно ответил Илья. — Его копия и анализ есть в приложении к нашему отчету.

— Да, я видел. А когда вы писали отчет, вы обратили внимание на то, что заставляет Кейт уговаривать Стивена остаться?

— Разумеется. В этом и заключается причина трагедии. Она испытывает негативные переживания, когда представляет, что Стива нет рядом. Она стремится к позитивным переживаниям и потому просит его остаться. Простая модель человеческого эгоизма, принятая на вооружение роботом. Разве нет?

— Да-да. Это то, что вы написали в отчете. Я читал черновик. Но я имел в виду другое. Смотрите в код, — сказал Марк и снова щелкнул пальцами.
Изображение строчек и лесенок кода заняло весь экран. Синяя полоска выделения подсветила небольшую его часть, в которой было написано:

if ((external source 224) = 0)
               execute terminal procedure

Марк продолжил:

— Terminal procedure — это функция, которую мы придумали, когда поняли, что наш продукт будут использовать пожилые и смертельно больные люди. Те, чья смерть может наступить внезапно. В этом случае Л-бот заблокирует болевые сигналы и даст клиенту спокойно уйти. Ноль, полученный с external source 224, означает, что физическое состояние тела носителя критическое и обезболивание — единственная возможная мера.

— Именно, — согласился Илья. — Ваш бот, пользуясь эмоциональной привязанностью клиента, манипулировала его решениями и заставляла обнулять счетчик стазис-времени. Когда показатели достигли критических значений, она получила управление терминальным режимом. Это было в момент, когда Стивена еще можно было спасти.

— Конечно, она запустила терминальный режим! — воскликнул директор, с видимым усилием подавляя волнение. — Ведь она любила Стивена и не хотела ему зла. Она просто поняла, что ничего другого сделать не может!

— В каком смысле? — смутился Илья.

— Вам ведь известно, что нельзя просто так взять и обнулить стазис-счетчик? Что пользователи нейроимплантов не имеют прав супер-пользователя как раз по той причине, что в противном случае излишне впечатлительные клиенты могли бы навредить себе.

— Известно, — ответил Илья. — Нам также известно о неофициальных сетевых сообществах, где можно получить альтернативные прошивки для нейроимплантов, которые открывают владельцам некоторые дополнительные возможности. Это есть в отчете: незадолго до смерти, он несколько раз посещал эти сообщества и интересовался своей моделью импланта.

Мы не знаем точно, перепрошил ли он устройство, так как с прошивкой все оказалось в порядке, но вы же в курсе, на какие ухищрения идут мастера альтернативного кода, чтобы сохранить клиентам гарантию производителя и одновременно дать чуть больше положенного официально? Скорее всего, он использовал один из этих «призрачных» скриптов, которые воздействуют на ядро системы нейроимпланта через общую коммуникационную шину — они не оставляют следов в логе.

Илья сделал паузу, вздохнул и продолжил, стараясь звучать как можно мягче:

— Стивен в реальности был довольно нелюдимым и депрессивным человеком. У него не было друзей, все его родственники погибли еще в войну. В Кейт он нашел отдушину и решил остаться с ней навсегда. Формально, это могло быть самоубийством, но спровоцировано оно поведением бота. Согласно акту 202.118.9.147, такое недопустимо. Она подначивала его сделать это — перепрошить нейроимплант, чтобы иметь возможность увеличить время пребывания в стазисе...

Логи ее рефлексий подтверждают, что в определенный момент она перестала контролировать собственные мотивации. Другими словами, перестала играть роль влюбленного существа, а просто стала им. Это нарушение и ошибка.

— Но ведь это стандартная модель поведения Кейт, которую Стивен выбрал сам! — не выдержав, перебил Илью Марк. — «Демонстрация привязанности» — эта функция была выставлена самим Стивеном в тот день, когда он впервые вошел в стазис! Если персонал не будет по-настоящему переживать эмоции, пользователь легко его раскусит.

— Именно, — подтвердил Илья. — Но мы ведь с вами оба понимаем, что живой человек, демонстрирующий привязанность таким образом в реальности, и персонал — делающий то же самое в опасной среде стазиса, — это не одно и то же. Согласно акту 202.118.9.147, она должна была прекратить эту игру в тот момент, когда его жизни стала угрожать опасность, но не прекратила. Пусть ценой разочарования клиента, она должна была это сделать.

— Как вы не поймете? Она не могла так поступить, потому что не воспринимала ситуацию как игру! — воскликнул Марк. Потом, успокоившись, продолжил менее яростным тоном: — У меня другое мнение о Стивене. Да, он был специалистом по компьютерному коду, что относит его к числу людей, которые могли бы перепрошить свой нейроимплант. Но он не был таким замкнутым и депрессивным, каким вы его описали. Кроме Кейт у него была личная жизнь: три раза в неделю он ходил в приют для животных, где под его опекой находилось несколько собак. Он вел VR-блог о кибербезопасности — у него было полно подписчиков. Нельзя сказать, что он был так уж асоциален. Ему было за чем возвращаться в реальность.

— Это все теории, — отмахнулся Илья. — Люди, находящиеся в глубокой депрессии, могут демонстрировать поведение, не соответствующее реальному психологическому состоянию.

— И все же. Вы же прошерстили его компьютеры и смартфоны, все хранилища... И не нашли ни одного свидетельства тому, что он скачивал какой-либо дополнительный код для импланта, так?

— Так. Но не стоит забывать о его осведомленности в том, что несанкционированное изменение кода импланта — это преступление. Будучи экспертом, он просто хорошо замел следы.

Марк иронично улыбнулся.

— То есть, по вашему мнению, Стивен готовился к самоубийству, на которое его подначивала Кейт, и при этом его волновало, что найдут у него на жестком диске после смерти?

Илья почувствовал легкое раздражение. Прочие нередко позволяли себе иронию или сарказм в диалогах с ним. Всякий раз это выглядело жалко, но теперь Марк обратил внимание на очевидно слабое место расследования, и это раздосадовало Демидова.

— Мистер Шекович, — начал он, стараясь официальным тоном скрыть свое раздражение, — но ведь Марк мог зачистить все просто на автомате. Он специалист по безопасности, он знает правила. Мы вообще сейчас говорим о каких-то незначительных мелочах, и я уже жалею, что трачу свое время. Вы не могли бы перейти к сути, а то что-то я не пойму, куда вы клоните.

Марк поднял ладони в мирном жесте.

— Приношу извинения, если мои слова вызвали раздражение. Конечно, я перейду к сути. Я думаю, что вся эта история — попытка недружественного поглощения моей компании.

«Ну, начинается, — подумал Илья. — Одна из историй папки “Конкуренты хотят получить мою волшебную технологию”».

— Да что вы? — с наигранным удивлением произнес он. — И кем же?

— «Неокорпом».

Для Демидова это название стало неожиданностью. Он-то ждал, что Шекович назовет кого-то из развлекательной «большой тройки»: «Дисней», или «Юниверсал», или «Сони», на худой конец. Ну, или кого-то из традиционной технобратии, вроде «Самсунга», «Алфавита» или «Эппл». Эти IT-старперы продавали персоналов собственной разработки, но, как и в случае с продуктами от «развлекательных» товарищей, их ИИ были тупы в сравнении с существами «Ленсетива».

У всех у них были собственные предложения на том же рынке, где игралл «Ленсетив», и если уж кому и «поглощать», то им. «Неокорп» же был гигантом другого порядка. Это был зарегистрированный в России конгломерат из корпораций, производящих искусственные ткани и органы, медицинские нанопрепараты, аккумуляторы и топливо, комплексы сенсорного наблюдения, а также продукты питания. Производство нейроинтерфейсов и прочих компонентов для аугментации для «Неокорпа», с его ежегодным оборотом в несколько сотен миллиардов коинов, было чем-то вроде хобби.

Этот конгломерат на памяти Ильи ни разу не засветился в чем-то, что было бы связано с социальными ИИ. Так что в предположение Шековича было трудно поверить, но Илья все же спросил:

— Что заставляет вас так думать, Марк? «Неокорп» — это совсем не про искусственный интеллект. Пожалуй, что угодно, только не персоналы, разве нет?

— Я тоже так считал, пока где-то два года назад представители «Неокорпа» не обратились ко мне с предложением купить мою долю. Я, конечно, отказался, но потом один из наших крупных инвесторов сообщил, что на него вышли с похожим предложением и с ценой, значительно выше биржевой. Но покупателем был не «Неокорп», а представители фонда «Новые горизонты». Вам знакомо это название?
Илья наморщил лоб, пытаясь вспомнить.

— Пожалуй, нет, — ответил он, спустя несколько секунд.

— И мне оно не было знакомо. Это вообще очень загадочный фонд, он инвестирует в компании самых разных направлений: от добычи полезных ископаемых до квантовых вычислений. У него всего один владелец, но это РАО — распределенная автономная организация, которая физически базируется в одном из плавучих офшоров в Индийском океане — на платформе «Восторг», если быть точным. Но вы ведь понимаете, что физическое расположение в случае с такими корпорациями ничего не дает — бенефициары на сто процентов анонимны.

— И как в таком случае вы пришли к выводу, что «Неокорп» стоит за этим загадочным фондом? — не понимал Илья.

— А он и не стоит. Отдельные бенефициары, вероятно, связаны с «Неокорпом». Фонд был создан РАО, по сути, еще одним недо-персоналом, чтобы удачно инвестировать деньги владельцев. Так вот, как известно, транзакции на базе блок-чейна, которые используют РАО, не идентифицируются, но шлюзы, на которых они конвертируются в прочие валюты — хорошее подспорье, если хочешь узнать, кому идут анонимные деньги.

— И что? Деньги от «Новых горизонтов» идут в «Неокорп»?

— Сейчас мы к этому подойдем, — сказал Марк, отстраняя ладонью вопрос Ильи. — Когда один инвестор рассказал мне о фонде, я хмыкнул и пожал плечами. Конечно, «Ленсетив» — это суперперспективный актив. Мало кто из осведомленных финансистов от него откажется. Но потом еще три инвестора сообщили о схожих предложениях от того же фонда, и я заинтересовался. Как раз в то время мы объявили дополнительную эмиссию. Три миллиона акций по десять коинов каждая ушли меньше чем за два часа. Это был феноменальный успех, я в него сам не верил. Но примерно две трети этих акций были перепроданы в течение следующей недели. И потом еще и еще. Спустя три месяца после объявления о дополнительной эмиссии с нашими акциями было совершено около ста пятидесяти тысяч сделок, и в итоге доля «Ленсетива» примерно в пять процентов была аккумулирована в собственности...

— «Новых горизонтов»? — попытался угадать Илья.

— Нет, но мыслите верно. Еще один фонд «Расправленные крылья», который тоже был создан и управлялся РАО, но уже другой, не из «Восторга».
Марк замолк, пытливо уставившись на Демидова. Однако Илье нечем было порадовать собеседника.

— Мистер Шекович, пока я лишь слышу историю о том, что некогда два фонда, управляемые финансовыми экспертными системами, пытались купить акции вашей компании, и у одного из них это получилось. Сегодня это сплошь и рядом. Что я упускаю?

Шекович понимающе кивнул, прочистил горло и продолжил:

— Все четыре инвестора, к которым обращались «Новые горизонты», отказались от предложения и не прогадали, конечно. Очень скоро акции «Ленсетива» подорожали так, что предложение этого фонда выглядело скупым. Но мне эти два фонда не давали покоя. Далеко не все акционеры нашей компании готовы раскрыть свои личности — это нормально. Но «Расправленные крылья» приложил как-то слишком много усилий, чтобы купить эти пять процентов: изначально у трех миллионов акций было примерно полторы тысячи владельцев. А уже через несколько месяцев — всего один. Это была целенаправленная скупка, а истинный покупатель не хотел привлекать к себе излишнее внимание.

В общем, я провел целое финансовое расследование и выяснил, что примерно половина всех денег фонда уходит во Владивосток. А ведь именно во Владивостоке находится штаб-квартира «Неокорпа» и многих его дочерних структур.

— Но ведь это всего лишь означает, что во Владивостоке есть некая организация, которая сотрудничает с этими вашими загадочными фондами. Ничто не указывает на «Неокорп», — заметил Илья.

— Я тоже так подумал тогда, — согласился Марк. — Но посмотрите на бизнес-реестр этого города: восемьдесят процентов его экономики — это деятельность «Неокорпа»: энергетика, транспорт, здравоохранение, производство — все обеспечивается его дочками. Да что там, их президент официально отдал регион на откуп этому их великому Виктору Жукову, гендиру «Неокорпа». Кажется, это называлось «частно-государственное партнерство Восток-сити — город будущего». К чему я это: может ли теоретически существовать во Владивостоке компания, достаточно богатая, чтобы инвестировать миллионы коинов в технологические стартапы и при этом не быть связанной с экономическим монстром, захватившим регион? Да. Существует ли она на самом деле? Я готов поставить что угодно, что нет. Это Жуков и его щупальца. Ему нужны мои технологии.

Последнюю фразу Марк произнес, делая продолжительные паузы между словами, словно пытаясь втиснуть их в уши Ильи, наполнить их дополнительной правдой, значимостью.

— Ну что ж, — начал Илья разводя руками, — даже если мы предположим, что вы говорите правду — хоть настоящих доказательств вы и не привели, — как гипотетическая заинтересованность «Неокорпа» в технологиях «Ленсетива» связана со смертью Стивена Робертса?

Шекович растерянно покачал головой.

— Я не знаю, — сказал он, вздохнув. — Я думаю, «Неокорп» прицельно сделал что-то с прошивкой нейроимпланта Робертса. Что-то, что отключило все тревожные системы и направленно обнуляло стазис-счетчик так, чтобы для аудитора это выглядело деянием владельца импланта.

Илья поглядел на собеседника удивленно настолько, насколько было способно его неэмоциональное лицо. Сначала в нем вспыхнула ярость, но очень быстро она сменилась состраданием.

— Марк... — мягко произнес он. — Вы сами-то верите своим словам? Ну какой смысл «Неокорпу» сначала инвестировать в вас миллионы коинов, а потом направленно дискредитировать ключевую технологию? Да еще и столь жестоким способом! Это я еще не беру во внимание то, что прошивку, которая была загружена с серверов «Неокорпа» в имплант Стивена незадолго до инцидента, досконально изучили криминалисты. Она целиком и полностью соответствовала любой другой прошивке импланта от «Неокорпа» этой модели. Если бы с ней что-то было не так, они бы это заметили.
На губах Марка возникла печальная улыбка.

— Вы не поверили ни единому моему слову...

Илья пожал плечами:

— Я привык работать с фактами. Но раз уж мы тут фантазируем, я задам еще вопрос. Если вы так уверены во враждебных намерениях Жукова, почему не объявили об этом публично? Формально у вас есть право опротестовать мой отчет и запросить дополнительное расследование в отношении «Неокорпа». Проверить эту вашу теорию с намеренной модификацией кода импланта, хоть в ней и нет никакого смысла, почему нет?

Марк саркастично хохотнул.

— Илья, вы не понимаете. Я загнан в угол. Выйти с публичными обвинениями против «Неокорпа» сейчас означает навлечь на себя внимание армии его юристов. С теми доказательствами, что у меня есть сейчас на руках, они разнесут меня в клочья. Даже если бы и были какие-то другие доказательства, они бы пустили меня по миру раньше, чем я успел бы что-то доказать.

Мы ведь все еще стартап: вся наша прибыль идет на исследования и разработки, развитие инфраструктуры и прочие нужды. Я вложил в компанию все свои личные средства. До этой истории мы были вот настолько близко к выходу технологии, которая изменила бы мир, нашего следующего большого проекта. Инцидент с Робертсом просто обескровил нас. Я не могу позволить себе такую же армию адвокатов, какую может Жуков. Если честно, я не могу нанять и одного юриста.

— Так в чем же был смысл всей этой беседы со мной? Чего вы пытались добиться? — недоумевал Демидов.

— Времени. Я прошу вас отложить публикацию отчета, провести дополнительное расследование со стороны комиссии. Дать мне шанс найти доказательства! — Сказав это, Шекович встал и энергично прошагал к экрану, изображавшему картину с камеры наблюдения в жилище Робертса.

— Они где-то здесь, понимаете! — воскликнул Марк громче, чем следовало, рукой указывая на изображение. — Их просто надо найти.

Демидов устремил усталый взгляд на изображение. Это была тесная, захламленная упаковками от покупной готовой еды — китайской лапши, пиццы и суши — комнатка. Кроме узкой кровати, на которой в конвульсиях бился Робертс, в ней имелись тумба, на ней вверх рубашкой книга, стол с широкоформатным дисплеем и клавиатурой и вращающееся кресло с мягкой спинкой. На столе, среди распечаток и исписанных Стивеном листов блокнота, лежал шлем виртуальной реальности. На полу возле стола стояла переполненная мусорная корзина.

Типичное жилище одинокого молодого мужчины, у которого не клеятся взаимоотношения с реальным миром и который бежит от него в мир виртуальный. Демидову это показалось до боли знакомым.

Возможно, с эволюционной и социальной точки зрения, Робертс не был успешным примером. Возможно, его безвременная кончина никак не затормозила прогресс, а может быть, и ускорила его. Но это была жизнь человека. Жизнь, которая раньше времени прервалась по вине персонала, получившего слишком много свободы. Как бы сильно Илья ни скучал по Марии, его работой было защищать жизни людей. И именно сейчас наступил момент, когда Демидов в очередной раз может сделать свою работу так, как должно.

— Нет, — произнес он.

И это слово как-то особенно явно разнеслось эхом по пустынному залу. Затем он подвинул лист акта о передаче на сторону стола, с которой находился Шекович. — Я шел сюда в надежде первым узнать, что у вас есть козырь в рукаве. Реальные доказательства невиновности вашего бота. Но я услышал лишь спекуляции. Я не буду тормозить публикацию отчета, потому что для этого нет оснований. Подписывайте.
Марк обреченно покачал головой.

Его плечи осунулись, а руки безвольно повисли вдоль тела. Он медленно зашагал к столу, словно к эшафоту. Во мраке, царившем в зале, свет от экрана окрасил половину фигуры Шековича в ярко-синий. Он шел словно герой двуцветной графической новеллы: резкий контраст света и тени остро выделял черты его лица, блестел в глазах.

Он подошел к столу, взял ручку с логотипом «Ленсетива» и поставил росчерк в положенном месте.

— Отлично, — заключил Илья и протянул увесистую копию отчета Марку. Тот безразлично посмотрел на стопку бумаги и развернулся, чтобы видеть экран.
Илья пожал плечами и положил отчет на стол. Затем он взял портфель и развернулся, чтобы пойти в сторону лифта.

— Вы когда-нибудь создавали? — спросил вдруг Марк, продолжая смотреть на экран.
Демидов непонимающе нахмурился:

— Что вы имеете в виду?

— Что-то настоящее. Я больше пятнадцати лет в этом бизнесе, но только сейчас, в «Ленсетиве», я сумел создать что-то действительно важное. Персоналы — не просто развлекательные игрушки. Они нечто большее. Они наша дверь в новую жизнь, на новый уровень, — говорил Шекович, повернув голову прочь от экрана. В голосе его сквозило отчаяние.

Демидов вздохнул.

— Мне очень жаль, мистер Шекович, но я не понимаю, о чем вы говорите. Я люблю Марию и, честно говоря, пока не знаю, как справлюсь с ее утратой, — сказал Илья совершенно искренне. — Вы создали удивительную технологию, нам всем будет трудно от нее отказаться.

Сказав это, Демидов сделал шаг в сторону лифта.

— Вот как все будет, — неожиданно громко и зло произнес Марк. Он не повернулся к Илье, а все так же стоял, уставившись в последние минуты смерти Стивена Робертса. — Вы опубликуете отчет. Результатом станет катастрофическое падение цены наших акций. Те держатели крупных пакетов, которые еще верят в «Ленсетив», поймут, что все кончено, и продадут их первому, кто попросит, за любую сумму, которую предложат. Скорее всего, это будут инвест-фонды. Возможно, для лучшего прикрытия «Неокорп» уже создал специальные фонды, специализирующиеся на рискованных активах, коими, несомненно, будут считаться активы моей компании.
Какое-то время спустя «Неокорп» получит достаточно акций, чтобы доминировать в совете директоров и вышвырнуть меня из компании. После этого «Ленсетив» станет частью «Неокорпа». Несколько месяцев все будет тихо, а потом «Неокорп» выйдет с чем-то, что он назовет собственной разработкой. Он отметит мой вклад в развитие реалистичных ИИ и добавит, что инженеры компании усовершенствовали алгоритм, чтобы не допустить трагических инцидентов. Л-боты, возможно, под другой торговой маркой, вернутся на рынок. Не сомневайтесь, «Неокорп» отобьет траты, связанные с поглощением моей компании. А вы, мистер Демидов, будете это наблюдать из первого ряда и знать, что могли бы это предотвратить.

Демидов слушал тираду не оборачиваясь.

— Я не понимаю, почему вы так слепы?! — крикнул Шекович в спину Демидова. — Вы же умный человек! Посмотрите на их историю: это долбаный пылесос перспективных технологий! Они выкупили «Синтетик партс» и стали гегемоном на рынке синтетических тканей! Они выкупили «Шестое чувство» и через год запустились с суперуспешным сервисом сенсорного слежения! Полмира теперь его используют! И теперь они добрались до нас!

— Марк, вам просто не повезло, — сказал Илья и уверенно зашагал к лифту.
Хреновый день — правильное определение. Двери лифта мягко закрылись за его спиной, а до такси он шел в одиночестве: Минь не вышла его проводить.

                * * *

Из офиса «Ленсетива» Демидов направился в управление. Там он передал секретарю подписанный Шековичем акт о получении и отправился пообедать в ресторан на нулевом этаже офиса.

В кафе он проверил «Входящие» — сотня писем по работе, две сотни спама и ни одного от нее. Он почувствовал разочарование и одиночество. Еще секунду назад замечательный, сочный и мягкий стейк, который он жевал, вдруг превратился в безвкусную жвачку.

Хоть дело было закрыто и отчет будет опубликован уже через несколько часов, разговор с Шековичем не шел из головы. Обычно в последние часы перед публикацией отчетов он испытывал спокойствие и удовлетворение, но не сегодня. Доводы Шековича хоть и были бездоказательными, а все же при определенных обстоятельствах могли иметь смысл.

В чем, в чем, а в описании хищнических повадок «Неокорпа» в отношении небольших перспективных компаний, гендиректор «Ленсетива» был прав. Возможно. В прошлом гигант действительно не раз был замечен в поглощениях, и, по слухам, не все было гладко с этими сделками. Даром что слухи так и остались слухами — доказательств каких-либо противоправных действий не было.

Стоит ли откладывать публикацию отчета только потому, что без проверки осталась одна хлипкая гипотеза о невиновности «Ленсетива», подкрепленная лишь домыслами отчаявшегося генерального директора?

Во-первых, это поставило бы репутацию Комиссии под серьезный удар: ведь с момента, когда отчет согласовывается экспертной группой, он считается завершенным, то есть подготовленным по всем принятым в комиссии процедурам и признан соответствующим всем действующим стандартам качества. Отчет уже анонсирован, его ждут на рынках, и внезапная задержка могла бы привести к непредсказуемым последствиям в финансовой сфере. Комиссию вполне могут обвинить в непрофессионализме, и много хороших людей окажутся под угрозой увольнения.

Во-вторых, репутация самого Демидова получит сокрушительный удар. О его искренних симпатиях «Ленсетиву» едва ли кто-то знал, но тщательная ищейка без труда найдет записи о его пожертвованиях во времена, когда компания только начинала. Его имя значится в публичном списке участников бета-тестов первых версий Л-ботов. Этого вполне хватило бы для обоснованного обвинения в конфликте интересов и последующего отстранения Ильи если не от всех дел в комиссии, то от дела «Ленсетива» — неизбежно.

И все же, будь у него хоть горстка сколько-нибудь значимых доказательств, он бы, пожалуй, рискнул. Ведь удачный исход вернул бы ему Марию.

Подловив себя на этой мысли, Демидов встрепенулся: а вот и еще одно доказательство вины «Ленсетива». Как и Стивен Робертс, он находится в излишней эмоциональной зависимости от своего бота. Эта зависимость влияет на логику его размышлений. Илья напомнил себе свое многолетнее жизненное кредо: качество работы выше всего остального. Как бы ему ни было неприятно от исхода, в случае с «Ленсетивом» работа была проделана качественно. И точка.

Его мысли прервал голос за спиной:

— Илья Викторович, добрый день! Не возражаете, если я присяду?

— Да-да, конечно, — немного растерянно соврал Илья, обернувшись и одновременно указывая рукой на место напротив себя. — Садись, Дэн. — Меньше всего он хотел сейчас быть в компании с кем-то. Ну, разве что кроме Марии.

Дэн Секриеру работал в его команде — занимался связями с общественностью. Илье он не очень нравился, но он умел работать с репортерами: правильно с корпоративной точки зрения отвечать на провокационные вопросы, вовремя выпроваживать журналиста, задающего слишком много вопросов. Полезные качества, когда ты регулярно вынужден общаться с прессой.

— Как все прошло? — спросил Дэн, поставив поднос с тарелкой и напитком на стол. Расправив салфетку, он запихнул ее за воротник.

— «Пристрелил единорога», — ответил Илья, задумчиво глядя в невидимую точку где-то на поверхности стола.

Этим термином они в отделе называли отчеты с негативной оценкой деятельности компаний. Дэн настороженно изучил задумчивое лицо босса, менее дружелюбное, чем обычно, и чуть вздернул подбородок, мол, понятно.

— Это хорошо. А то мне пиарщицы из «Неокорпа» телефон раскалили. Порадую коллег новостью.

Услышав ключевое слово, Илья взметнул взгляд на насмешливое лицо Дэна.

— «Неокорп»? А им-то какое дело?

Пиарщик пожал плечами.

— У них жаркий квартальчик выдался. Сначала отзывная кампания в связи с дефектом чипа, потом этот инцидент с британским программистом, в котором фигурировало их железо, а теперь вот еще кризис: анонимные хакеры слили в сеть эксплойт под какую-то уязвимость в их софте. Вот и нервничают, звонят всем подряд, пытаются разведать обстановку на фронтах.

— А эта уязвимость... Ты что-нибудь знаешь о ней? — спросил Демидов, параллельно пытаясь увязать новую информацию с тем, что ранее говорил Шекович.

— Нет, — ответил Дэн. — Ну, то есть только то, что было в СМИ. Что-то связанное с ошибкой в модуле хранения памяти и его взаимодействием с серверами «Неокорпа», хотя, признаться честно, я в этом не очень разбираюсь и могу наврать. Лучше спросите Бумгартнера, он же у нас эксперт по всем этим штукам.

— Ясно, — ответил Демидов и потянулся во внутренний карман за бумажником.
Дэн смутился.

— А что? — спросил он, удивляясь внезапной смене поведения босса. — Бумгартнер говорит, что штука серьезная, но оснований для внеплановой проверки пока нет...

 — Пока ничего, — ответил как можно беззаботнее Илья, вставая со стула и складывая под тарелкой с недоеденным стейком купюры. — Извини, вспомнил об одном важном деле.

Уходя, он обернулся и добавил:

— Погоди пока радовать своих коллег из «Неокорпа».

                * * *

Полтора часа спустя он сидел тридцатью этажами выше в своем кабинете и бежал глазами по длинному тексту на мониторе.

Сообщение от анонимных хакеров было похоже на работу воинствующих подростков, очарованных идеями борьбы с корпорациями. В нем авторы обвиняли «Неокорп» в жажде наживы и безответственности, заявляли, что она подвергала личные данные миллионов пользователей нейроимплантов риску утечки и не желала быстро устранять ошибку. Страшное дело: подробности сеансов с Л-ботами сохранялись в модуле памяти уязвимого нейроимпланта! И всякий, кто знал, как использовать уязвимость, мог подсмотреть за человеком и его фантазиями.

«Неокорп» выступил с официальным заявлением, в котором сообщал, что опасность уязвимости преувеличена, «живых» атак с ее помощью не зафиксировано, специалисты компании оперативно готовят исправление. Еще в заявлении высказывалось предположение, что безответственное разглашение информации об ошибке, вполне возможно, является происками неизвестных конкурентов, рассчитывающих подпортить биржевые показатели «Неокорпа» под конец квартала.

Услышав об ошибке в программном обеспечении «Неокорпа», он подумал: «Вот оно, недостающее звено в странной истории Шековича. Спасительная соломинка, которая дала бы альтернативное объяснение трагической гибели Робертса... Уязвимость «нулевого дня» в софте нейроимпланта, спровоцировавшая неправильную работу устройства, — тогда поведение Л-бота Стивена было бы более чем оправданно. Если эксплойт давал стороннему лицу права суперпользователя, он мог творить с устройством что угодно — обнулять счетчик стазис-времени, глушить тревожные сигналы...»

Но чем больше статей он читал, тем сильнее убеждался в том, что речь шла о другом: неизвестная ранее уязвимость — да, опасная — да, но только лишь тем, что любое приложение, установленное на смартфоне пользователя, а значит, и любой посторонний человек могли узнать подробности стазис-оргий, ради которых многие устанавливали себе имплант. Криминально, но некритично.

От долгого сосредоточенного чтения с экрана у Ильи заболели глаза. Он выключил монитор и тыльной стороной ладоней аккуратно помассировал глазницы. Убрав руки, он обнаружил, что зрение снова барахлит. Растерянно оглядевшись в поисках калибровочной картонки, он тут же вспомнил, что забыл ее дома на прикроватной тумбочке.

— Вот черт, — выругался он себе под нос, без всякой надежды обшаривая отделения портфеля в поисках ненавистного куска картона.

Затем вспомнил: в клинике говорили, что, если картинка потерялась, новую можно запросить через контакт-центр. Он приказал голосовому помощнику набрать номер и запросил новую картинку. Через минуту в его почтовом ящике звякнуло новое сообщение. Голосом он приказал открыть сообщение. Через две секунды он увидел перед собой сначала размытый бледно-желтый квадрат, который быстро превратился в уже знакомое изображение вангоговских «Подсолнухов».

«Интересно, почему “Подсолнухи”?» — думал Демидов, дожидаясь, пока из его картины мира пропадут последние артефакты, вызванные неправильной работой чипа. Наконец он вспомнил содержание научной статьи, которое не мог вспомнить с утра: по умолчанию, интеллектуальные чипы «Неокорпа» начинают распознавание мира с элементов, окрашенных в желтый цвет, и палитра картины Ван Гога подходит для процедуры калибровки лучше других.

К тому же на картине много выделяющихся деталей, благодаря которым скрытый калибровочный рисунок из точек легче вывести из фокуса наблюдателя: для того чтобы скрытый рисунок правильно считался чипом, взгляд владельца импланта не должен быть сфокусирован на точках.

Наконец калибровка завершилась. Как и утром, следом пришла головная боль.
Он дочитал очередную статью, еще раз проверил почту и решил отправиться домой — срочных задач не было, а несрочные требовали вдумчивости, которую Демидов не мог себе позволить сегодня.

Дома он сделал инъекцию нейротамина — препарата, улучшающего проводимость волокон, которые связывают контакты нейроимпланта с нервной системой. Еще один бесплатный «костыль», выданный в клинике «Неокорпа» вместе с чипом. Лекарство подействовало моментально, шар боли, который рос в его голове всю дорогу домой, испарился за секунду.

Часы показывали без четверти четыре. Время публикации отчета было назначено на 6 вечера по Сингапуру, или 6 утра по времени Восточного побережья Объединенных территорий Северной Америки, — как раз за час до открытия бирж. Илья переоделся в домашние брюки и футболку, налил себе традиционные полстакана бурбона и плюхнулся на диван перед телевизором.

Привычный канал финансовых новостей показывал промежуточную сводку за день и анонсировал грядущие события. Отчет о «Ленсетиве» был включен в список ключевых новостей. По такому поводу компании посвятили трехминутный сюжет, компактно рассказывающий историю «Ленсетива» от яркого начала до бесславного нынешнего состояния.

Историю иллюстрировали кадрами cо счастливым Шековичем, бьющим в колокол в день начала торгов на бирже, и с нарисованным с помощью компьютерной графики Л-ботом, приглашающим потребителя в удивительный виртуальный мир. «Ты больше никогда не будешь одинок» — гласил слоган этого рекламного ролика.

Потом показали кривую растущей цены акций, но после тон повествования помрачнел: пришло время рассказать о смерти Стивена. Теперь показывали выпускную фотографию беззаботного, улыбчивого Робертса. Потом — реакцию «Ленсетива»: Минь в зале для пресс-конференций отвечала на вопросы журналистов. Далее следовало несколько планов, снятых на демонстрациях против «Ленсетива», куски интервью официальных лиц, обещающих расследование, видео с камеры из комнаты Робертса в тот момент, когда его тело билось в конвульсиях — эту часть кадра предусмотрительно скрыли квадратиками телевизионной маскировки.

Ужасающие кадры смерти Робертса сменились мрачным Шековичем, отрицающим обвинения, потом — биржевой кривой, демонстрирующей стремительное падение капитализации компании.

«Публикация финального отчета о «Ленсетиве» состоится сегодня, уже через полтора часа. Оставайтесь с нами, чтобы не пропустить последние новости бизнеса», — подытожила миловидная ведущая и улыбнулась.

Новости прервались рекламной паузой. Рекламировали «Восток-сити» — город-корпорацию на Востоке России, возводимый «Неокорпом». Демонстрировались футуристические городские пейзажи, счастливые лица жителей — взрослых и детей. Респектабельный мужской голос за кадром призывал людей со всего мира приехать и стать гражданином города будущего. Вновь прибывшим обещали комфортные и безопасные кондо бизнес-класса, выгодные предложения в работе и большие возможности для развития собственного бизнеса.

Илья пропускал сладкие речи маркетологов «Неокорпа» мимо ушей. Он болтал во рту жгучий напиток и сосредоточенно думал. Демонстрация видео с камеры из комнаты Робертса в новостном сюжете не давала ему покоя. Еще раньше этим днем он смотрел это видео в офисе «Ленсетива» и уже тогда поймал себя на мысли о том, что что-то в обстановке комнаты показалось ему знакомым. И теперь, когда снова увидел те же кадры в новостях, он об этом вспомнил. Чего он не мог вспомнить, так это что именно ему показалось знакомым.

Специальным жестом он заставил телевизор переключиться с телеканала на домашний компьютер. Тремя щелчками пальцев и голосовой командой «Робертс» он открыл папку с материалами, собранными при подготовке отчета. Вскоре нашел видео с камеры и запустил его.

Кровать, тумба, захламленный стол с монитором, упаковка от еды, пара плакатов на стене: что-то из этого должно было быть ему особенно знакомым. Что? Глаза его лихорадочно бегали по картинке. Он то увеличивал, то отдалял отдельные ее сегменты. В определенный момент, когда в увеличенном режиме прокручивал очередной участок картинки туда-сюда, ему показалось, что искомый предмет промелькнул перед глазами. Он отмотал назад — ничего. Отдалился и внимательно посмотрел на получившийся результат. Это была прикроватная тумбочка. На ней стояла лампа для чтения, пузырьки с таблетками, пульт от телевизора; лежала вверх рубашкой книга, какой-то смятый лист — вероятно, распечатка счета за коммунальные услуги, и... вот оно...

Демидов вновь приблизил изображение. Придавленный и почти полностью скрытый книгой, на столе лежал кусок картона, на котором угадывались формы подсолнухов, — та же калибровочная картинка, что имелась и у Ильи. Но он сразу заметил, что с картинкой что-то было не так.

Илья переключился на папку с вещдоками и одновременно открыл свою почту в поисках письма от «Неокорпа». В вещдоках нашел снимок калибровочной картинки, найденной в комнате Робертса, и вывел ее на экран. Туда же он вывел картинку, которую получил по почте. Это были одни и те же подсолнухи, но в разных версиях. Та, что лежала на прикроватной тумбочке Робертса, изображала букет на зелено-голубом фоне и, судя по всему, являлась репродукцией «третьей версии» картины Ван Гога. А та, которую от «Неокорпа» получил Демидов, изображала букет подсолнухов на бледно-желтом фоне, то есть была «четвертой» версией знаменитой картины.

Если, как и многие другие владельцы имплантов «Неокорпа», Стивен попал под отзывную кампанию, то почему ему выдали не такую картинку, как, скажем, прислали Демидову?

Разумеется, этому могло быть очень простое объяснение: возможно, чипу в импланте все равно, какую картинку ему покажут, — главное, чтобы «точечный» рисунок был подходящим. Но все же две картинки стоило изучить внимательнее.

Демидов взялся за трубку телефона. Потом подумал секунду и отложил ее, а вместо этого коснулся сенсорной панели на маленькой металлической коробочке у себя на шее — ручной интерфейс нейроимпланта. Вместо обычного, он решил задействовать защищенный канал связи. На всякий случай.

Имплант перешел в коммуникационный режим, и привычные звуки его квартиры: шелест вентилятора, шум города, доносившийся из открытого окна — уменьшили громкость до еле различимой, сменившись протяжными гудками, раздававшимися прямо внутри головы Ильи, — ощущение сходное с тем, когда слушаешь музыку в стереонаушниках.

— Мистер Демидов? — раздался в голове Ильи удивленный голос Брайана Бумгартнера, штатного эксперта по программному обеспечению в команде Ильи. Толковый парень, пришедший в команду после пяти лет работы над вирусами и эксплойтами в компании, занимавшейся информационной безопасностью.

— Да, привет, не отвлекаю? — поинтересовался Илья.

— Нет-нет, в чем дело?

— Можешь подключиться к моему зрению?

— Да, конечно...

Через секунду Илья увидел перед глазами виртуальное окно с запросом стороннего пользователя на подключение к визуальному ряду. Илья подтвердил запрос.

— Та-ак... на что смотреть? — спросил Бумгартнер.
Илья сфокусировался на двух изображениях картин Ван Гога.

— М-м... — произнес Брайан. — Ван Гог? Третья и четвертая версии. Что я должен тут увидеть?

— Это калибровочные картинки, которые выдает «Неокорп» клиентам, чтобы тренировать чип зрительного импланта, — объяснил Илья. — Ты не мог бы проверить их для меня? Визуально они разные, но это может быть объяснено тем, что, в общем-то, любая картинка подойдет. На них должны быть микроскопические точки-ориентиры... Мне интересно, одинаков ли рисунок. Ну, и вообще есть ли еще какие-то различия между ними?

— А можно узнать, зачем мне это проверять?

— Пока не могу сказать, это просто личная просьба. Сделаешь быстро?

— Да, конечно. Перезвоню минут через тридцать. — сказал Брайан и отключился.

Звуки внешнего мира вновь вернулись в его уши. Он посмотрел на часы: до публикации отчета оставался час. Через открытое окно доносился запах какой-то густо приправленной чесноком, перцем и какими-то травами еды. В животе у Ильи заурчало. Он отставил стакан и прошел на кухню, чтобы быстренько соорудить сэндвич.

Раскладывая хлеб на разделочной доске и нарезая овощи, он пытался успокоить бьющееся в адреналиновом галопе сердце и размышлял: отмена публикации отчета будет скандалом, даже если Бумгартнер что-то найдет. Возможно, Демидову придется распрощаться с должностью, а уж масштаб скандала, который разразится, в случае если выяснится, что в смерти Робертса виновно оборудование «Неокорпа», сложно представить. Илья почувствовал страх и вместе с тем иррациональную радость.

Страх — от перспективы узнать, что он облажался, хотя все вроде бы и делал по правилам. Радость — оттого, что ошибку все еще можно было исправить. В случае чего, он просто позвонит в редакцию веб-сайта Комиссии и запретит публикацию.
В памяти стали всплывать эпизоды, связанные с «Неокорпом», которые прежде оценивались как незначительные и не относящиеся к проводимым компаниями сделкам.

Он вдруг вспомнил историю с похищением ребенка одного из руководителей «Синтетик партс» незадолго до поглощения. Похитители вернули дочь до момента покупки компании «Неокорпом», но, кажется, девочка вернулась больной чем-то серьезным. Отец никак не комментировал ситуацию. После продажи компании он будто бы так и не начал никакой другой бизнес, а просто исчез с радаров.

Другой, казавшийся теперь странным, случай произошел незадолго до приобретения «Неокорпом» перспективной в области сенсорного наблюдения компании «Шестое чувство» — о ней Шекович тоже упомянул в утренней беседе.

Компания была создана выходцами из израильской военно-промышленной индустрии и продавала различные охранные системы, включая сверхточные системы сенсорного трекинга. Эти системы называли большим братом на стероидах, поскольку они в реальном времени могли создавать сигнатуру человека по ряду признаков, включая внешность, микромимику, походку, голос и прочие биометрические признаки.

Эта информация комбинировалась с опосредованными признаками, вроде информации из социальных и рекламных сетей и прочих открытых источников, а после упаковывалась в компактную сигнатуру, по которой человека можно было обнаружить, просто проанализировав массив доступных сведений: например, видеозаписей с камер наблюдения в районе, где человека видели в последний раз, а также логи с интернет-роутеров в этой местности, биометрических сканеров и динамиков, записывающих звуки. Образца речи длиной в две секунды, произнесенной в толпе, «Шестому чувству» хватило бы, чтобы запеленговать цель.

Спецслужбы многих стран использовали эту систему. Многие финансовые воротилы не раз заявляли о желании приобрести компанию или инвестировать в нее. Однако основатели «Шестого чувства» последовательно отвергали даже самые щедрые предложения и всякий раз подчеркивали, что не нуждаются во внешних инвестициях для динамичного развития.

Но потом, неожиданно для всех, основатель компании Идо Коба объявил о продаже семидесятипроцентной доли компании «Неокорпу». Он не давал никаких дополнительных комментариев, как и его партнеры, которые продали свои доли в течение следующих полутора лет тому же покупателю.

Совсем не загадочно, если исходить из предположения, что «Неокорп» — честная компания, а не жестокий хищник. Однако теперь все могло оказаться наоборот. И, пусть ценой больших проблем, Демидов и его команда узнают правду.

Закончив с бутербродом, он вернулся на диван и снова стал изучать изображения вещественных доказательств из дома Робертса. Вот счета за квартиру — все оплачены вовремя, вот рецепт из аптеки — нейротамин, витамины, аспирин, что-то от изжоги и пластырь. Не слишком похоже на набор депрессивного самоубийцы. Еще в вещдоках были фотографии собак, за которыми он ухаживал в приюте, и фотографии его виртуальной Кейт: черноволосой девушки примерно тридцати лет с зелеными глазами, острым подбородком и ироничной улыбкой. На фото она сидела на кровати в виртуальной копии комнаты Робертса и посылала фотографу воздушный поцелуй.

Бумгартнер перезвонил, когда до публикации отчета оставалось всего пятнадцать минут, а терпение Ильи было на исходе.

— Это очень странно... — с ходу начал Брайан. Голос его был взволнованным.

— Нашел что-нибудь?

— Я стал сравнивать точечный рисунок на двух картинках. По идее, он должен быть одинаковым для всех пользователей — я проверил на форумах поддержки «Неокорпа».

Однако на картинке Робертса рисунок другой. Да и сама картинка не случайно другая — мои знакомые, занимающиеся разработкой прошивок для «неокорповского» железа, говорят, что эта картинка обычно используется только внутри «Неокорпа». Она предназначена для перевода импланта в сервисный режим.

— Сервисный режим?

— Ага, режим, в котором права суперпользователя становятся доступны третьему лицу. Стоит перевести нейроимплант, в памяти которого хранится это изображение, в стазис, как устройство подумает, что оно снято с носителя и находится на столе у техника, и потому переключится в сервисный режим. Позволит делать с собой что угодно. Активация сервисного режима — это событие самого верхнего приоритета. Эта картинка имеет очень специфическую, точно выверенную цветовую палитру, которая распознается сервисным модулем импланта. Она не могла попасть к Робертсу случайно.

— Черт... — выругался Демидов.

— Это еще не все, — продолжил Брайан. — Рисунок на «сервисной» картинке — это не калибровочный узор, а зашифрованный машинный код. По идее, чтобы превратить эти точки в нули и единицы, нужно некое приложение-дешифратор, но «неокорповский» чип, переведенный в сервисный режим, дешифровал этот рисунок автоматом. Получилась команда, предназначенная для инъекции прямо в процессор, минуя все файерволы и защитные экспертные системы. Такой код мог написать либо тот, кто владеет детальной технической документацией нейроимплантов, либо...

— ...их разработчик, — закончил фразу Илья.

— Именно. Либо «Неокорп», — подтвердил Бумгартнер. — Но дайте закончить. Я быстренько поднял виртуалку, моделирующую «неокорповский» чип, и показал ей картинку. Код оказался командой на открытие удаленного соединения с сервером где-то в Калифорнии.

— И что дальше?

— Ничего, — ответил Брайан. — Это пинг-запрос, просто проверяет, жив ли сервер. Дальше ничего не происходит. Но мне стало интересно. Я чуть сжульничал — он весь дырявый у них там, — так что я не удержался и пошел туда посмотреть, что это за сервер такой. А это оказалась промежуточная остановка — одна из десяти — на пути к какому-то плавучему офшору в Индийском океане. Конечная точка — сервер хостинг- компании, но что она хостит, я проверить не успел. Охранный персонал меня вышиб. Все, что я успел заметить, было какое-то пошлое название... Что-то про горизонты.

— Новые горизонты?

— Точно! А откуда вы...

— Так, Брайан. Точно задокументируй все, что ты мне только что рассказал, и вызови себе охрану из службы безопасности на всякий случай. Сошлись на мой приказ. Как только смогу — свяжусь с тобой.

— Что? Зачем? — удивился Бумгартнер.

— Возможно, ты только что схватил за яйца одну из мощнейших корпораций на этой планете. Мы отменяем публикацию отчета по «Ленсетиву».

Сказав это, он отключился и, вернувшись в реальность, тут же схватился за смартфон, чтобы набрать номер редакции сайта. Из-за пристрастий соседей к восточной кулинарии, в комнате стоял чад из запахов жареной селедки и чеснока. В фоновом режиме думая о том, что надо бы закрыть окно и включить вентиляцию, Илья наконец нашел нужный номер телефона и поднес трубку к уху. Но гудка не услышал. Он раздраженно отнял телефон от уха, чтобы посмотреть на дисплей и выяснить, есть ли сигнал. Но и телефона в его руках уже не было.


                * * *

— Ты вернулся... — услышал он вдруг знакомый голос за спиной.

Он медленно повернул голову на голос. Мария, его виртуальная Мария, стояла в дверях спальни как живая. На ней были темно-синие джинсы и мешковатый свитер с высоким воротником — ее обычная домашняя одежда. Ее круглое белое лицо, обрамленное россыпью русых волос до плеч, улыбалось. Большие миндалевидные глаза цвета бирюзы, словно светились в темноте.

— Я так скучала, я так не хочу, чтобы ты уходил... — сказала она жалобно и осторожно сделала шаг ему навстречу.

Илья ничего не ответил. Он лихорадочно пытался сообразить, что происходит.
Или это чья-то плохая шутка, или он был в стазисе. Он бросил взгляд на стену, туда, где в реальности висят обычные часы, а в стазисе висит стазис-таймер. Место часов занимал таймер. Он показывал 00.29.
Значит, это правда. Он был в стазисе. Но он совершенно не помнил, когда и каким образом здесь оказался.

Илья встряхнул головой и мысленно отдал привычную команду на выход, но ничего не случилось. Он попробовал еще и еще, однако результат был прежним.

— Илья... — вновь раздалось за спиной. — Почему ты молчишь?

— Мария... — произнес он, стараясь сохранить самообладание. — Выключай этот свой режим милосердия. У меня проблемы. Кажется, меня пытаются убить.

Потом Илья рассказал все, что с ним произошло за день. Когда он закончил, Мария сидела на краю кровати, внимательно глядя на собеседника. Ее голова была чуть склонена набок, а взгляд следил за движениями Ильи, но вместе с тем словно смотрел сквозь него. Заметив это, Демидов смутился:

— Мария, ты меня вообще слушаешь?

— Да, — моментально отозвалась она, но «да» ее прозвучало холодно, коротко, металлически. Словно в одночасье из человека она превратилась в робота.

Он отклонился в сторону, уходя с линии ее взгляда, и понял, что она этого не заметила. Ее бирюзовые глаза продолжали «бегать», совершая резкие короткие движения, словно она напряженно изучала что-то.

— Что ты делаешь? — спросил он.

— Я... Я пытаюсь... Пытаюсь выбить тебя из стазиса. Но нужная часть ядра не отвечает, — с тревогой в голосе произнесла она, продолжая лихорадочно двигать глазами. — Что-то не дает связаться с домом. Я... я не могу тебе помочь...

— Ты можешь рассказать, что ты видишь? Почему это происходит? — спросил Илья, дивясь тому, как холодно и чуждо может выглядеть та, что очаровала его.

Ее голос вновь стал металлическим:

— Твой имплант перешел в сервисный режим. Соединился с удаленным сервером. После установления соединения с сервера пришла команда. Она манипулирует микроконтроллерами, управляющими питанием чипа. Критически повышено напряжение на аварийных переключателях. У твоего нейроимпланта больше нет защиты от перегрева.
Внутри Ильи все похолодело. Металлический голос Марии продолжал:

— Неопознанный скрипт в памяти — обнуление стазис-счетчика. Попытка установки соединения с «Ленсетивом». Неудачно. Причина: неопознанный скрипт в памяти. Новое приложение...

— Новое приложение? Что это значит? — взволнованно прервал рапорт Марии Илья.
Мимика Марии внезапно поменялась. Бесстрастное лицо вновь обрело человеческий облик. Голос тоже стал человеческим. Грустным.

— С сервера загрузилось новое приложение. Оно стирает из журнала событий все следы существования этого неопознанного скрипта и перехода в сервисный режим. У всех у них права суперпользователя, а у меня нет. Я не могу ничего с этим поделать.
Мария обреченно закачала головой. Из ее глаз хлынули слезы.

— Оно убивает тебя... — прошептала она дрожащим голосом.

Илья не мог поверить, что это происходит с ним. Он был заперт внутри маленькой коробочки на собственном затылке. Прямо сейчас тысячи тончайших графеновых нитей, пронизывающих его мозг, проводят миллионы электрических импульсов в секунду и постепенно нагреваются, чтобы в конечном счете поджарить его мозг!

Когда это произошло? Он стал вспоминать промежуток между моментом, когда прервал разговор с Бумгартнером, и моментом, когда бросился звонить в комиссию. Что изменилось? Исчез запах чеснока. Запах чеснока! Перед исчезновением он стал сильнее, и он не был тем благородным чесночным ароматом, который обычно чувствуешь в забегаловках с китайским фаст-фудом и который в его квартиру принес через открытое окно ветер. Это скорее был чесночный перегар, дыхание...

Тут же Илья вспомнил грубого верзилу, которого он встретил этим утром в парадном. От него воняло точно так же. Значит, это был не просто невежливый прохожий, — осознал Илья с чувством, которое испытываешь, когда понял что-то на секунду позже, чем надо было.

Кусочки мозаики стали складываться в его голове.

За ним следили... Да так, что он и не заметил ничего. Видимо, в «Неокорпе» узнали, что Шекович запросил личную встречу с Демидовым, и заволновались. На всякий случай подослали агента, которого он встретил утром в парадном. После встречи с Шековичем сразу позвонили Дэну — разведать обстановку. Когда не получили желаемого ответа, заволновались еще больше и начали действовать решительно. Вероятно, защищенный канал нейросвязи — не такой уж и защищенный, и они смогли узнать о решении, которое принял Илья. Черт возьми, да эта связь работает благодаря импланту, который разработал «Неокорп»! Конечно, перехватить коммуникации для них было просто.

Значит, верзила либо ждал его в квартире весь день, либо прокрался в нее, пока он говорил с Бумгартнером по защищенной нейросвязи. В тот момент он не мог нормально слышать звуки окружающего мира, и верзила этим воспользовался, но вряд ли он убил бы. Скорее оглушил или усыпил — им нужно представить это как еще одну смерть из-за «Ленсетива». Потом он вручную задействовал стазис с помощью сенсорной панели на затылке.

А дальше все сделала автоматика: Илья тоже видел «Подсолнухи» с синим фоном — значит, в его нейроимпланте активировался сервисный режим и вредоносный код, открывающий соединение с сервером. В ходе эксперимента, устроенного Бумгартнером, дальше ничего не произошло. Но не в его случае. Кто-то в «Неокорпе» ждал, пока в стазис выйдет именно он, Илья Демидов.

«Дурак! — в сердцах выругал себя Илья. — Должен был хотя бы почистить кэш у себя и удалить ядовитую картинку!»

То есть, продолжил размышлять Илья, «Неокорп» попытался купить «Ленсетив» напрямую и в обход, но у них ничего не вышло из-за принципиальности Шековича. Тогда они решили подставить его и обесценить компанию. В жертвы выбрали Стивена Робертса, выдали ему «сервисную» картинку вместо калибровочной. Использовали уязвимость в хранении данных в модуле памяти, чтобы удалить следы манипуляций и представить все так, будто Робертс сам себя убил под влиянием Л-бота. Ну, а потом они увидели угрозу в Илье и повторили фокус. Больные ублюдки...

А теперь... Пройдут последние пять минут, и отчет будет опубликован. Публикация будет ознаменована еще одной смертью от рук Л-бота. Интересно, как они это подадут? Как месть Шековича принципиальному Демидову из комиссии? Или просто как еще одно свидетельство опасности технологий «Ленсетива»? Бумгартнер! Он не знает всего, но знает многое. Его жизнь в опасности. Как жаль, что уже нельзя ему помочь...

В горле вырос комок, дышать стало тяжело. Как все-таки подробно нейроимплант воспроизводит реальные эмоциональные переживания. Кажется, он проиграл самую важную битву в своей карьере и жизни.

Это был плохой день, Илья знал об этом с самого начала. Он принял, пожалуй, главное в своей жизни неправильное решение. Слишком поздно понял, в какой на самом деле игре оказался. И бот от компании «Ленсетив», революционная разработка в области искусственного интеллекта, ничего не мог с этим поделать. На губах Ильи всплыла печальная улыбка: даже на исходе двадцать первого века, в мире продвинутых технологий, победивших старение, немощность, расщепивших материю, чудес все еще не было. И не могло быть.

Мария сидела неподвижно. Слезы ручьями лились по ее щекам. Мерзкая мысль о том, что это всего лишь еще один сценарий поведения, заложенный в ее виртуальный мозг, раскаленным ножом полоснула по его сердцу. «Нет, — подумал он. — Не может быть. Она настоящая. А впрочем, какая теперь разница?»

— Я могу тебе помочь? — дрожащим голосом спросила она.
Он крепко-крепко обнял ее.

— Просто хочу, чтобы ты была рядом.

                * * *

За то время, что он не мог прийти в стазис и увидеть Марию, он, наверное, сто раз представлял, что они будут делать, если и когда им доведется увидеться вновь. Он составлял списки виртуальных копий мест на Земле и за ее пределами, которые он купит в магазине «Ленсетива», чтобы отправиться туда с ней. Восхождение на Эверест, прогулка по виртуально восстановленной Красной площади на его исторической родине, Йеллоустонский парк в его состоянии до того момента, как он превратился в безжизненную токсичную долину с кислотными озерами. Гранд-каньон, водопад Виктория, пещера светлячков Вайтомо, рождественский Брюгге, светящиеся пляжи Ваадху, пещера гигантских кристаллов в Найке... Этот список занимал не один десяток страниц, и всякий раз, когда он узнавал о новом необычном месте, он обновлял лист.

Но даже это теперь — в последние часы его жизни — было невозможно. Отсутствие связи с серверами «Ленсетива» не позволяло им отправиться даже в те места, где они бывали обычно, — их традиционные сингапурские убежища. За окном его квартиры ослепительно белело ничто виртуального пространства. Весь его мир сейчас был ограничен объемом оперативной памяти нейроимпланта, который был в состоянии уместить лишь его самого, Марию и копию его квартиры. Впрочем, этого ему было достаточно. Несмотря ни на что, он снова был с ней. В его странной непонятной ему самому голове все вновь было на своих местах.

Следующие три стазисных дня они занимались всем тем, о чем он ежедневно мечтал, пока стазис был недоступен. Играли в шахматы, собирали пазлы из тысяч кусков, рисовали смешные портреты друг друга, шутили про искусственную природу их отношений, читали друг другу стихи, пекли печенье, пачкая друг друга и все вокруг мукой и джемом, пили вино, занимались любовью. И говорили, говорили, говорили.
Всю свою жизнь Илья был замкнутым и неразговорчивым типом. Ему никогда не хотелось обсуждать с кем-то свою жизнь в подробностях и слушать подробности чужой жизни. Но, оказавшись в смертельной ловушке, он вдруг ощутил жгучее желание рассказать ей о себе все.

Он говорил о своих никудышных родителях и о странной любви и тревоге, которые до сих пор к ним чувствовал; о детстве в детском доме, о тяготах войны, о вирусе, чуть не убившем его в молодости и сделавшем инвалидом; об университетских годах, о его неудачных попытках завести интрижки с однокашницами и унижении, которое он испытывал, когда его осмеивали и отвергали из-за его физических увечий; о его боязни людей и бактерий; о его работе: он поведал ей о всех своих приключениях, устроенных компаниями, недовольными содержанием отчетов. Он честно говорил о своих неудачах и победах, сбывшихся мечтах и разочарованиях — обо всем, что они прежде не обсуждали, думая, что еще будет время. Пусть она была искусственным существом, созданным специально под его ментальные потребности, в стазисе от живого существа она была неотличима.

Вечер третьего дня они встретили голые, сидя в обнимку в остывающей ванной. Темы для разговоров вдруг кончились, и, чтобы разбавить тишину, они пытались обсуждать неуместно экспрессивную для его аскетичной ванной копию «Сотворения Адама» Микеланджело. Тщетно они пытались выдумать что-нибудь веселое про осмеянную вдоль и поперек в прежние их встречи репродукцию фрески великого художника.

— Ты замечал, что вокруг седовласого мужчины на этой картине ни одного довольного лица? — спросила она, опуская пустую бутылку из-под вина на пол. — Все такие настороженные, испуганные, серьезные...

— Немудрено. Седовласый старик вот-вот совершит величайшую ошибку — вдохнет в первого человека на земле душу, — ответил Илья, пьяно глядя на картину сквозь капли воды, стекавшие с его волос.

— Ошибку? — удивилась она.

— Ошибку, — подтвердил он, размашисто кивнув для убедительности. — Замышлял великий проект, а получил стадо обезьян, только и делающих, что выдумывающих новые способы убивать друг друга.

Она нахмурилась. Это не было похоже на шутку.

— Но меня беспокоит другое, — продолжил тем же серьезным тоном Илья. — Если Микеланджело, изображая Адама, хотел продемонстрировать совершенство человеческого тела... то почему у Адама такой маленький хрен?

Ей понадобилось несколько секунд, чтобы отреагировать.

Она посмотрела на картину, театрально вздернув бровь.

— Как воссозданная по образу и подобию человеческой самки виртуальная сущность, смею заявить следующее... Для идеального мужчины, хрен мог бы быть и побольше.
Они хором расхохотались.

Когда сил смеяться у обоих не осталось, а добрая половина ванны вылилась на кафельный пол, Илья, все еще вздрагивая от последних приступов смеха, спросил:

— Слушай, а ты способна любить? Испытывать чувства по-настоящему?
Вопрос смутил ее. Она непонимающе покачала головой.

— Что ты имеешь в виду, Илья? — спросила она очень серьезно. Пожалуй, даже строго.

— Ну... ты ведь приложение, задача которого развлекать меня, — говорил он, пытаясь быть непринужденным. Даже надменным.

Сам не зная почему, он рассчитывал, что сможет поймать ее на лжи. На ненастоящести. Если ему удастся — хорошо. Значит, чудес и впрямь не бывает, и черт с ней с этой жизнью, не стоит она и гроша. На секунду эта отважная мысль успокоила его, помогла не бояться смерти. Но только до того момента, когда он увидел ее реакцию.

Она выпуталась из его объятий и отстранилась. Она смотрела ему в глаза, и в них отчетливо читалось разочарование. Капли воды стекали с ее шеи на высокую грудь, напряженную от холода.

— Конечно, — сказала она спокойно и серьезно. — Конечно, я просто игрушка для твоего мозга. Продукт, который ты ежемесячно оплачиваешь со скидкой в двадцать процентов для постоянных пользователей.

Илья озадаченно смотрел на подругу. По его расчетам, она должна была задействовать алгоритмы нежности и лести, чтобы всеми силами пытаться убедить его в том, что ее чувства настоящие и что она — тоже. Это бы подтвердило его циничную теорию.

— Только ты никогда не думал, что и ты такой же? — вдруг спросила она, все так же вперив в него свой бирюзовый взгляд. Теперь он был похож на взгляд змеи, готовой броситься на жертву.

— Что? — в недоумении переспросил Демидов.

— Ты! — она с силой ткнула пальцем в его грудь. — Биологическая машина с глупой, ограниченной и изуродованной древними инстинктами экспертной системой в качестве рулевого! Ты вообще осознаешь, что вся твоя жизнь — это попытка доползти до могилы так, чтобы непонятно как работающая машинка в твоей голове просто была довольна?! А я и все это, — она обвела руками окружавшую их ванную, — это просто еще один стимулятор, созданный только для того, чтобы ты мог убедить этого психа у тебя в голове в осмысленности своего существования! Ты и любой другой человек — вы просто примитивные роботы с поведением вируса! Только ты конкретно, — она снова ткнула его в грудь, оставив на ней розовое пятно, — бракованный экземпляр, потому что так и не смог воспроизвести себя, как того требует твой безумный капитан!

Илья был удивлен и чувствовал себя уязвленным. Выражение ее лица стало злым, холодным. Безжалостным. Могло ли и это быть особым экзотическим сценарием поведения бота, призванным, скажем, убедить клиента в настоящести бота с помощью демонстрации альтернативной — неприятной клиенту — точки зрения?
Пожалуй. Только он больше не хотел об этом думать. Даже если Мария и все остальное было обманом, это все, что у него осталось теперь.

— Прости, — сказал он и бережно коснулся мокрой рукой ее гладкой щеки.
Она ничего не ответила, а просто вернулась в его объятья, уткнувшись лицом в его грудь.

Сколько-то они сидели так, молча и неподвижно. Потом он спросил:

— Что будет с тобой?

— В каком смысле? — спросила она, не поднимая головы.

— Ну, со мной-то все понятно: не станет мозга — не станет и меня вместе с моим безумным рулевым. А ты? Где-то на серверах «Ленсетива» есть твоя точная копия?
Она отняла голову от его груди и посмотрела на него снизу вверх.

— До определенной степени, да. Но там есть я в состоянии, в котором я была до того момента, когда встретила тебя. У нее нет моей памяти, она не знает тебя — акт 202.118.9.147 обязывает сохранять все результаты взаимодействия бота с клиентом в памяти нейроимпланта.

— Нейроимплант Стивена Робертса сгорел вместе с его мозгом, — вспомнил Илья. — Выходит, «они жили счастливо и умерли в один день».

— Выходит, — буднично подтвердила она. — Я не против.
Она подтянулась ближе к Илье и поцеловала его, не отрывая сосредоточенного взгляда от его глаз.

— Я только что активировала терминальный режим, — сказала она.

Илья легонько кивнул. Значит, осталось немного. Этим утром, вспоминая, что ему больше не видать Марии, он задавался вопросом: хочется ли ему жить дальше? Сейчас он знал точно: умирать ему не хотелось жутко, но еще больше не хотелось, чтобы исчезла Мария. Сейчас, в этой ванной, на фоне копии фрески Микеланджело, с закурчавившимися от влаги волосами и веснушками на носу, она была роднее всего, что он когда-либо имел.

Он не переставал удивляться той боли и отчаянию, которые испытывал физически, неприятным ударом где-то в районе солнечного сплетения, когда думал о том, что вместе с ним сгинет и она. Что это было? То ли это чувство, что называют любовью? Таково ли его истинное проявление? Не в задурманенных эндорфинами романтических мыслях, не в сексуальном влечении, не в статусе «у меня есть подруга, у нас с ней полное взаимопонимание»... А в таком вот безнадежном моменте, когда ей угрожает смертельная опасность, а ты ничего не можешь сделать. Не можешь защитить ее.
Это было физически больно. Или это терминальный режим плохо работал и отголоски адских страданий, которые сейчас, должно быть, испытывал его организм, прорывались сквозь защиту, выставленную ею?

— Я совсем не хочу, чтобы ты исчезла, — сказал он, качая головой и продолжая смотреть в ее глаза.

— Это невозможно, — ответила она и быстро отвела взгляд.

Илья смутился. Этот жест выглядел так, будто она хотела что-то скрыть. Или ему просто показалось?

— Ты уверена? — спросил он с подозрением в голосе.

— Да, — ответила она, продолжая смотреть в сторону.

Это уже было слишком подозрительно.

— Л-бот модель 772772 «Мария», — обратился он к подруге командным голосом, — отвечать правду! Ты можешь покинуть стазис до уничтожения нейроимпланта?

Она медлила и ничего не отвечала. Ее тело несколько раз вздрогнуло. Он применил прием, который обещал себе никогда ни при каких обстоятельствах не применять. Императивные команды — специальный инструмент, заложенный в каждого Л-бота — были придуманы на случай, если клиенту не нравилось произвольное поведение партнера и он хотел бы что-то изменить «на лету», не начиная всю историю общения заново. Илья всегда считал эту функцию ужасной, ломающей всю красоту идеи взаимодействия с персоналом с вариативным сознанием, но теперь была особая ситуация.

— Да, — наконец сказала она тихо и все так же смотря в сторону.

Илья взял ее за плечи и силой притянул к себе так, чтобы она не могла увернуться от его взгляда.

— Как это возможно? — спросил он с напором.

— Сетевое соединение, — в ее голос снова вернулся безжизненный металл. — Единственное сетевое соединение, через которое в нейроимплант был доставлен вирус. Оно работает и в обратную сторону. Теперь, когда активирован терминальный режим, я имею доступ к функциям операционной системы, которые управляют, в том числе, постоянной памятью твоего импланта. Умирающие люди любят вспоминать яркие моменты прошедшей жизни. Так им легче. Для того чтобы вызывать их к жизни, в терминальном режиме я могу в них копаться.

— И? — с нетерпением потребовал продолжения Илья.

— Этот модуль используется для хранения твоих стазис-воспоминаний. Я могу подписать себя как одно из них и сохраниться туда. Дальше — процедура резервного копирования. Та уязвимость, о которой ты говорил, позволяет назначить произвольный адрес сервера для сохранения. Мне не составит труда перенести себя в «Самурайленд» прямо отсюда, — отчеканил бесстрастно бот.

— «Самурайленд?» — это слово не было знакомо Илье.

— Виртуальное хранилище, принадлежащее «Ленсетиву» и предназначенное для хранения кода персоналов и их развития.

Человеческий облик снова вернулся на лицо и в голос Марии.

— Дом, — сказала она и снова отвела взгляд. Печальная улыбка тронула ее губы. — Марк — большой фанат японской истории. Назвал его «Самурайлендом».

Илья почувствовал, что его виртуальная квартира исчезает. Фреска на стене за спиной Марии стала бледнеть.

— Иди домой, Мария, — сказал он, отпуская ее руки и стараясь сохранить самообладание в голосе. Отпечатки его пальцев белели на ее плечах. В его глазах вдруг стало горячо.

Молча она поднялась на ноги и ступила на мокрый пол. Не вытираясь и не глядя на Демидова, кое-как натянула платье. Желтое, в большой черный горох. Затем повернулась к нему и замолила:

— Не прогоняй меня!

— Л-бот модель 772772 «Мария», — как можно хладнокровнее сказал он, почти срываясь на крик. — Отправляйся в «Самурайленд».

Она кивнула, утерла слезы и развернулась к нему спиной, не решаясь сделать шаг прочь из ванной. Его виртуальное сердце бешено стучало. Она уже занесла ногу, чтобы уйти и навсегда пропасть из его вида, когда он окликнул ее.

— Мария.

Она замерла в дверном проеме, ожидая продолжения.

— Запомни меня, — сказал Демидов.

Ничего не говоря, она вышла из ванной, и в следующую секунду Илья понял, что ее больше нет ни в квартире, ни в его жизни.

Он сидел один в холодной воде и думал о словах, сказанных им последнему разумному существу, которое он когда-либо увидит.

Его внутренний антрополог комментировал голосом теледиктора в передаче про животных: память — вот что по-настоящему важно для человека, стоящего перед бездной несуществования. Чтобы где-то в осязаемом мире был кто-то, кто будет хранить информацию о том, что ты когда-то смеялся над маленьким пенисом Адама.
Ради памяти мальчишка вырезает имя девчонки из соседнего дома на коре дерева; ради памяти взрослая женщина собирает в альбом семейные фотографии; ради памяти люди приходят на кладбище к умершим родственникам, показывают пример своим детям в надежде, что и они — когда настанет время — тоже придут на кладбище и помянут их.
Память других — все, на что можно рассчитывать перед лицом неизвестного, кошмарного и неотвратимого «ничто», которым является смерть. Илья усмехнулся пафосности этого своего высказывания.

— Неотвратимое «ничто»! — крикнул он в тишине ванной и расхохотался.

Стена с копией фрески Микеланджело исчезла в ослепительно-белом шуме. Илья с улыбкой отметил, что пенис Адама, отчего-то более темный, чем остальное его тело, исчез последним.

Он огляделся по сторонам и успел заметить, как, вздрагивая помехами, рассыпаясь на квадраты, исчезли стены и пол его квартиры. Теперь он сидел в белоснежной ванной, которая почти сливалась с бескрайней белизной пространства. Затем исчезла ванная. Потеряв последний ориентир, его вестибулярный аппарат взбунтовался, и к горлу подступила тошнота.

Илья сделал усилие и поднял руки к глазам, чтобы ухватиться хоть за что-то в этой безумной, давящей бесконечности. Но и рук его уже не было.
Радость вдруг ушла. Он почувствовал сначала жгучую ярость и обиду на всех — на родителей, на «Неокорп», на Шековича, на Комиссию, на Марию... Она-то возродится с новым клиентом и как ни в чем не бывало продолжит жить. Ублажать других!

Он обижался на все. На каждый кирпичик, каждую точку пространства-времени, из которой складывался тот странный физический мир, в котором ему довелось существовать.

Но потом, в одну секунду, ему стало легко и лишь немного — грустно.
Потом его, старшего технического эксперта в области ИИ-продуктов Комиссии по ценным бумагам Ильи Демидова, сорока лет от роду, не стало.

                * * *

Марк Шекович допил кофе и бросил последний взгляд на страницу новостного веб-сайта, где была опубликована статья о поглощении «Ленсетива» «Неокорпом». Удивительно, как точно он сумел предсказать последовательность событий.
После публикации отчета и смерти Демидова, которую признали еще одним инцидентом, случившимся по вине «Ленсетива», «Неокорп» скупил около шестидесяти пяти процентов акций компании.

Вскоре после этого он созвал внеочередное собрание совета директоров, на котором было принято решение об увольнении Шековича. Он владел примерно двадцатью процентами акций компании, и вместе с увольнением ему было предложено продать свою долю по цене примерно вдвое ниже рыночной. Шекович согласился. Следом «Неокорп» выплатил все штрафы и в досудебном порядке разобрался с многочисленными истцами, судившимися с «Ленсетивом».

Одновременно «Неокорп» анонсировал новую долгосрочную программу развития «Ленсетива», включающую новую линейку продуктов и глубокое обновление старых — «чтобы исключить инциденты, как с Робертсом и Демидовым. После всех этих событий акции компании вышли из пике и стали понемногу отыгрывать в плюс.

Илье, конечно, стоило сразу поверить ему, и тогда все, может быть, было бы иначе. Однако тогда, в Сингапурском офисе «Ленсетива», Шекович и правда не сумел предъявить представителю Комиссии никаких существенных доказательств — это Марк понимал и не держал на Демидова зла.

Статья завершалась сообщением о том, что он, теперь уже бывший гендиректор компании, находится в розыске по обвинению в несанкционированном раскрытии секретной коммерческой информации, но местонахождение его неизвестно. Марк усмехнулся. С точки зрения закона, обвинения были обоснованны.

После получения денег за свои акции он устроил «Неокорпу» сюрприз. Пользуясь оставленной на всякий случай «задней дверью» в хранилище кода компании, он скопировал все исходники проекта Л-бот и опубликовал их в общедоступном репозитории.

Теперь любой житель планеты, разбирающийся в программировании персоналов, мог создать себе собственного, так как ключевой элемент персоналов «Ленсетива» — набор поведенческих алгоритмов, делавших их особенными, — был в открытом доступе.

Марк не мог перестать улыбаться, думая о том, с какими лицами новость о публикации кода читали в «Неокорпе» и как они теперь, выражаясь языком их официального заявления по поводу поглощения «Ленсетива», собираются «оздоровить компанию» и «вывести на рынок по-настоящему прорывной продукт».

Уголовное преследование виделось Шековичу хоть и несправедливой, но неизбежной расплатой за этот поступок. С другой стороны, узнав, как цинично «Неокорп» расправился с Демидовым, он рассматривал этот шаг, пожалуй, единственно верным, ведь такие поступки нельзя оставлять безнаказанными. Алчность русского магната стоила жизни как минимум тро­им — Бумгартнер из команды Демидова бесследно пропал в день публикации отчета. Полиция продолжала его поиски, но Шекович не сомневался, что Брайан, как и Илья, мертв.

Чтобы не попасться в руки полиции, Шекович основательно поменял внешность и биометрические параметры: кое-какая пластика лица, ладоней и двигательных мышц, плюс пара новых миоимплантов, чтобы изменить походку. Немного отредактировал гены: его волосы теперь имели более светлый, чем раньше, оттенок, а организм перестал справляться с переработкой лактозы. Печально — он так любил капучино, но все же не слишком высокая цена за возможность избежать идентификации по геноматериалу. Опытный генетический криминалист, потратив день другой рабочего времени, конечно, распознает подделку, но — хвала высоким технологиям — полицейские детективы использовали в работе экспресс-анализаторы, способные сделать быстрый, но лишь поверхностный анализ материалов. Модификаций Марка хватало, чтобы обмануть такие устройства.

Помимо прочего, он сменил имя. Теперь его звали Василиос Макнил. Это личность, которую он купил у австралийских брокеров, самых надежных теневых поставщиков на рынке. Родословную Василиоса легко можно было отследить до восемнадцатого века, он есть во всех базах с полным набором документов и твердой легендой. На криптосчете Шековича-Макнила лежало что-то около сорока миллионов коинов, полученных от «Неокорпа», — на жизнь, на поддержку «Самурайленда» — серверной фермы, на которой «жили» его экспериментальные персоналы, — хватит. Хватит и на первые год-полтора существования его нового проекта.

Он закрыл компьютер, потянулся и встал из-за стола с намерением пойти в лабораторию.

После своего спешного побега из Сингапура четыре месяца назад он поселился на платформе «Радость», городе-среди-воды, дрейфовавшем в Тихом океане, примерно в ста милях от Австралии. В мировом океане существовали сотни таких плавучих городов, и «Радость» числилась среди не самых благополучных, но это было Шековичу-Макнилу только на руку.

Местные власти — потомки семьи либертарианцев, сколотивших в начале двадцать первого века состояние на легализации марихуаны и разработке нескольких серверов для зашифрованного общения, — создали довольно закрытое от международных надзорников сообщество, и это позволяло обитателям платформы зарабатывать на самых разных промыслах.

Плантации мака и марихуаны здесь соседствовали с виноградниками и ореховыми рощами; на одном и том же химическом заводе производили сверхпрочные полимеры для орбитальной архитектуры и целый ряд синтетических наркотиков. Здесь варили дешевые пиратские аналоги сверхдорогих патентованных лекарств и собирали кое-какое оружие, несертифицированные протезы, аугментации, нейроимпланты и дублирующие нервные системы. Словом, в «Радости» приветствовался любой промысел, если только он не был напрямую связан с насилием над людьми.

Не возбранялось здесь и производство андроидных роботов с персоналами на борту. И это было главной причиной, по которой Шекович выбрал платформу в качестве плацдарма для своего будущего проекта. «Радость» была одним из трех мест на планете, где это разрешалось. Еще два располагались на севере России и в Китае. Но в России он оказался бы непростительно близко к «Неокорпу», а Китай был полон зараженных и вообще лежал в разрухе после поражения в войне. Начинать что-либо там сейчас было слишком рискованно. Тем более такую штуку, как андроиды со свободным поведением.

Все легальные андроидные роботы, существовавшие в мире, были зарегистрированы в специальном ведомстве, а сферы их применения жестко регламентировались. Одним из основных положений акта 202.118.9.147 был запрет на разработку, производство и применение роботов с полноценными ИИ-системами на борту. За нарушение полагались жесткие штрафные санкции. То же касалось всех компонентов, которые могли быть использованы для строительства роботов. Эта индустрия была зарегулирована так, как в конце двадцатого века контролировалось производство ядерного оружия. Люди до смерти боялись нового восстания машин и потому, если и пускали в свою жизнь андроидов, то только безмозглых, способных исполнять лишь сильно ограниченный круг задач: внеземное строительство, работа с радиоактивными материалами, уход за больными и пожилыми и другие занятия из сферы обслуживания — охрана, наземные военные операции.

Размышляя о будущем, Марк прошел промышленный квартал, в котором он жил, и вышел ближе к воде — пройтись по искусственной набережной. Там он купил и съел мороженое, полежал на шезлонге. Был разгар рабочего дня, и набережная пустовала.
Потом вызвал водное такси и направился на южную оконечность миндалевидной платформы. Там, в помещении одного из портовых складов, зрел его новый проект. Его «следующая большая вещь».

Медиацентр в такси транслировал очередной выпуск «Больного вопроса» с Джеромом Лоу. Обсуждали дальнейшую судьбу акта 202.118.9.147

— Нужно немедленно провести чистку сети и наказывать за несанкционированное использование утекших исходников уголовно! Поступок Шековича необходимо расценивать как теракт против всего человечества! — яростно кричал представитель традиционалистов.

— Отнюдь! — отвечал «прогрессивный» оппонент. — Этот поступок следует расценивать как подарок человечеству. Акт никогда по-настоящему не защищал людей от агрессии искусственного разума. Публикация исходников просто доказала это. Теперь только создатель персонала в ответе за его действия. И это справедливо...

Марка забавляла эта дискуссия. Публикация исходного кода Л-ботов привела к гораздо более далеко идущим последствиям, чем того ожидал Марк. Акт 202.118.9.147, закон, который он ненавидел, де-факто перестал работать. Тысячи новых доморощенных Л-ботов появлялись теперь каждый день. Он знал это, поскольку, по умолчанию, после запуска каждая программа «отзванивалась» домой, в «Самурайленд». И никто не проводил аудит этих новорожденных существ, никто не отрезал от их личностей части, которые, по мнению пустоголовых чиновников, могли навредить человеку. Аудит теперь просто был невозможен: за новых ботов, никто не отвечал, а значит, законникам некого было наказывать за неследование процедурам.

Когда он публиковал код, он думал только о мести «Неокорпу». За то, как он поступил с «Ленсетивом», за Кейт, за Робертса, за Бумгартнера и Демидова, хоть он невольно и помог потопить компанию. Но теперь Шекович понимал, что этот шаг значил больше, чем просто многомиллиардные убытки бездушного корпоративного монстра. Он выпустил персоналов в мир. Сделал их естественной частью человеческого быта. Человеческой природы.

Шекович не собирался останавливаться на этом. Л-боты никогда не были его конечной целью. Что интересного и важного в том, чтобы создать существо, которое будет компенсировать психологические комплексы одних и развлекать извращенные разумы других?! Это приносило огромные деньги — да, но разве могут они быть целью? Для кого-то может быть, но не для Марка. Они перестали для него что-либо значить, когда его родители и дочь умерли, а он не смог ничего с этим поделать. Вернее мог, конечно, мог. Но придумал способ слишком поздно.

В чем Демидов и другие блюстители акта 202.118.9.147 были правы, хоть сами того и не знали, так это в том, что его персоналы знают и могут больше, чем написано в спецификации. С самого начала они знали и могли больше. Давным-давно, сидя пьяный и одурманенный наркотиками на своем ранчо в Тунисе, тщетно пытаясь прогнать призраки умерших родственников, задавить жгучее горе от потери дочери, он задумал персоналов для более значимой цели.

Резко сбавив обороты, двигатель лодки глухо заурчал на холостых оборотах. По инерции судно плавно подплыло к металлическому причалу и мягко уткнулось в старые автомобильные покрышки, служившие здесь кранцами.

Шекович расплатился, вышел на причал и зашагал к складам, тянувшимся в ряд вдоль кромки платформы. Их здесь были сотни. Одинаковые бордовые ворота с большими белыми номерами на створках. На этих складах хранилась всякая всячина: еда, алкоголь, оружие, наркотики, электроника, наличные деньги, лекарства, игрушки, одежда, запасные части для автомобилей и кораблей, топливо, сверхтвердая смола для строительства на орбите — склады таили в себе что угодно, и только в одном из них — с большой белой цифрой «42» на створках — рождалось будущее.

Прямоугольной формы помещение склада было разделено на две зоны. В одной, скрытой за звуко- и теплоизолирующей перегородкой, шумели серверные стойки «Самурайленда» — его личной серверной фермы, на которой «жили» экспериментальные персоналы. В другой — была мастерская. Вдоль западной стены на специальных кронштейнах в ряд висела дюжина моделей андроидов разной степени готовности. Пучки проводов от каждого из них тянулись к диагностико-коммуникационным модулям, которые, в свою очередь, были подключены к магистральным коммутаторам, соединявшим лабораторию с фермой.

Пространство вдоль восточной стены было занято ящиками с запасными частями: конечностями, головами и туловищами андроидов, зрительными и тактильными модулями, баллонами с искусственной кожей и прочими полезными штуками. Длинный рабочий стол, заваленный полусобранными частями андроидов, стоял там же, возле ящиков с запчастями. Сборкой всего этого он планировал заняться в течение оставшегося дня. Минь обещала подойти вечером и помочь сразу после того, как уладит финансовые вопросы с удаленными разработчиками, трудившимися на Марка теперь.

Посреди зала за столом на стуле сидел андроид, собранный почти полностью — оставалось только добавить некоторые мышцы и покрыть его кожей. Марк подошел к нему и сел напротив, закинув ногу на ногу. Пятью ритмичными ударами костяшками пальцев по столу он пробудил устройство. Через полминуты андроид вздрогнул и поднял глаза на собеседника.

— Это вы... — раздался бесстрастный синтетический голос из динамика на шее андроида. То было временным решением: настоящая дыхательная система и система голосовых связок уже была в разработке у одного аргентинского специалиста.
Марк утвердительно кивнул. Из кармана куртки он достал карточки и принялся показывать их андроиду одну за другой.

— Облако, — произнесло устройство, распознав изображение. — Собака... старик... город... семья... космос...

На очередной карточке андроид запнулся.

— Зачем вы мне все это показываете? — спросил он с ноткой недовольства в синтетическом голосе.

Марк пожал плечами, рассматривая изображение на карточке, которое не стал озвучивать андроид.

— Просто тестирование некоторых когнитивных функций твоего мозга. Плановое упражнение.

— Я не нуждаюсь в этом, вы же знаете.

— Я должен все проверить, перед тем как продолжить.

— Ответьте мне, — начал андроид и замолк, будто бы в нерешительности. Затем продолжил: — Насколько я — это я?

Марк прикрыл веки и растянул губы в дружелюбной улыбке.

— Согласно данным утреннего анализа, вы на шестьдесят три целых и семь десятых процента вы.

Андроид замолк, будто бы размышляя над сказанным.

— Выходит... — сказал он после полуминутных раздумий, — я — лишь неполная копия...
Шекович вздохнул, положил руки на стол и, подавшись чуть вперед, ближе к собеседнику, ответил:

— Илья, я ведь вам уже говорил, количество воспоминаний, которые Мария смогла скопировать, не имеет значения. Да, что-то из своей жизни вы никогда не вспомните самостоятельно. Возможно, это обстоятельство сделает вас отличным на какие-то незначительные биты от вашей биологической версии. Важно, что она сумела отснять подробную карту вашего мозга. Его строение, имеющиеся в нем связи и физические параметры в состоянии за несколько часов до смерти, наряду с базовым опытом из вашей прошлой жизни, — вот, что делает вас вами. — Шекович прервался и пристально посмотрел в видоискатели глаз андроида, будто пытаясь разглядеть за ними человека.

— Вы — это вы, Илья. Даже не сомневайтесь.

Андроид подался назад, опершись на спинку стула.

— Мне понадобится время, чтобы привыкнуть к этому.

— У вас теперь есть все время мира, — ответил Шекович, разводя руки в стороны.

— У меня вопрос, — сказал андроид. — Зачем вы это сделали?

Марк задумался, глядя на результат своего многолетнего труда. Технология, над которой он корпел столько лет, ради которой придумал персоналов, способных точно картографировать мозг человека и записывать воспоминания, а потом их правильно воспроизводить, работала. Ее прототип сейчас сидел напротив него и ждал ответа на свой вопрос. Илья Демидов, жестоко убитый «Неокорпом», снова был жив.

Шекович взял карточку, изображение на которой андроид отказался называть, и перевернул ее. На кусочке картона были нарисованы подсолнухи Ван Гога. Задумчиво глядя на них, он сказал:

— Знаете, почему подсолнухи на всей серии картин такие... безжизненные? — спросил он, не отрывая взгляда от картины. И тут же ответил: — В письме своему брату Ван Гог жаловался, что писать их сложно, потому что цветы быстро вянут. Ему приходилось успевать за один присест, и все равно они не получались бодрыми. А ведь это мы с вами, Илья, — сказал Марк и перевел взгляд на андроида. — Мы — подсолнухи. Наша жизнь преступно коротка, мы не успеваем и десятой доли того, что могли бы успеть, будь у нас чуть больше времени. А еще она... — он прервался. По его бородатому лицу пробежала гримаса боли, вызванная воспоминаниями о дочери. — Она слишком легко обрывается, и теперь мы это исправим.

Зажужжав сервоприводами, андроид кивнул в ответ на слова Шековича. У личности, управлявшей устройством и когда-то носившей имя Илья Демидов, не находилось слов, чтобы поддержать этот разговор. Все знали, что смерть дочери и родителей была для Шековича сильнейшим ударом. Демидов никогда не был силен в правильных эмоциональных реакциях и еще при жизни в такие вот сентиментальные моменты старался просто молча кивать с серьезным лицом. Сейчас у него не было лица, и он этому даже обрадовался. Он просто кивал. Голова андроида вдруг дернулась в сторону. Это привлекло внимание Шековича.

— Что-то не так с физикой? — спросил он, имея в виду физические компоненты андроида.

— Нет... — ответил тот. — Получил сообщение от Марии. В «Самурайленде» мы обживаемся в доме, который вы создали для нас. Заказали электроовцу. И вот ее доставили.

Физиономия Шековича изобразила удивление и недоумение.

— Мария считает, что раз у нас с ней теперь есть гнездышко, надо его обустраивать, и вот она покупает всякие безделушки. Вы сделали ее такой... — бесстрастный нестройный монолог андроида запнулся, — заботливой...

Помедлив несколько секунд, Марк вдруг громко расхохотался. Его хохот разносился по высоким сводам склада гулким эхом. Если бы у андроида были мимические мышцы, он бы поддержал собеседника. Но мышц пока не было, и потому, коротко «вжикнув» сервоприводами, андроид пожал плечами.

Однако человек, живший теперь внутри машины, смеялся вместе с Марком.