Весной воздух тёплый

Глава I. Апрель

Блаженны непорочные в пути, ходящие в законе Господнем (Пс. 118:1)

Апрельское утро... Как поразительно величие природы оживающей после долгого тёмного зимнего сна. Утро в тот день было наполнено запахом стаявшего снега, влажной земли и проклёвывающихся трав, солнцем, освещавшим старые дома на окраине Лодзи, города в центре Польши.

Город просыпался медленно, словно наслаждался тёплыми солнечными лучами после долгой зимы. Птицы щебетали, приветствуя новый день, а студенты из многочисленных лодзинских учебных заведений в эту пятницу спешили на занятия, предвкушая долгожданные выходные, ведь учебный год совершенно не думал завершаться, несмотря на весну, и все уважающие себя и свою успеваемость студенты спешили на учёбу, незаметно для всех сливаясь в огромное войско молодых юношей и девушек с рюкзаками и книгами.

Одна из представительниц этого полчища, молодая и привлекательная своей природной красотой девушка София тоже спешила тогда в Лодзинский университет. Она была красивой девушкой восемнадцати лет, с каштановыми волосами средней длины, которые она часто носила распущенными. Её фигура — стройная, изящная, словно фарфоровая статуэтка. Она училась на историческом факультете, мечтала стать археологом, исследовать древние цивилизации и находить артефакты, скрытые от глаз человечества веками. София всегда была энергичной и жизнерадостной, её улыбка могла осветлить даже самый пасмурный день, что говорить про этот — яркий весенний...

Но сегодня всё изменилось. Во дворе Лодзинского университета, под сенью старых, но оживающих и распускающихся деревьев, скрывавших от посторонних глаз уголок, заросший прошлогодним неубранным бурьяном, произошла трагедия.

Весенним утром, когда она шла через него, к ней подошёл незнакомец.

Это был неприятный толстяк с отталкивающей внешностью, красным опухшим лицом, изборождённым глубокими морщинами, словно землёй, перепаханной плугом, маленькими, хитрыми и злыми глазами, заострённым носом, похожим на клюв хищной птицы, и тонкими, бледными губами, растянутые в ехидной ухмылке, которые вызывали неприязнь, словно режущая боль. Живот его, огромный и свисающий, переваливался из стороны в сторону при каждом шаге, а пот стекал по жирной, блестящей коже. Одет он был в грязный и мятый поношенный костюм, не по размеру большой, из дешевой ткани, дополненный убитыми кроссовками, и выглядел так, будто только что вылез из канализации. Его одежда была грязной и мятой, будто он спал в ней несколько дней подряд. От него исходил неприятный запах пота и дешёвого табака.  В руке он скрывал что-то за спиной.

— Коза, куда чешешь? — с упрёком и возмущением сказал он.

Неестественно высокий голос его был, словно скрежет ножом по мытому оконному стеклу, и производил удручающее впечатление.

— Извините, пожалуйста… — София почувствовала неладное и поняла, что надо побыстрее пробежать до входа в здание университета. Она захотела убежать.

Но было уже поздно. Незнакомец под внезапно выхватил нож и нанёс ей несколько ударов. Девушка закричала, пытаясь защититься, но силы были неравны. Острый блеск металла ослепил её на мгновение. Затем – резкая, острая боль, пронзившая бок. Она упала, чувствуя, как горячая кровь заливает её платье под лёгкой курткой.

Нападавший, ни на секунду не задерживаясь, исчез так же быстро, как появился, оставив Софию истекающей кровью на земле.Первыми на крик прибежали студенты, проходившие мимо. Они вызвали скорую помощь и полицию.

В это же время, в шумной обстановке студенческой столовой, Мацей Калина, брат Софии, который тоже учился в том же университете, только на три курса страше, но приехал туда гораздо раньше в связи с внезапно появившимся элективом на "нулевой" паре, завтракал, просматривал ленту новостей в своем телефоне. Его внимание привлекло сообщение в  мессенджере от подруги своей сестры - девушки Марии Мазовецкой, которая училась в другом университете.

"София – беда! Скорее в больницу в ЦКБ, 12 палата, отделение травматологии, мне ничего не сказали пока! " – он вскочил, едва не опрокинув стакан с кофе. Мацей, внешне резко контрастировавший со своей сестрой – коренастый, смуглый, с тёмными волосами и проницательными карими глазами – был готов на все ради Софии. Она была для него всем. Схватив ключи от своего старого "Фиата", он вылетел из столовой.

"Еду" - писал он Марии, затем, сменив диалог на переписку со своим другом и однокурсником из параллельной группы Петром. Пётр жил в общежитии в том же университете, но не любил приходить на пары. Чтобы точно быть уверенным, что тот ответит, Мацей решил ему позвонить.

— Что не отвечаешь? — говорил раздражённо Мацей Петру.

— Я ещё сплю-ю, — заспанным голосом говорил Пётр. — А что...?

— Просыпайся давай, я сам ничего ещё не знаю, — Мацей спускался по лестнице к выходу. — Твоя подруга Мария написала мне, что София в больнице на Поморской, у неё что-то случилось, она в травматологии. Если хочешь, беги туда. Всё, не могу больше говорить.

Мацей отключил вызов. На другом конце Пётр спросонья посмотрел на экран своего телефона и увидел много-много сообщений в беседе своей группы. Зайдя и три минуты пролистав их, он поднялся со своей кровати в общежитии Лодзинского университета, подошёл к приоткрытому окну, подождал немного, чтобы окончательно проснуться, и вдохнув весеннего воздуха, поступавшего в комнату, кинулся одеваться.

Выскочив на улицу, Мацей сел за руль своего старенького "Фиата", завёл двигатель и поехал вдоль улицы Поморской. ЦКБ, она же Центральная клиническая больница Лодзи находилась всего в 10 минутах езды от кампуса Лодзинского университета. Юноша не сомневался, что должен быть рядом со своей сестрой. Подъехав к больнице и кинув машину на парковочное место, он помчался во внутрь здания.

Мацей пытался не бежать, ради спокойствия больницы, но от неизвестности и того факта, что неладное произошло с его единственным близким человеком, сильно спешил. Идя по, казалось ему, бесконечному больничному коридору он нервничал, в нос ударял запах хлорки, стерильных бинтов, мазей и спирта.

Мацей шёл и вспоминал о своей жизни. Они с сестрой остались одни, когда ему исполнилось 17, родители, Бартош и Барбара, любили их с сестрой безмерно, и четыре года назад поехали вместе с Софией за новой одеждой в центр, где их автомобиль попал под колёса грузовика. Девочка выжила, родители — нет. И так же, как и тогда, он шёл по этому коридору в точно таком же безмолвии. Но его остановил голос.

— Мацей! Стоять! — окликнула его какая-то девушка.

Мацей остановился и обернулся. Это была именно Мария, та самая, которая сообщила о случившемся. Это была пышная, но не лишённая своей природной привлекательности и харизмы темноволосая кудрявая молодая девушка, которая запыхавшись бежала до него по этому больничному коридору.

— Привет, — уныло поздоровался с ней Мацей.

— Мацей, ты чего так быстро ходишь, на, подержи, — Мария отдала ему сумку и нагнулась завязать шнурок, — фух-х, отдай, я бежала за тобой, с приёмного покоя, как ты подъехал... Дай дух переведу... — она тяжело задышала, чтобы отдышаться.

— А чего же не остановила? — вздохнул Мацей.

— Я думала, что догоню. — Мария пожала плечами. — Я так с университета бегу.

— Мария, ты не знаешь, что случилось? — спросил Мацей.

— Мацей, знаю,  что ничего не знаю, — ответила Мария, — Я приехала в ваш универ из своего, потому что наш препод решил, что нам надо сходить к вам на какую-то экскурсию. Стою у окна и вижу, как здоровенный мужик, похож на хряка, Софию режет. Ну, я и рванула вниз. Пока спускалась, скорая приехала, увезла её. Ребята сказали, что сюда. Написала тебе, вдруг ты не в курсе. Ещё успела в магазин забежать.

— Какой-то дурак не нормальный… Я и не знал об этом, от тебя узнал— проговорил Мацей. — а ты видела мужлана этого хоть раз уже?

— Нет, не знаю я такого. — сказала Мария, — вот наша палата, — она указала на вымазанную белой краской дверь с цифрой "12" на табличке, налепленной на дверь.

— А она вообще, как? — остановился Мацей.

— А я-то откуда знаю? Пойдём.

Мария прикоснулась к дверной ручке, и в этот момент из коридора донёсся мелодичный голос. Обернувшись, молодые люди увидели, как к ним стремительно приближается юная особа.

 — Вы в двенадцатую? — сказала девушка. Мацей и Мария оглядели её — это была  светловолосая девушка с приятным нормальным телосложением в белом халате.

— Да, мы сюда, — сказал Мацей. — А вы?

— Я тоже, — девушка подошла и поправила чуть сползшие на переносицу очки. —  А вы Мацей, да? Я Эльжбета, старая подруга Софии, она рассказывала про вас, вы же её брат. Вы, наверное меня не знаете, я работаю тут медсестрой, но не в "травме", а в "терапии".

— Очень приятно, пани — сказал Мацей и посмотрел на бейджик на халате девушки, на котором значилось "Эльжбета Лясковская". — Да, я — её брат.

Из ординаторской на другом конце коридора вышел высокий врач средних лет врач в таком же белом халате, как у Эльжбеты. Уверенной походкой, характерной для человека, который проводит в больнице большую часть своего времени, он направился к палате. Его шаги эхом отдавались от кафельных стен, создавая ритмичный аккомпанемент его движениям. Ребята не произнося ни слова, но молча, решили дождаться его.

— Здравствуйте, — сказал врач молодым людям, его ожидавшим. — Вы к Софии Калине?

— Да, — ответил ему Мацей. — Я её брат, Мацей.

— Состояние стабильное, — ответил врач. — Мы сделали всё нужное. Сейчас она в палате, вы можете зайти. Только в любой момент может войти полиция, будьте бдительны, мы им сообщили.  — Врач повернулся и пошёл назад в ординаторскую

Втроём они зашли в палату, представлявшую собой одиночную комнату, где среди запаха антисептиков и лекарств, они увидели Софию.  Вид её раненого тела вызвал у всех шок. Мацей, сдерживая слезы, прижался к её руке. Девушка на больничной койке смотрела на них усталым взглядом, но попыталась улыбнуться.

— Соня... — прошептал Мацей, подняв на неё глаза. — Как ты себя чувствуешь?

— Больно, — тихо ответила она. — Но я жива. Спасибо вам всем, что пришли.

Мария подошла к кровати и начала выкладывать из сумки продукты.

— Я принесла тебе кое-что и что-то почитать, — добавила она. — Надеюсь, это поможет отвлечься.

Раздались три стука в дверь, которая затем отворилась и в палату быстро вошёл перепуганный Пётр, от которого очень сильно пахло запахом сигарет. Облик этого высокого слегка полноватого человека, исполненный изумления, в неряшливой одежде, которую он второпях натянул в общежитии, с растрёпанными в разные стороны волосами и перепуганными голубыми глазами за стёклами очков, выглядел весьма неопрятно.

— Какой ужас, — произнёс Пётр и впал в ступор.

— Ребята, огромное спасибо, что пришли, — устало, но уверенно сказала София.

— Соня, что всё-таки произошло? — спросил у своей сестры Мацей.

— Произошло многое, Мацей, — сказала София, — я вообще утром шла в университет, никого не трогала, подошёл мужик во дворе, ну и начал резать меня.

— Кошмар какой, — сказал Мацей.

Дверь в палату вновь распахнулась, и внутрь к удивлению Мацея уверенно зашёл приятно и опрятно, по-спортивному одетый высокий молодой человек. Короткие черные волосы, уложенные небрежным движением, придавали его облику какую-то особую харизму. Серые глаза, словно два стальных осколка, блестели умом и в их глубине читалась глубина мысли и решительность характера. В руках он держал букет цветов. Пётр посмотрел на него с недоумением и ощущением загадочности, исходящей от нежданного посетителя.

— София, — тихо и нерешительно с сильным русским акцентом сказал молодой человек, и подошёл к девушке. — Я примчался сюда с занятий, как только это узнал.

— Пан, а вы кто? — с лёгкой долей возмущения спросил Мацей, посмотрев на этого молодого человека.

— Это Фёдор, — сказал София. — Это мой парень. Я тебе ещё не успела сказать, братик.

— Парень? А почему я ничего не знаю? — сказал Мацей, отпустив руку Софии, которую он держал с самого начала, и с нарастающим внутри смущением, переплетающимся с возмущением встал, смотря на Фёдора. — Это как?

Фёдор почувствовал исходящее от Мацея возмущение. Он знал, что их спор может привести к ещё большему обострению. Чтобы не продолжать этот диалог, он сказал ему:

— Пан Калина, давайте обсудим это потом, по крайней мере не в данной трагической ситуации.

Мацей нахмурился, его лицо стало ещё более суровым. Он пристально посмотрел на Фёдора и вдумываясь в его слова с сильным русским акцентом. В его глазах читалась смесь гнева и отчаяния.

— Трагической? — переспросил он, его голос дрожал от напряжения. — Ты считаешь это трагедией?

Фёдор вздохнул и сделал шаг вперёд, пытаясь смягчить обстановку.

— Я не это имел в виду, — начал он, стараясь говорить как можно спокойнее. — Я просто хочу сказать, что сейчас не время для споров.

Они замолчали, и на мгновение между ними повисла тишина. Но затем Фёдор почувствовал, как напряжение начало спадать.

— Ребята, вы чего, не надо ссориться, — сказала София, глядя на Мацея и Фёдора. — Мацей, я тебя знаю, поэтому и не говорила ничего, знала, что ты так отреагируешь. Но вот так получилось, что вы познакомились именно таким образом.

В палате повисла тяжелая тишина, прерываемая лишь дыханием. Пётр, неловко переминаясь с ноги на ногу, смотрел в стену. Мария, сцепив руки, наблюдала за Софией, её сердце разрывалось от боли. Эльжбета просто сидела, сжимая руку Софии, как будто пытаясь передать ей свою поддержку, свою силу, свою надежду.

Дверь палаты №12 в очередной раз распахнулась с резким щелчком, и в узкое пространство ворвался яркий свет, осветив бледные лица собравшихся вокруг Софии. Два полицейских вошли в палату, один — высокий, подтянутый инспектор с седеющими висками, другой — его молодой, немного застенчивый помощник, держащий блокнот и ручку. Запах сигаретного дыма причудливо смешался с запахом антисептиков и лекарств.

Инспектор властно окинув взглядом присутствующих.

— Полиция Республики Польша, комиссар Якубовский. Мы начали расследование нападения на пани Калину. Нам необходимы ваши показания. Помощник, запишите имена всех присутствующих, их тоже опросим. Представьтесь, пожалуйста, каждый из вас, и назовите возраст.

Его помощник, молодой человек лет двадцати пяти, записал в блокнот имена и краткие описания присутствующих. Первый сказал Мацей

— Мацей Калина, — сказал он и добавил, — брат Софии. 21 год.

— Мария Мазовецкая, 19 лет, — сказала Мария и посмотрела на комиссара.

— Пётр Крживда, 21 год, — сказал Пётр не отводя взгляд от стены. Вид Софии как ввёл его в ступор, так и не отпускал с самого его прихода в палату.

— Эльжбета Лясковская, 19 лет, — сказала Эльжбета.

— София Калина, — сказала потерпевшая девушка и приподнялась в койке, — 18 лет.

Комиссар Якубовский посмотрел на Фёдора, который не произнёс ни слова.

— Будет ли пан представляться? — сказал помощник полицейского молодому человеку.

— Да. Пан Фёдор Каширин, 24 года.

Мацей посмотрел на него и удивился русской фамилии. "Он что, русский?" — подумал он.

— Пани Калина, вы помните что-нибудь о произошедшем? — спросил инспектор у Софии.

София, с трудом сглотнув, попыталась сосредоточиться. Боль всё ещё пульсировала в её боку, но сознание было ясным. Она описала нападавшего: толстого, неприятного человека с хитрым взглядом, жирным лицом и грязным костюмом. Её голос дрожал, слова вырывались с усилием. Она упомянула запах пота и табака, острый блеск ножа, и невыносимую боль. Памяти предательски не хватало, детали смазывались, но живой страх ещё пульсировал в её груди.

Якубовский обратил внимание на Марию

— Пани Мазовецкая, вы сказали, что видели нападение из окна? Расскажите, пожалуйста, всё, что вы помните.

Мария, пышная, с блеском в тёмных глазах, подробно описала всё, что видела из окна аудитории — как София шла по двору, как приблизился толстый человек, как сверкнул нож, и как быстро нападавший скрылся в толпе студентов. Её голос был твёрд, словно она пыталась удержать свою собственную тревогу и страх. Она отметила, что не смогла разглядеть лицо нападавшего, но запомнила его габариты и одежду.

Следующей допрашивали Эльжбету. Её хрупкая фигура казалась ещё меньше в этом напряженном месте. Она рассказала, как узнала о нападении — через базу данных пациентов больницы. Её слова были краткими, спокойными, но в них скрывалась глубокая тревога.

Мацей, сидя со сжатыми кулаками, кратко изложил свои действия после получения сообщения от Марии. Он описывал свои эмоции — ужас, гнев и непонимание произошедшего. Пётр, неловко переминаясь с ноги на ногу, подтвердил слова Мацея, рассказав, как он узнал о нападении. Его голос был тихим, полным сочувствия.

Полицейские заинтересовались Фёдором. Он молчал до этого момента, наблюдая за допросом, его взгляд был спокойным, но в нём скрывалась неописуемая глубина. Когда инспектор Якубовский спросил, какое он имеет отношение к этому случаю, Фёдор заговорил.

Фёдор, молодой человек с проницательным взглядом и немного усталой улыбкой, заговорил медленно, размеренно, выбирая слова, как драгоценные камни. Его русский акцент, едва уловимый, придавал его речи особый, слегка мелодичный оттенок.

— Я… я узнал об этом от слухов, — начал он, глядя на комиссара Якубовский. — Утром, в университетском общежитии, ходили разговоры о нападении. Сначала это были обрывки фраз, догадки, тревожные шепотки. Кто-то говорил, что это студентка исторического факультета, кто-то — что ранения серьёзные. Я пытался узнать подробности, но информации было мало, всё как в тумане. Когда я понял, что речь может идти о панне Софии… я попробовал ей позвонить. Её телефон был выключен. Тогда я понял, что это серьёзно. Я отправился в больницу.

Он сделал паузу, переводя взгляд с лица на лицо, словно ища понимания.

— Я учусь здесь, в Лодзинском университете, по программе обмена. Кафедра полонистики. Я студент магистратуры МГИМО, из Москвы. Сейчас, конечно, для меня это всё… немного сложно.

Фёдор снова замолчал, его лицо помрачнело. Он сжал пальцы в кулаки, словно сдерживая нахлынувшие эмоции.

— Мой отец… он русский посол в Польше. Я могу показать паспорт, визу... Я не лгу. — Слова вышли с усилием, с тяжёлым вздохом. — Из-за его должности, мы с детства привыкли к повышенному вниманию. К мерам безопасности. Но… ничто не может подготовить тебя к такому. К тому, чтобы узнать о нападении на твою девушку, о которой ты, возможно, мог бы помочь, если бы был рядом.

Он вновь посмотрел на Софию, его взгляд был полон сочувствия и сожаления. Матвей был в шоке от услышанного, когда узнал, кто такой Фёдор.

— Мы познакомились на одной из студенческих вечеринок. София… она очень яркая личность. Умная, красивая, с отличным чувством юмора. Я был уверен, что она сможет добиться всего, чего пожелает. Этот… этот инцидент… он просто разрушает все планы. И… и я чувствую себя беспомощным. Как будто я мог бы что-то сделать, предотвратить это, но я этого не сделал. Я просто услышал об этом из слухов. Потом пытался связаться с ней, но всё было бесполезно. Я был просто всего-навсего одним из многих, кто узнал о происшествии случайно.

Он замолчал, его лицо исказила гримаса самобичевания. Тяжёлая тишина повисла в палате, прерываемая лишь хриплым дыханием Софии и тихим шуршанием бумаги в руках помощника. Фёдор, сын русского посла, студент престижного московского университета, оказался всего лишь ещё одним свидетелем, случайно затянутым в водоворот событий, не имеющим на них влияния. А история Софии Калины, её ранения, её страх, её будущее зависели от совершенно других людей, от тех, кто сможет распутать этот клубок и найти того, кто причинил ей такую боль. А апрельское солнце, пробиваясь сквозь окно, казалось, на мгновение застыло в немом ужасе от услышанного.

— Нет, ну детей русских послов у нас точно не было, — сказал Якубовский и посмотрел на помощника. — Вычеркни показания пана Каширина, нам ни к чему международные скандалы сегодня.

— Пан, вы что? — спросил Фёдор у полицейского.

— Знаете, пан Каширин, вы ничего не сказали по существу, мы отразим ваши показания в общем описании происшествия, но, пожалуйста, ничего не говорите никому. Нашему маленькому городу не нужны международные связи, —  комиссар обратился к Софии. — Пани Калина, если вы нам понадобитесь, мы вам сообщим.

После ухода полицейских в палате повисла тяжелая тишина. Все молча смотрели на Софию, её бледное лицо. Затем взгляды переместились на Фёдора, который сидел, опустив голову, его плечи словно опустились от безысходности. Наконец, Мацей, брат Софии, нарушил молчание, его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций.

— Прости, — пробормотал он, — я... я не ожидал. Что ты... кто ты вообще такой? Мы тебя раньше не видели.

Фёдор поднял голову, посмотрел на Мацея, затем на остальных. Его взгляд был спокойным, но в глазах читалась усталость.

— Меня зовут Фёдор, — ответил он тихо. — Я учусь здесь, на обмене. Полонистика.

Мария, всегда отличавшаяся прямотой, спросила:

— А почему ты не сказал сразу? Про Россию и… всё остальное?

Фёдор слегка улыбнулся, горькой, усталой улыбкой.

— Не знаю, — признался он. — Просто… не хотел привлекать лишнего внимания. Я понимаю, что в данной ситуации это звучит странно, но... я не хотел казаться навязчивым. Не хотел, чтобы вас это отвлекало от Софии.

Пётр, обычно бойкий и разговорчивый, казался растерянным. Он поправил очки и пробормотал:

— Посол… русский посол… серьёзно? Вот это поворот… я думал, мы тут все местные студенты. Не ожидал такого.

Эльжбета, тихо сидевшая рядом с Софией, спросила, почти шёпотом:

— А… а это как-то поможет Софии? То, что твой отец… посол?

Фёдор покачал головой:

— Я не знаю. Надеюсь, что да. Но… главное сейчас – София. Ей нужна помощь, ей нужна поддержка. А моя фамилия и происхождение… это всего лишь детали.

Мацей кивнул, его лицо смягчилось.

— Да, — согласился он. — Главное – Соня. Спасибо тебе, Фёдор. За то, что ты был здесь. И за твою историю. Мы… мы всё равно ничего не понимаем, но… это определённо… интересно.

София, уставшая от вопросов полицейских тихо лежала. Её дыхание было ровным, но бледность лица говорила о перенесённом шоке и боли. Её брат, Мацей, сидел рядом.

— Ну всё, Соня, мы пойдём, — тихо сказал Мацей, склонившись над сестрой. — Но мы обязательно вернёмся. Как только тебе что-нибудь понадобится – звони кому-нибудь из нас. Мы мигом прилетим, хоть из самого далека.

София слабо улыбнулась, её взгляд, полный благодарности, скользил по лицам друзей.

— Спасибо вам всем, — прошептала она. — За всё.

Мария, наклонившись, поцеловала Софию в щёку.

— Выздоравливай, солнышко, — сказала она, её голос был полон нежности и заботы. — Мы всегда рядом.

Пётр, немного неловко, тоже склонился и пробормотал:

— Держись, Соня. Всё будет хорошо.

Эльжбета, сжимая руку Софии, молча кивнула, её глаза были полны слёз. Фёдор, стоявший чуть в стороне, подошёл к кровати и тихо сказал:

—  Выздоравливай.

Он посмотрел на всех собравшихся и добавил:

— Я свяжусь с вами позже. Мне нужно… спешить на коллоквиум.

Он кивнул всем на прощание и быстро вышел из палаты, оставив друзей в тишине больничной палаты.

— Пётр, ты сейчас куда? — спросил Мацей при выходе из душной больницы на прохладную дышащую весной улицу.

— В общагу, а что? — ответил Пётр. А ты?

— Вообще, мне на пару, но я не уверен. Давай я тебя довезу до университета, а там дальше посмотрю.

Пётр согласился на предложение Мацея. Он не знал, как поддержать своего друга, но постепенно отходил от шока сложившейся ситуации.

На улице, ребята сели в старенький, потрепанный временем "Фиат" Мацея. Мацей, опустив голову,резко дёрнулся всем телом, устремив руки в бардачок, находящийся перед Петром.

— Помочь? — озадаченно сказал Пётр.

— Нет, — говорил Мацей, роясь в вещах, сначала он достал чётки, потом заламинированную икону.

Пётр осмотрел вещи, которые достал его друг. Мацей выпрямился, поставил маленькую икону с изображением Иисуса Христа в полый рост с благословляющим знаком правой руки,  под которой было написано "Иисус, уповаю на тебя". Юноша взял чётки — деревянные бусы, через каждые десять маленьких бусин была одна большая. Мацей начал молиться, взяв крест от чёток двумя руками:

— О, кровь и Вода, истекшие из Сердца Иисуса — источник милосердия для нас; уповаю на Тебя. Иисус, на Тебя уповаю...

— Ты что делаешь? — недоумённо сказал Пётр. — Ты что, молишься? Ты что, верующий?

— Да, — пробурчал Мацей и сказал. — Не отвлекай меня, пожалуйста... Так.

Мацей продолжил:

— Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твоё... Радуйся, Мария, благодати полная... Верую в Бога, Отца Всемогущего, Творца неба и земли...

Пётр смотрел на молящегося Мацея и не понимал. Пётр не верил в Бога, и считал это пустым занятием. В этот момент он думал: "Как нарисованный на бумажке Бог может это услышать?" Молодой человек поправил очки, отвёл взгляд, достал из кармана пачку сигарет и закурил, предварительно открыв окно. Мацей совершенно не обращал на него внимание.

— Предвечный Отче, приношу Тебе Тело и Кровь, Душу и Божество Возлюбленного Сына Твоего, Господа нашего Иисуса Христа, ради прощения грехов наших и всего мира, — сказав это Мацей перекрестился. — Ради Его Страданий — будь милосерден к нам и ко всему миру.

Мацей повторил последнюю фразу десять раз, по завершении которой снова начал молитву.

— Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, — помилуй нас и весь мир. Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, — помилуй нас и весь мир. Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный — помилуй нас и весь мир, — Мацей начал шептать, прислонив крест к губам и смотря на икону Иисуса Христа. — Господь, спасибо, что София жива. Помоги ей выздороветь. Помоги нам найти этого… этого зверя. И дай нам силы, чтобы мы могли всё это пережить. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь

Пётр услышав это, тоже решил перекрестится за компанию. Мацей поцеловал крест и икону Иисуса, взял их и передал другу.

— Убери это, пожалуйста, в бардачок.

— Ага, — сказал Пётр, и сделал то, что просил его Мацей. — А что ты сейчас читал?

— Это венчик Милосердию Божьему, — сказал Мацей и, приподнявшись, посмотрел в зеркало заднего вида. Пётр увидел, что у его друга красные глаза от слёз.

— Ты правда в это веришь?

— Да, я верю... Ну что, поехали?

— Поехали, — ответил Пётр.

"Фиат" медленно катил по улицам Лодзи. Лицо Мацея было напряжённым, руки сжимали руль до побеления костяшек. Рядом, на пассажирском сиденье, сидел Пётр, молчаливо наблюдая за дорогой.

Наконец, Мацей вздохнул, прерывая тягостное молчание.

— Ты представляешь, Пётр? — проговорил он, его голос был тихим, словно он боялся нарушить хрупкое равновесие, царившее между ними. — Я только что молился… За Софию...

Пётр кивнул, его взгляд был серьёзным.

— Я понимаю, Мацей, — сказал он мягко. — Это ужасно. Мы все в шоке. Никто не ожидал…

— Это не только шок, — перебил Мацей, его голос дрогнул. — Она ничего мне не сказала. О Фёдоре. О том, что встречается с русским…

Мацей резко повернул голову, его взгляд был полон боли и разочарования.

— Ты знаешь, Пётр, — продолжил он, — я всегда был готов защитить Софию. От всего. А она… она скрывала от меня это. Словно я… не мог бы её понять. Или… не смог бы принять.

Пётр понимающе кивнул, чувствуя, как тяжесть ситуации давит и на него. Он знал Мацея, знал его глубокую любовь к сестре.

— Она, наверное, просто боялась твоей реакции, — осторожно предположил Пётр. — Ты же… ну, ты знаешь, какой ты. Защитник. Может, она думала, что ты будешь против.

Мацей вздохнул, потирая глаза.

— Возможно, — пробормотал он. — Но всё равно… это больно. Она скрывала от меня такое важное…

— Послушай, — сказал Пётр, кладя руку на плечо Мацея. — Она пережила ужас. Ей нужна твоя поддержка больше всего на свете. Сейчас… давай просто поможем ей выздороветь. А потом… потом разберёмся со всем остальным.

Мацей кивнул, его плечи немного расслабились. Пётр был прав. Сейчас важна София.    А сейчас... сейчас он просто везёт сестру домой, стараясь не думать о русском парне и о том, что произошло. Только о Софии и о молитве, которую он только что прочитал.



Глава II.  Сын русского посла

Как юноше содержать в чистоте путь свой? – Хранением себя по слову Твоему (Пс. 118:9)

Весеннее солнце поднялось в зенит, сделав тени маленькими, Мацей довёз Петра до входа в своё общежитие, и поехал домой. Он не чувствовал себя хорошо из-за того, что какой-то подлец сегодня напал на Софию, на его самого близкого человека. Чувство бессилия перед лицом такой угрозы заполняло его мысли на всём пути от больницы до своего дома.

Ключи лязгнули в замке, и Мацей, словно марионетка с оборванными нитями, дойдя до своей комнаты рухнул на кровать. Силы оставили его. Это ужасное прекрасное апрельское утро, наполненный ужасом и страхом за сестру, вымотало его до предела. Он не помнил, как добрался до дома, как открыл дверь. Моральное опустошение накрыло его с головой, словно волна, смывая остатки воли и энергии. Он просто упал, и провал сна поглотил его без остатка.

Он проснулся почти через сутки, на следующее утро. Голова раскалывалась, во рту пересохло, тело ломило от непосильной усталости. Комната была погружена в полумрак, за окном уже рассвело. Опять в Лодзь пришло свежее апрельское утро - была суббота. Мацей с трудом поднялся, чувствуя себя так, словно провел не сутки, а целую вечность в болоте апатии.

Он направился к телевизору, автоматически ища что-то, что могло бы хоть как-то отвлечь от навалившейся тоски. Его взгляд упал на полку над телевизором. На ней, как и всегда, стояло множество отцовских безделушек: небольшие статуэтки, привезённые из командировок Бартошем, отцом Мацея и Софии. Маленькие солдатики, заморские зверушки, смешные человечки – вся эта пестрая коллекция, которую мать называла «мусорной свалкой», вдруг предстала перед Мацеем в новом свете.

Он вспомнил, как мать ругалась на отца, называя его коллекционирование «захламлением квартиры». Её недовольство стояло перед глазами, словно вчерашний день. Теперь же эти статуэтки, казалось, олицетворяли собой всё то, что он потерял, всё то, что теперь казалось хрупким и непостоянным. Вселенная отца, созданная из безделушек и воспоминаний, казалась Мацею осколком утраченного счастья.

Его взгляд упал на фотографию на стене. Маленькая София, в пышном платье, с огромным букетом гладиолусов, стояла рядом с матерью, Барбарой, на пороге школы. Девочка с сияющими глазами, готовая к своему первому школьному дню. Эта фотография, полная света и невинности, разительно контрастировала с ужасом и болью, которые он пережил вчера.

Внезапно воспоминания хлынули, словно штормовой поток. Он вспомнил, как София проводила время в этой комнате, щёлкая каналы телевизора и засматриваясь своими любимыми историческими передачами. Он увидел её здесь, в этом доме, и понял, что потерять её – значит лишиться части самого себя.

Мацей вышел из зала и по коридору вернулся в свою комнату. В отличии от захламлённой и замусоренной комнаты среднестатистического молодого человека, в его спальне была идеальная чистота, он никогда не мог себе позволить оставить на столе кружку или бросить в угол грязную футболку, он отличался почти доводящей до безумия чистоплотностью, и всегда мыл руки даже по нескольку раз. Всегда, но не тогда.  Постепенно уныние начало переходить в агрессию. Он был зол на этого подлеца, позволившего себе утром напасть на ничего не подозревающую девушку. Эта ненависть и в какой-то мере праведный гнев наполняли его.

Он рухнул на пол, свернулся в клубок, обнимая колени и пряча лицо. Его тело дрожало, как будто через него пропускали ток. Мацей чувствовал себя беспомощным, слабым, ничтожным. Он не мог понять, почему это происходит с ним, почему он не может справиться с этим горем. Его всхлипы переросли в громкие рыдания, а затем в крики. Он кричал, не сдерживаясь, выплескивая всю свою боль и отчаяние. Его голос дрожал, срывался, но он продолжал кричать, словно надеясь, что так сможет избавиться от этой тяжести.

Мацей начал бить подушки, лежавшие рядом. Он колотил их кулаками, рвал на части, разбрасывал по комнате. Вещи, которые всегда были аккуратно разложены, теперь валялись на полу, смятые и сломанные. Он переворачивал мебель, раскидывал книги, разбрасывал одежду. Его дом, который всегда был для него убежищем, превратился в хаос.

Он не мог остановиться, не мог найти в себе силы прекратить это. Его ярость была направлена не на кого-то конкретного, а на весь мир, на судьбу, на обстоятельства, которые привели его к этому состоянию. Он бил кулаками стены, оставляя на них следы своих пальцев. Но даже эти крики, переходящие в вопли не приносили облегчения. Мацей чувствовал, как его гнев перерастает в безумие. Он не мог контролировать свои эмоции, не мог найти выход из этого состояния. Он метался по комнате, как зверь в клетке, не в силах найти себе место. Его разум был охвачен хаосом, и он не знал, как выбраться из этого лабиринта боли и отчаяния.

В разгар его отчаяния, в дверь позвонили. Звонок прорезал воздух, словно удар колокола, прерывая бушующий шторм в его душе. Мацей замер, его тело дрожало, словно испуганная птица. Кто бы это ни был, он уже не мог сопротивляться, не мог больше скрываться от ужасной реальности, свалившейся на него и на его семью.

Мацей, весь дрожащий, подошёл к двери. Рука, словно из ваты, потянулась к ручке. Глубокий вдох, и он открыл дверь. На пороге стоял Фёдор в такой же одежде, как и вчера. Его лицо было серьёзным, взгляд – проникновенным.

— Мацей, — тихо сказал Фёдор, — я прошу прощения, что вчера не представился как следует. И вообще вот так ворвался... Мне ужасно жаль, что случилось с Софией.

Мацей молчал, растерянно глядя на Фёдора. В его глазах читалось недоумение, смешанное с остатками недавней истерики.

— Я подключил своего отца, — продолжил Фёдор, — к расследованию. Конечно, немного получив от него... Полиция будет делать всё возможное, чтобы найти этого человека. Я был у Софии в больнице… Она очень волнуется, что ты не отвечаешь на звонки. Поэтому я и приехал.

Эти слова, сказанные спокойно, уверенно, словно бальзам на раны, немного успокоили Мацея. Он всё ещё был потрясён, но волнение немного улеглось.

— Ты был у Сони? — прошептал Мацей, словно не веря своим ушам. — А как она?

Фёдор мягко улыбнулся:

— С ней всё хорошо. Говорит, что в понедельник, если раны будут без гноя и всякого разного плохого, выпишут, —  сказал он и добавил. — Может, если пану угодно, я войду?

Мацей пригласил Фёдора войти, и тот, войдя, оглядел беспорядок в квартире, но ничего не сказал. Начался долгий разговор, Мацей, словно задыхаясь от нахлынувших вопросов, обрушил на Фёдора поток своих переживаний и недоумений.

— Кто ты такой на самом деле? — спросил Мацей усадив Фёдора за стол на кухне, куда из окна пробивался яркий апрельский солнечный свет. Его голос всё ещё дрожал от напряжения. — Как вы познакомились с Софией? Почему ничего не говорили мне? Вы долго знакомы?

Фёдор терпеливо отвечал, рассказывая о том, что родился и вырос в Москве, о своей учёбе по обмену, о том, что он учился четыре года в Московском государственном институте международных отношений, и его отец, который уже пять лет был русским послом в Варшаве, настоял на том, чтоб Фёдор поехал по обмену в магистратуру в Польшу, рассказа он и о случайной встрече с Софией на концерте в честь дня Независимости Польши в ноябре прошлого года. Он упоминал, что знает, что Мацей воспитывает сестру уже четыре года, сам, без помощи родителей. Эта информация, казалось, удивила Мацея.

— Она тебе ничего не рассказывала обо мне? — спросил Мацей, пристально глядя на Фёдора.

Фёдор покачал головой:

— София всегда была очень осторожна. Она часто говорила о тебе с большой любовью. И не хотела рассказывать тебе, потому что боялась, что ты не примешь, что она встречается с иностранцем. Она много говорила, что ты очень вспыльчивый.

Наконец, Мацей решился задать самый сложный вопрос:

— Да, не соврала, — сказал Матвей и поднялся со стула, направившись к окну, на подоконнике которого лежала пачка сигарет, — Ты не против, если я закурю?

— Нет, совершенно не против. Не возражаешь, если и я?

— Нет, кури, — уверенно сказал Мацей, достал сигарету и закурил, боковым зрением заметив, что Фёдор тоже достал сигареты и сделал аналогичное. Молодой человек вернулся на стол, поставив посередине пепельницу.

— Мне интересно, Фёдор. Вот вы встречаетесь? И… и что у вас было? — проговорил он, голос почти исчез. — Было ли что-то интимное?

Фёдор немного покраснел, но ответил спокойно, без увиливания:

— Абсолютно ничего, кроме поцелуев. Мы оба довольно воспитанные люди. Мы уважаем друг друга и наши с Софией чувства. Мне действительно жаль, что это случилось. Я люблю Софию, но наши отношения никогда не переходили дозволенные границы. Мы оба очень ценим её, и я бы никогда не сделал ничего, что могло бы её обидеть или причинить ей боль.

Мацей молчал, обдумывая услышанное. В этом ответе Фёдора было столько такта и уважения, столько искренней заботы о Софии, что Мацей почувствовал облегчение. Он всё ещё был в шоке от случившегося, но теперь, по крайней мере, у него появился кто-то, кто мог поддержать его и помочь Софии. Перед ним стоял сын посла, представитель совершенно другого мира.

— Я знаю, что между нашими странами сейчас и уже давно напряжённые отношения. Но люди — важнее стран...

— Знаешь, Фёдор, — начал Мацей, всё ещё не до конца веря в услышанное, — я… я всегда думал, что люди, как ты, то есть из вашего мира обеспеченных людей, настоящие хамы и гедонисты. А ты, я вижу, очень интеллигентный человек. В Бога веришь?

Фёдор улыбнулся, немного задумчиво:

— Верю, — ответил он. — Я православный. Но без фанатизма, если можно так сказать. Я уважаю все религии. Особенно, учитывая, что нахожусь в Польше, я испытываю уважение к католицизму. Вижу, насколько он важен для поляков.

— Удивительно, — сказал Мацей, всё ещё немного растерянный. — Я думал, не знаю, что люди, подобные тебе, вообще не думают о таких вещах.

— Думают, — ответил Фёдор. — Просто по-разному. Жизнь слишком сложна, чтобы не задумываться о чём-то большем, чем просто повседневные дела.

— А польский, — Мацей перевёл взгляд на Фёдора, изучая его лицо, — ты говоришь на нём очень хорошо. Конечно, с акцентом, но всё же.

— Спасибо, — улыбнулся Фёдор. — Я стараюсь. Учусь. И общаюсь с местными студентами. Это помогает.

Внезапно в дверь раздался стук. Мацей, оглянувшись, открыл её, и на пороге появились Пётр и Мария.

— Мацей, привет.— начал уверенно и бодро Пётр, совсем не похоже на вчерашнее оцепенение, и, разувшись, прошёл на кухню, и увидев Фёдора, слегка остановился и поздоровался с ним, — привет, — заметив сигареты в руках молодых людей и синий слоистый табачный дым сказал, — что это вы тут накурили-то, как я во время сессии. Столько слухов, что мама дорогая, в общаге только и разговоров, что о ней. Её ж все знают, это наша местная звезда в хорошем смысле. Все в шоке, — Пётр повернулся и посмотрел на Мацея. — Ты тут как?

— Да, нормально, вот сидим, беседуем, — ответил он. — Садитесь, раз пришли.

Мария добавила, немного неуверенно:

— Да, мы пришли, чтобы узнать, как ты?

Несмотря на легкую напряженность, висевшую в воздухе между Марией и Петром, ведь они  по осени встречались, но их отношения закончились не слишком гладко, они искренне переживали за Софию.

Пётр, взяв слово, продолжил:

— Знаешь, Мацей, мой сосед по общаге, из соседней комнаты сказал кое-что интересное. — Пётр решил, что он не хуже Мацея и Фёдора, и тоже достал сигарету, взяв зажигалку со стола. — Он сказал, что раньше знал этого нападавшего, — Пётр затянулся и выдохнул. —Говорит, тот был замешан в каких-то темных делах. У него, оказывается, есть кличка в криминальном мире «Отец Матеуш». Почему, понятия не имею.

Мария, которая к тому времени села рядом с Фёдором и Мацей переглянулись. Название казалось странным и каким-то вызывающим.

— "Отец Матеуш"… — повторил Мацей, медленно переваривая эту информацию. — Ничего себе. Интересно, что это может значить.

Фёдор, внимательно слушавший их разговор, задумчиво произнёс:

— Возможно, это какая-то фейк. Или просто случайное совпадение. А это точно он?

— Да точно, я тебе говорю, — сказал Пётр. — Этот чертила, вообще, вроде как с моего родного города, но вот это совсем не точно.

Родным городом Петра был Александров-Лодзинский, небольшой польский город неподалёку от Лодзи. В прицнипе, в нём не было ничего интересного, кроме центрального костёла святого Станислава на главной площади, выделявшегося своим видом среди окружающих низеньких домишек.

— Кстати, Мацей, но Эльжбета утром была у Софии, она мне писала, и передавала всем нам привет. Сказала, что София под наблюдением врачей, — отвечает Мария.

— Надо вечером сходить к ней, проведать, — говорит Пётр.

— Конечно, надо, — соглашается Фёдор. — Мацей, не забудь позвонить сестре, пусть знает, что у тебя всё нормально.

— Да, точно, спасибо, что напомнил, — отвечает Мацей.

Ребята вернулись снова к теме обсуждения личности нападавшего на Софию.

— И что мы будем делать? Просто ждать, пока полиция что-то найдёт? Это может занять месяцы, годы! А я не хочу оставить всё так, как есть, — сказал Мацей.

Пётр, всегда отличавшийся практицизмом, отозвался первым.

— Полиция – это хорошо, но они не всесильны. Иногда нужно действовать самостоятельно. У нас есть зацепка – этот отец Матеуш. Надо поискать информацию о нём. В Интернете.

Мария нахмурилась. Её обычно спокойный и уравновешенный характер сейчас был напряжен.

— Пётр, ты адекватный? Лезть в это самому? Это опасно! Мы не знаем, кто этот человек, на что он способен. Лучше довериться профессионалам. Полиция всё выяснит.

Фёдор кивнул в знак согласия с Марией. Его голос, обычно ровный и спокойный, зазвучал несколько напряжённо.

— Мария права. Мы не должны вмешиваться. Это дело полиции. Кроме того, вмешательство может только всё усложнить. Это может быть опасно. Мы не знаем, с кем имеем дело. Мой отец, конечно, подключил свои связи, но лучше не рисковать.

Мацей, резко встав, хлопнул кулаком по столу.

— Но Соня! Она одна в больнице, боится, переживает! Мы не можем просто сидеть сложа руки! Пётр прав, у нас есть зацепка – это имя. Я не могу поверить, что просто так будем ждать. Мы должны что-то делать. Пётр, ты хорошо ищешь информацию в Интернете, давай попробуем что-нибудь найти.

Пётр, довольный тем, что его предложение поддержали, улыбнулся.

— Ну, я вообще шарю в этом. Могу покопаться в информации про этого «Отца Матеушу». Может, что-то и найду в криминальных новостях или на форумах. Знаю пару тёмных местечек в интернете, куда полиция, наверное, не полезет..

— Но это всё равно опасно, — настаивала Мария, её голос дрожал от волнения. — Представьте, если этот «Отец Матеуш» узнает, что мы его ищем? Он же может на нас напасть. Он же не адекватный, раз режет людей среди белого дня. Да и может, полиция его уже нашла?

— Мы будем осторожны, — заверил её Пётр. — Я буду использовать анонимные браузеры, VPN. Я знаю, как работать скрытно. Это не значит, что мы будем делать что-то незаконное. Просто мы соберём информацию, которую полиция может упустить.

Фёдор, хотя и продолжал выражать опасения, видел решимость в глазах Мацея и Петра. Он понимал их чувства – страх, беспомощность, желание защитить Софию.

— Ладно, — вздохнул Фёдор. — Пусть Пётр попробует поискать информацию, правда. Но мы должны быть готовы к тому, что ничего не найдем. И что это может быть опасно. Мы будем держать связь, и если что-то пойдёт не так – сразу же остановимся. Мы должны действовать осторожно, как команда.

Мацей кивнул, его лицо немного посветлело.

— Хорошо. Пётр, начинай, как домой вернёшься. Но будь осторожен. И мы будем на связи. Если что-то случится, мы сразу сообщим друг другу. Мы – команда. Мы должны помочь Софии. А я пойду позвоню ей.

Мацей вышел в другую комнату, взял в правую руку свой телефон и набрал свою сестру.

— Соня? Это ты? Как ты себя чувствуешь?

В трубке послышался тихий Софии:

— Мацей, я так рада, что ты позвонил.

Её голос был слабым, но в нём слышалась какая-то странная лёгкость, которая успокаивала Мацея. Он, невольно сжимая трубку, снова спросил:

— Соня, как ты?

В его голосе звучали нотки паники, неуверенности и одновременно – бесконечная забота о сестре.

София тихо вздохнула.

— Мацей, всё хорошо, я благодарю тебя, за то, что ты переживаешь. Почему ты не отвечал?

— Не было сил. Не переживай.

Мацей чувствовал, что она сдерживает слёзы, и это ещё больше усиливало его беспокойство.

— Соня. — прошептал Мацей, голос его задрожал. — Я очень силно переживал…

Он не смог закончить фразу. Слёзы подступили к глазам, он чувствовал себя совершенно беспомощным, виноватым перед сестрой.

— Мацей, — прервала его София, её голос стал более уверенным. — Прости, пожалуйста, что я ничего тебе не рассказала о Фёдоре. Я боялась твоей реакции. Я знаю, что ты всегда меня защищал, и я, глупая, решила, что ты не поймёшь. Не одобришь.

В её голосе слышалась горечь раскаяния, и Мацей понял, что ей действительно стыдно. Он глубоко вздохнул, стараясь успокоиться.

— Сонь, — сказал он мягко, стараясь говорить спокойно. — Я тоже виноват. Я в больнице вёл себя грубо. Извини. Я так переживал, так боялся, что не мог себя контролировать. Я был так напуган, что даже говорить нормально не мог.

Он представил себе её бледное лицо, видел её испуганные глаза. Он чувствовал себя ужасно, как будто это он был виноват в случившемся, а не какой-то неизвестный преступник.

— Я всё понимаю, Мацей, — тихо сказала София. — Ты просто очень переживаешь за меня. И я тебе очень благодарна за это. За всё, что ты для меня делаешь. За всё, что ты сделал для меня за эти годы.

Её слова были полны тепла и нежности, и Мацей почувствовал, как его сердце смягчается. Он представил себе, как она лежит в больничной палате, одна, и всё его желание её защитить, уберечь от всяких бед усилилось стократно.

— Соня, — прошептал он, его голос дрогнул от эмоций. — Я не держу на тебя зла, прощаю тебя. За всё.

— Спасибо, Мацей.

В голосе Софии слышалась искренняя благодарность. Её голос стал чуть сильнее, увереннее.

— Мне очень нужен твой голос, твое тепло сейчас. Ты прости меня за всё, правда?

— Простил, Соня. Простил, — Мацей прошептал это с нежностью, чувствуя облегчение.

В тишине снова зазвучало её дыхание, какое-то спокойное, размеренное, умиротворяющее.

— Мне сказали, что в понедельник меня выпишут.

Эта новость словно луч света прорвала тучи тревоги, окутавшие Мацея.

— В понедельник? Прекрасно! Я буду ждать тебя дома. Мы всё обсудим. Всё, что произошло.

— Хорошо, Мацей. Я очень соскучилась.

— Я тоже, Соня, — ответил Мацей, его голос срывался от эмоций. — Очень сильно.

Они ещё некоторое время говорили о пустяках, о том, как прошёл день, о погоде, о чем угодно, лишь бы продлить этот разговор, удержать эту хрупкую связь, этот островок спокойствия посреди бушующего океана тревоги и страха. Потом София попрощалась, её голос был немного усталым, но в нём чувствовалось облегчение, и Мацей, отключив телефон, почувствовал, как с плеч сваливается тяжелый груз беспокойства. Он знал, что всё будет хорошо. Они вместе. И они преодолеют всё.

Мацей положил трубку и посмотрел на висящее на стене распятие. От услышанного от Софии ему стало гораздо легче. Он подошёл к кресту и, глядя на него, перекрестился, произнеся по латыни:

— Gloria Patri, et F;lio, et Spir;tui Sancto. Sicut erat in princ;pio, et nunc, et semper, et in saecula saeculorum. Amen.



Глава III. Камо грядеши?

Открой очи мои, и увижу чудеса закона Твоего (Пс. 118:18)

Утро воскресенья расправилось над городом, как тёплое одеяло, укрывающее всё вокруг. Солнечные лучи, играя на крышах домов, пробуждали улицы от ночного оцепенения. Мацей, казалось, встал раньше всех, когда мир ещё только начинал дышать. Потянувшись, он сел на краю кровати, почувствовав, как утреннее солнце нежно касается его лица, как будто приглашая на новую встречу с жизнью. Он не завтракал, хотя в животе чувствовался лёгкий голод после долгой ночи — сегодня у него были более важные дела.

После быстрой умывки, когда он смахнул с лица остатки сна и ощутил прохладу свежей воды, Мацей направился в местный костёл. Церковь Святейшего Сердца Иисуса в Лодзи, так называется это место, возвышалась на углу улицы, как величественный страж, защищающий город от невзгод. Старые деревья, ветви которых ветер аккуратно шевелил, создавали вокруг неё атмосферу трепета и свершения, будто сосуществование природы и веры было священным союзом.

Когда он вошёл внутрь костёла, его окутала прохлада, словно мраморные стены пригревали его доносящимися из глубин веками хранящимися покоем и умиротворением. Запах ладана и восковых свечей заполнил воздух, обволакивая его, как тёплый, но в то же время осеняющий покров. Он выбрал место на простой деревянной скамье недалеко от алтаря, где подсвеченные лучами света витражи, расцвеченные яркими цветами, казались порталами в иной мир. Кресты, статуи и иконы были занавешены большими пурпурными покрывалами — не спроста. Именно в это воскресенье, за неделю до Вербного, в католической церкви начинается особый период подготовки к Пасхе, и один из знаков его — закрытые изображения в церквях.

Служба началась ровно в десять утра, и ксёндз, с доброй улыбкой на губах, начал свою проповедь о милосердии и прощении. Его голос, втаскивающий в себя каждое слово, казался окутанным нежностью и мудростью, которая исходит только из глубокого понимания человеческой души. Мацей слушал его внимательно, стараясь зацепиться за те обрывки надежды, что протягивал священник. У него было много мыслей, полных гнева и горечи после нападения на Софию — его сестру, его душу, его надежду. Каждый раз, когда он думал о её страданиях, его сердце разрывалось на части, и он понимал, что мир, в который он верил, под угрозой разорения.

Во время мессы Мацей молился с упорством, почти отчаянием, за здоровье сестры. Он просил справедливости, умоляя Бога о покое и смирении, чтобы всё плохое осталось позади, как пережитая буря. Он закрывал глаза, представляя светлое будущее, где всё будет хорошо.

Когда служба завершилась, и последняя нота хора и органа утихла, Мацей остановился у церковного подсвечника. Молодой человек достал из кармана свечку, немного подумал, посмотрел на неё и зажёг её с особым намерением, пламя тихо танцевало, словно отзываясь на его просьбы, и он почувствовал лёгкость на душе, как будто бремя, давившее на его сердце, немного облегчалось. Выйдя из храма, он закрыл за собой дверь, и солнечный свет вновь окутал его. Он попытался сделать шаг вперёд, не забывая о прошлом, но принимая его как часть себя, готовый к новым свершениям, умиротворённый и полон надежды.

Вернувшись домой, Мацей решил связаться с Петром. Он открыл ноутбук и включил видеосвязь. Экран загорелся, показывая лицо друга. Пётр сидел в своей комнате в общежитии — с зелёными стенами и старинной ветхой мебелью позади. Он выглядел  сосредоточенным.

— Привет, Мацей! — поприветствовал его Пётр. — Как дела? Как прошло утро?

— Всё нормально, — ответил Мацей. — Был на мессе. А ты как? Как продвигается твоё расследование?

— Ничего интересного пока, но в процессе.

Они продолжали беседовать ещё некоторое время, обсуждая детали импровизированного расследования и планы на ближайшее будущее.

После разговора с Петром Мацей почувствовал усталость. Он решил приготовить себе обед — простой салат и бутерброды. Пока еда готовилась, он подумал о том, как изменилась его жизнь после нападения на Софию. Раньше он мог позволить себе расслабиться, погулять с друзьями или посмотреть фильм. Теперь же его мысли постоянно возвращались к сестре и её безопасности.

Думая о сестре, он, дождавшись вечера, решил ей позвонить. Он набрал номер, мысленно надеясь, что сестра ответит, и услышав её голос, ощутил волну облегчения.

— Алло, София? Как у тебя дела? — голос Мацея прозвучал тепло и немного обеспокоенно.

София взяла трубку, лежащую рядом с кроватью.

Её голос звучал мягко, но слегка утомлённо.

— Ой, Мацей, здравствуй! У меня всё хорошо, спасибо. Только вот голова немного болит, но врачи сказали, что это нормально.

Мацей моментально напрягся, услышав слова о боли. Он вскочил с дивана и начал ходить по комнате, сжимая телефонную трубку.

— Голова болит? Может, тебе какие-нибудь таблетки нужны? Я могу привезти.

София успокоительно засмеялась, её взгляд упал на аккуратную стопку лекарств на прикроватной тумбочке.

— Нет-нет, у меня здесь всё есть. Врачи заботятся отлично. Просто хочу поскорее вернуться домой.

Мацей присел обратно на диван, слегка расслабившись. Он посмотрел в окно, за которым виднелось вечернее небо, окрашенное мягкими оттенками синего и фиолетового.

— Понятно. А как вообще самочувствие? Не слишком тяжело?

София переключила взгляд на книжку, лежащую у неё на коленях. Свет ночника падал на страницы, создавая уютную атмосферу.

— Нормально, терпимо. Конечно, хочется быстрее поправиться и вернуться к обычной жизни. Но знаешь, я стараюсь не думать об этом слишком много. Читаю книги, смотрю фильмы… Время проходит быстрее, чем кажется.

Мацей заметил, как солнечные лучи играют на стенах комнаты, создавая причудливые узоры. Он попытался представить, как проводит время София в больничной палате.

— Это здорово. А что читаешь? Или смотришь?

София отложила книгу в сторону, взглянув на обложку.

— Сейчас читаю роман Харуки Мураками "Норвежский лес". Очень душевная книга, заставляет задуматься о многом. А смотрю сериалы про путешествия — отвлекает от больничной рутины.

Мацей задумчиво потер подбородок, представляя себе образы, которые описывает Мураками.

— О, классный выбор! Мураками — отличный писатель. А сериалы про путешествия — отличная идея. Может, я тоже посмотрю что-то подобное. Кстати, как у тебя с едой? Нравится больничная кухня?

София рассмеялась, глядя на тарелку с недоеденной едой, стоящую на столе.

— Ха-ха, ну, скажем так, не ресторан, конечно. Но вполне съедобно. Зато фрукты и йогурты вкусные.

— Рад слышать. Если что-то понадобится, дай знать. Я всегда могу привезти что-то вкусненькое.

— Спасибо, Мацей. Ты такой заботливый. Но честно говоря, мне больше всего не хватает тебя.

Мацей опустил голову, осознавая, как сильно он сам скучает по сестре.

— Понял тебя. Я тоже скучаю. Но зато скоро ты вернёшься домой, и мы будем проводить больше времени вместе.

София посмотрела в окно, за которым темнело небо, мечтая о возвращении домой.

— Ура! Теперь у меня есть ещё один повод поскорее поправиться.

Мацей ощутил тёплое чувство радости и надежды.

— Вот и отлично. Ну, сестренка, я не буду долго тебя задерживать. Отдыхай, читай, смотри фильмы. А я завтра опять приеду тебя навестить.

София почувствовала волну благодарности к брату.

— Жду с нетерпением! До встречи, Мацей.

Мацей аккуратно положил трубку на базу, чувствуя облегчение и благодарность за возможность поговорить с сестрой. Он встал с дивана и подошёл к окну, глядя на улицу, где уже зажигались фонари. В голове крутились мысли о завтрашнем визите и планах на будущее.

Поев, Мацей устроился на диване перед телевизором. Он включил канал с сериалами и начал смотреть какой-то детектив. История казалась интересной, но мысли снова и снова возвращались к Софии. Он вспоминал, как они проводили время вместе раньше, как шутили и смеялись. Теперь всё это казалось таким далёким, хотя прошло всего два дня разлуки.

Телевизор продолжал работать, а Мацей постепенно погружался в сон. Шум дождя за окном и монотонный голос диктора убаюкивали его. Последнее, что он помнил перед сном, — это ощущение тепла и покоя, которое пришло к нему после беседы с Петром и молитвы в костёле.

Солнечный луч, пробившись сквозь щель в шторах, коснулся лица Мацея. Он медленно открыл глаза, чувствуя себя разбитым, словно после долгого и изнурительного путешествия. Он прислушался. Из кухни доносились приглушённые звуки: шелест пакета, чавканье, тихий стук чего-то о керамику.

Мацей приподнялся, чувствуя, как по телу разливается приятная теплота. Что-то изменилось. Воздух был чистым, наполненным недавним запахом кофе и чего-то сладкого. В комнате царила тишина, наполненная ожиданием чего-то хорошего.

Он осторожно встал с постели, ноги ещё немного ватные, и направился к кухне. И вот тогда он увидел её.

София стояла у стола, спиной к нему, в лёгком, голубом халате. Её волосы, обычно распущенные, были собранны в тугой хвост, были распущены, обрамляя лицо. Она выглядела хрупкой, бледной, но глаза её сияли необыкновенной радостью, жизненной силой, которая развеяла остатки кошмара последних суток. На левом предплечье красовалась аккуратная повязка.

Мацей застыл на пороге, не в силах произнести ни слова. Его сердце забилось сильнее, в груди разлилось тёплое чувство, смешанное со счастьем, недоверием и невероятным облегчением.

София обернулась, её взгляд встретился с его взглядом. На её лице расплылась широкая улыбка.

— Доброе утро, спящий, — сказала она тихо, её голос был хрипловатым от сна и переживаний, но полный радости. — Меня выписали рано утром. Решила тебя не будить. Доехала на такси.

Мацей молча подошёл к ней, руки сами собой потянулись к её лицу. Он осторожно прикоснулся к её щеке, проверяя, не приснилось ли ему всё это.

— Соня, — прошептал он, голос его сдавлен от нахлынувших эмоций. — Ты, ты дома.

София обняла его крепко, зарывшись лицом в его плечо.

— Да, Мацей. Я дома.

Они стояли так некоторое время, обнимаясь, чувствуя тепло друг друга, постепенно возвращаясь к реальности.

Потом они сели за стол. София рассказала о том, что произошло в больнице, о врачах, о процедурах. Она говорила спокойно, подробно, рассказывая о своих ощущениях, о страхе, о надежде. Мацей слушал, внимательно, задавая вопросы, стараясь уловить каждую деталь.

— Слушай, — сказал он. — Мне снился сон. Мне снилась виноградная лоза. Большая, красивая, с тремя толстыми ветвями. На ней росли гроздья винограда, яркие, спелые. Я сорвал несколько гроздьев, выжал ягоды в большую чашу, и подал эту чашу в руку Папе Римскому.

София рассмеялась, её смех был звонким, радостным.

— Мацей, ты что, на ночь ужасы читаешь? Надо меньше фантазировать, особенно перед сном. Ты бы лучше отдохнул как следует. Я запрещу тебе читать твою мрачную литературу эзотерическую, — София была решительна, — и Пете запрещу тебе приносить эти книжки! А то подсадил тебя на какую-то мистику, потом ищи тебя непонятно где.

Мацей улыбнулся. Действительно, сон был странным.

Внезапно в дверь позвонили. Мацей открыл, и на пороге появились Пётр и Мария.

Пётр с растрёпанными тёмными волосами, был одет в помятую футболку с изображением логотипа известного бренда, поверх которой была надета кофта на молнии, и выцветших джинсах. Его лицо выражало лёгкую рассеянность, характерную для человека, которому не хватает сна.

Мария, напротив, выглядела собранной и стильной. На ней было элегантное платье-футляр серого цвета, причёска идеально уложена. Она держала в руках тяжёлую сумку с учебниками. Её взгляд был серьёзным, заботливым.

— А мы всё знаем, — сказал Пётр. — София уже дома, да?

— Да! — отозвался звонкий голос Софии с кухни.

— Оказывается, моя сестра решила меня не будить, – сказал он, — и доехала на такси из больницы домой.

Мария, подойдя ближе, ласково обняла Софию, шепнув что-то на ухо. София бледно, но мило улыбнулась в ответ.

— А я сегодня на пары не пойду, — сказал Пётр, потягиваясь. — Там всё равно одна пара, и никто не будет отмечать присутствие. Тем боле в твоей группе вообще сегодня пар нет. А Мария – у неё с четырёх вечера занятия.

Мария подтвердила его слова:

— Да, у меня с четырёх.

Мацей улыбнулся, чувствуя, как волна спокойствия охватывает его. Он был окружен друзьями, семья была рядом. Ужас отступил, уступив место надежде и тёплому чувству защищённости. Жизнь продолжалась.

— Я тут похозяйничаю у вас чуть-чуть, вы ж не против, — сказал Пётр и полез в холодильник, — я из дома вылетел в 8 часов, даже не завтракал, мотаюсь, как будто с писаной торбой.

— Конечно не против, — сказал Мацей.

— Мацей, а ты вообще ел что-нибудь, — заботливо спросила сестра.

— А я не помню… — ответил он задумчиво.

— Надо исправлять, — сказал Пётр и положил на стол кольцо из краковской колбасы, найденной в холодильнике Мацея и Софии.

— Ой, колбаса, — сказала Мария, — а хлеб есть?

— Там был в хлебнице, — сказал Мацей.

— Господи, какая гадость! — громко и удивлённо сказал Пётр, обнаружив в месте указанным своим другом кусок зелёного хлеба, — Что вы едите, хлеб дор-блю какой-то.
Пётр достал плесневелый хлеб и выбросил его в помойное ведро.

— Гадость страшная, — сказал он, закрыв дверцу шкафчика с ведром, — хлеба нет.

— Наверное это я выбросить забыл. — сказал Мацей.

Пётр взял ножик и сев за стол начал разрезать колбасу на аккуратные кружочки. За столом начали обсуждать всю ту же ситуацию с нападением в университете. Ребята долго говорили о личности этого странного мужчины.

Так же Мацей рассказал присутствующим свой сон, породив споры, Мария безапелляционно заявила, что сон с виноградами — это к деньгам, потому что её родная бабушка так говорила, когда ей приснилось, правда внезапный приход денег не происходил, а Пётр напряг свой третий глаз и сказал, что это всё к несчастиям и болезням, однако их прервал телефонный звонок Софии. Звонила Эльжбета, ребята слышали лишь слова Софии, вызвавшие у них озабоченность.

— Ало, да. Что? — говорила София. — Отпустили?.. Кого?.. А за что?.. Ах он негодяй?.. Как-как?.. Курвы!.. Что? Повтори?.. Отец Матеуш… Да, да!.. Мы здесь, у нас… Ты не это?.. Не приедешь спрашиваю?.. Поняла!.. Ну это, на связи!

— Что, что случилось! — спросил сначала Мацей, а затем и Мария с Петром у прекратившей разговор Софии.

— Его отпустили. — коротко ответила она.

— Кого? — спросила Мария.

— Того, кто меня порезал. — сказала София. — Эльжбета у одноклассницы своей узнала, она секретарём в нашем отделении полиции работает, его под залог отпустили, — София очень сильно расстроилась.

— Да что ж это творится, если они преступников отпускают?! — вскрикнул Мацей.

— Девочка моя, не плачь, он тебя не тронет, — сказала Мария и обняла Софию, Пётр погладил её по руке.

— Да нормально всё, я же дома, — сказала София, слегка всхлипывая от слёз. — в общем этот мужик, как мне сейчас она сказала, он преступник уже не раз сидевший. У него кличка Отец Матеуш, больше ничего не знает та девчонка…

Ребята вспомнили субботний разговор на этой же кухне. В воздухе повисло напряжение.

— Мне сосед по общаге говорил, — сказал Пётр и поправил очки, — что его кликуха тоже "Отец Матеуш". А вообще, Соня, мы тут уже два дня выясняем, кто это.

— Не мы, а ты, — сказала Мария.

— Не ты, а мы, — ответил Пётр. — Все вместе.  Мацей, принеси ноутбук.

Мацей принес свой ноутбук, старенький, немного поцарапанный, но верный спутник в его студенческой жизни. Он поставил его на стол, и Пётр, не теряя ни секунды, открыл крышку. На экране, вместо ожидаемых вкладок с поисковыми запросами, высветился яркий плакат фильма "Камо грядеши?".

Все в комнате изумлённо переглянулись. Мария, с её привычной сдержанностью, слегка приподняла бровь.

— Пётр, — сказала она, её голос был ровным, но в нём слышалась лёгкая ирония, — ты уверен, что всё делаешь правильно? Разве это поможет нам найти преступника? И вообще, это очень опасно, копаться в таких вещах. Может, лучше всё-таки дождаться полиции?

— Да ладно, Мария, пусть ищет, — сказал Мацей.

Пётр, проигнорировав замечание девушки, молниеносно свернул вкладку с фильмом и принялся лихорадочно нажимать клавиши, словно играя на невидимом музыкальном инструменте. На экране мелькали окна браузеров, открывались и закрывались вкладки, сыпались запросы. Его лицо, обычно расслабленное и немного насмешливое, стало серьёзным, сосредоточенным. Он работал с невероятной скоростью и эффективностью, словно заглядывал за завесу тайны.

Через некоторое время воздух в квартире Мацея был наполнен ароматом только что сваренного кофе и лёгким шлейфом тревоги. Ребята переместились в большую комнату. София, сидела на диване. Мария, безупречная в своём сером платье, внимательно наблюдала за происходящим, её взгляд был полон заботы и лёгкого беспокойства. Пётр был весь сосредоточен на ноутбуке, пока не был частью этого немого диалога, висевшего в воздухе.

Мацей, нервно теребя кружку с кофе, не выдержал. Он наклонился к Петру, его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём слышалась настойчивость.

— Пётр, — начал он, — ты уверен, что ничего больше не нашёл? Этот отец Матеуш… Что-нибудь ещё? Какая-нибудь мелочь, деталь… что угодно!

Пётр, увлечённый своим поиском, едва заметно поморщился. Его пальцы продолжали лихорадочно скользить по клавиатуре.

София, заметив напряжение на лицах Мацея и Петра, мягко вмешалась в разговор. Её голос был тихим, но в нём слышалась неподдельная благодарность.

— Ребята, — сказала она, её глаза заблестели, — спасибо вам огромное. За всё. За помощь, за поддержку… Я… я не знаю, что бы я делала без вас.

Её слова, простые и искренние, словно бальзам, успокоили Мацея. Он чувствовал себя виноватым за своё беспокойство, за свою настойчивость, за свою неспособность просто довериться процессу.

Мацей решил уйти из большой комнаты в свою, он слегка нервничал. На стене комнаты Мацея висела икона  — копия Остробрамской Божией Матери. Мацей перекрестился, начав читать внутри молитву "Радуйся, Мария". Дочитав, он услышал голос Петра.

— Есть, — сказал он, его голос был громким и полным уверенности. — Нашёл. Настоящее имя "Отца Матеуша" — Владислав Ковальский. И… смотрите.

Он открыл страницу в социальной сети Facebook. На фотографии улыбался тот самый отвратительный мужчина средних лет.

— А вот и он, — сказал Пётр, указывая на фотографию. — И посмотрите, кто у него в друзьях.

Он указал на список друзей на старой, заброшенной странице Владислава Ковальского. Среди них был молодой священник – ксёндз Кирилл из Александрув-Лодзинский.

— Он недавно к нам в город переехал, а фамилия у ксёндза Кирилла — Ковальский. — продолжил Пётр, его голос был полон неожиданного возбуждения. — Возможно, стоит поговорить с ним. Может, он что-нибудь знает. Только вот страница заброшенная, 10 лет не обновлялась. Да и сам этот ксёндз Кирилл какой-то ну прям ребёнок. У него тоже страница 10 лет заброшенная...

Фотография в профиле Facebook на странице "Кирилл Ковальский" была действительно пятнадцатилетнего ребёнка.

— А это точно они? — заинтересовался Мацей. Может это не твой ксёндз, а так, левый человек.

— Наш это, точно, наш, — ответил Пётр. — У нас город маленький, все друг друга знают. Ну что, может поговорить с ксёндзом Кириллом?

Мария вскочила с дивана, её лицо стало напряжённым, словно натянутая струна.

— Пётр, ты с ума сошёл? Мы не можем просто так вмешиваться! Что, если они заодно? Да и вообще, это всё очень и очень странно? Должна работать полиция! Это опасно!

Пётр вздохнул, его лицо стало мрачным.

— Полиция отпустила его, Мария! Они ничего не сделали! Этот человек на свободе, и он может снова напасть! Мы должны что-то делать! Мы сами должны попытаться его найти. Этот ксёндз Кирилл может быть ключом.

Мацей, заметив тревогу в глазах Марии, попытался смягчить ситуацию.

— Мария, права, — сказал он. — Надо действовать осторожно. Попробуем узнать что-то о ксёндзе Кирилле. Может быть, просто поговорить с ним. Без лишнего риска.

Пётр кивнул. Его взгляд был тверд, полон решимости. Он был готов на риск, на опасность, ради спасения Софии. Он понимал, что делает, зная, что рискует, но не мог сидеть сложа руки. Он увидел, как преступника отпустила полиция, и это стало для него решающим моментом. Он больше не мог ждать, он должен был действовать. И он действовал, ведомый своими инстинктами, своим чувством справедливости, своим желанием защитить своих друзей и сестру Мацея.

— Камо грядеши, Господи... — сказала София фразу из фильма, который вначале импровизированного расследования свернул Пётр. — Апостол Пётр, не иначе. Ещё и про ключи говорит.



Глава IV. Свежесть весеннего утра

Вразуми меня, и буду соблюдать закон Твой и хранить его всем сердцем (Пс. 118:34)

Весна врывалась в Лодзь с буйством красок и ароматов. Апрельское солнце, ещё не обжигающее, ласково грело кожу, пробуждая в душе чувство обновления и надежды. Воздух, наполненный запахом влажной земли и распускающихся почек, казался чистым, словно вымытым недавним дождём. Прошёл день, как София вернулась из больницы, и дом вновь наполнился её тихим шёпотом, её лёгким смехом, её присутствием – незаменимым и таким родным.

Мацей, наблюдая за сестрой, готовящей завтрак – лёгкий омлет и крепкий кофе, – чувствовал, как сжимается сердце от облегчения. Её рука, хоть и перебинтована, уже не выглядела такой хрупкой, а глаза – такими испуганными. София, будто бы ничего не случилось, шутила, напевала себе под нос какую-то мелодию, заставляя Мацея забыть об ужасе последних дней. Но всё же, некое напряжение присутствовало в воздухе, как невидимая паутина, сплетённая из пережитого страха и нерешённых вопросов.

Одно из этих напряжений висело в воздухе, как незаметный, но назойливый комар. Мацей заметил, что София часто болтает по телефону, и в ее голосе, когда она говорила с Фёдором, слышны были совсем другие нотки, чем когда она разговаривала с ним самим. В душе Мацея вновь просыпались вопросы: "Почему София не рассказывала ему о своих отношениях с Фёдором? Почему скрывала?" Но он пытался подавить эти вопросы, успокаивая себя тем фактом, что Фёдор, несмотря на свои "мажорские" замашки – он курил, к примеру, – всё же был весьма интеллигентным и воспитанным человеком.

Понедельник и вторник прошли в размеренном ритме обычных студенческих будней. Ничего особенного не произошло. Но Мацей, помня о случившемся, решил взять на себя ответственность за её безопасность. Он решил, хоть и не без сопротивления Софии, подвозить её на своём стареньком "Фиате" до университета, где они оба учились.

— Мацей, это не нужно, — ворчала София, садясь в машину. — Я прекрасно могу доехать сама. Ты и так весь день на ногах.

— Соня, — говорил он, мягко, но твердо, запуская двигатель, — лучше перебдеть, чем недобдеть. Понимаешь? Пока всё не уляжется…

София вздыхала, но спорить не стала. Она понимала, что брат делает это из самых лучших побуждений, что его беспокойство за неё сильнее её собственного желания.

В институтской столовой и на скучных потоковых лекциях Мацей и Пётр, сидя рядом, вели беседу о совершенно отвлечённых вещах: о новой рок-группе, о предстоящем экзамене по истории, о последней игре любимой футбольной команды.

Так, в просторном и слегка обветшалом лекционном зале университета, где стены украшали портреты известных политических деятелей, двое студентов — Мацей и Пётр — сидели на неудобных скамейках и слушали лекцию по политологии. Аудитория была наполнена монотонным голосом преподавателя, который с трудом удерживал внимание студентов.

Мацей, коренастый и смуглый юноша с живыми глазами, вздохнул и повернулся к Петру. Высокий и полноватый Пётр с чёрными волосами и в очках задумчиво посмотрел на друга. Его почерк, как всегда, был ужасным — когда он пытался записывать лекцию, буквы плясали на бумаге, словно не желая складываться в слова.

— Ты заметил, какая скучная сегодня лекция? — спросил Мацей, слегка наклонившись к Петру. — Я уже начал сомневаться, пригодится ли нам вообще всё это.

Пётр развёл руками и кивнул.

— Да, я тоже так считаю. У меня уже голова пухнет от всех этих умных слов и теорий. А ещё я так коряво пишу, что потом сам не могу разобрать, что там накалякал.

Мацей рассмеялся.

— Да, почерк у тебя — это что-то! Может, вообще не записывать, а потом вместе вспомним, что было?

Пётр задумчиво посмотрел на свои записи.

— Может быть и так. Но тогда я точно ничего не запомню. Ладно, давайте попробуем хотя бы понять, что сейчас говорит преподаватель.

Мацей пожал плечами.

— Ну ладно, давай попробуем, если тебе так спокойнее. Но я думаю, что большинство из этих вещей нам в жизни не пригодятся. Да и списать на экзамене — это не проблема, мы ж не в первый раз, четвёртый курс всё-таки. Ты диплом пишешь?

— Естественно, — иронически сказал Пётр. — Каждый день с утра до ночи, пять дипломов уже написал.

Немного послушав преподавателя и устав от череды малоизвестных фраз и ещё менее понятных определений неизвестных странных понятий, Пётр заскучал, повернулся к Мацею и сказал:

— Это невыносимо. Вся эта чушь такая же бесполезная, как и те самые психологические тесты от деканата, где вопросы по типу "С кем бы вы хотели дружить" с двумя вариантами ответа, где первый "С хорошими, добрыми, интересными людьми", а другой "С наркоманами, с алкашами, с курягами".

Матвей услышав это, усмехнулся и произнёс:

— За то такие тесты учат тебя, где и что нужно сказать, чтобы не получить по шапке.

Оба юноши продолжили слушать лекцию, но в их голосах чувствовалось лёгкое разочарование. Они были молоды и полны сомнений, но в то же время верили, что знания, которые они получают, могут пригодиться им в будущем.

В тот же день в университетской столовой на первом этаже, представлявшей собой огромный зал с множеством столиков, разговор ненадолго возвращался к ужасающему событию, к нападению на Софию.

— Как продвигается расследование? — спрашивал Мацей, стараясь говорить непринуждённо, отпивая кофе.

Пётр, перемешивая ложкой свою неаппетитную гречневую кашу, пожимал плечами.

— Ничего нового, — отвечал он, вздыхая. — Надо ехать в Александров-Лодзинский. Поговорить с этим ксёндзом Кириллом.

— И когда ты собираешься это сделать? — Мацей опустил ложку, чувствуя, как снова накатывает беспокойство. Эта неопределённость, это ожидание – это было хуже всего.

— В среду, то есть завтра — ответил Пётр. — Он будет служить мессу в костёле Святого Станислава. Я уже всё выяснил. Ты поедешь?

— Спрашиваешь ещё, конечно, — ответил Мацей и повернулся в сторону окна.

На улице расцветало всё больше цветов. Нежные фиолетовые крокусы уже отцвели, уступая место гордым жёлтым нарциссам, а на деревьях появились первые, нежные листочки, которые были похожи на зелёные искорки. Весна царила над всем, с её запахом сырой земли и свежести. Воздух был тёплым и влажным. Ветер проносился по улицам и паркам, заставляя деревья тихонько шелестеть листьями.

Апрельское солнце уже склонялось к закату, окрашивая небо в нежные розово-оранжевые тона. Мацей, вернувшись с пар, устало вздохнул, отпирая дверь своей квартиры. В воздухе витал аромат свежеиспечённого яблочного пирога – любимое лакомство Софии. Она сидела за столом, склонившись над учебником, волосы, собранные в хвост, чуть растрепались, а на лице играла лёгкая, мечтательная улыбка. Увидев Мацея, она подняла голову, её глаза засияли.

— Привет, — сказала она, её голос был тихим, но тёплым. — Пирог готов.

Мацей, стряхивая с себя усталость, улыбнулся и поблагодарил сестру за пирог.

Но спокойствие длилось недолго. Вскоре раздался звонок в дверь. На пороге стоял Фёдор, в джинсах и тёмной водолазке. В руках он держал небольшой, изящный предмет, упакованный в белую коробку с логотипом Apple.

— Привет, — сказал Фёдор, улыбаясь. — София, это тебе. Урвал по акции.

Он протянул Софии коробку. Она, с лёгким удивлением, но с нескрываемой радостью, раскрыла её. Внутри лежал новый айфон, блестящий, как драгоценный камень.

— Фёдор, это... это потрясающе! — воскликнула София, её глаза блестели от счастья. — Спасибо огромное!

Мацей наблюдал за ними, чувствуя, как в его груди что-то сжимается. Он пытался это чувство подавить, объяснить, отогнать, но в его душе зародилась звенящая, холодная зависть. Он не мог объяснить, почему, но ему стало не по себе от этой внезапной щедрости Фёдора. Этот новый айфон, этот сияющий предмет роскоши, казался ему символом чего-то недоступного, чего-то, что он никогда не сможет подарить сестре. Он снова вспомнил о том, как София скрывала свои отношения с Фёдором, и это чувство зависти лишь усилилось. Мацей попытался отогнать от себя эти неприятные мысли.

Вечер прошёл за чаепитием. За столом сидели Мацей, София и Фёдор. Атмосфера была непринуждённой, тёплой. София, сияющая от счастья, демонстрировала новые функции своего айфона. Фёдор с ней шутил, а Мацей, пытаясь совладать с собой, улыбался, стараясь выглядеть спокойным.

Наконец, Мацей решил сказать то, что его волновало.

— Завтра утром, — начал он, стараясь говорить спокойно, — я с Петром еду в Александрув-Лодзинский.

Он посмотрел на Софию, затем на Фёдора.

— Мы хотим поговорить с ксёндзом Кириллом.

Обратившись к Фёдору, он добавил тише:

— Мы тут кое-что интересное про отца Матеуша нарыли. Оказывается, его настоящее имя — Владислав Ковальский. Пётр нашёл его на старой странице в фейсбуке у ксендза Кирилла, местного священника из Александрова. Они друзья.

Фёдор, прищурив глаза, задумчиво кивнул.

— Это же интересно... Я, пожалуй, поеду с вами.

Мацей почувствовал, как его нервы напряглись. Он не хотел брать Фёдора с собой. Он чувствовал, что с Петром им будет лучше работать одному, без лишних глаз и ушей.

— Фёдор, — сказал он вежливо, но твёрдо, — думаю, лучше нам с Петром поехать вдвоём. Так будет эффективнее. Мы знаем, что делать, а лишний человек только мешать будет.

Фёдор, немного огорчившись, от того, что его назвали "лишним", но понимая Мацея, кивнул. Завтрашняя поездка в Александрув-Лодзинский, стремление узнать правду, и скрытая тревога – всё это заставляло Мацея чувствовать себя на грани нервного срыва. Ему нужна была встреча с ксёндзом Кириллом. Ему нужна была правда. И он сделает всё, чтобы получить её, даже если для этого ему придётся столкнуться с неожиданными трудностями и опасностями.

Когда Фёдор, распрощавшись с ребятами, ушёл, Мацей, которого внутри переполняли эмоции, которые тот пытался скрыть, решил завести разговор с сестрой.

— Мне кажется, Соня, что этот Фёдор делает тебе такие подарки. Вдруг он пользуется тобой и хочет тебя подкупить?

— Мацей, ты что? Ты не понимаешь! — София говорила с волнением и обидой в голосе. — Он не пытается меня подкупить. Ты что, больной?

Мацей на мгновение задумался, а затем воскликнул:

— Но ты же моя сестра! Я просто не хочу, чтобы ты делала что-то, о чём потом пожалеешь!

— Я понимаю твои чувства, но я уже взрослая и способна принимать собственные решения, — сказала София, стараясь говорить спокойно. — Если ты правда меня любишь и уважаешь, то должен принять, что мне пора устраивать свою личную жизнь. Я потому и не хотела тебе говорить так долго, потому что знала, что так будет.

Мацей всплеснул руками и воскликнул:

— Но я просто не могу смириться с мыслью, что кто-то рядом с тобой! Ты же знаешь, как я к этому отношусь!

— Да, я знаю, — ответила София мягко. — И я ценю твою заботу. Но я хочу, чтобы ты понял: я не ребёнок. Я способна разобраться в ситуации и принять взвешенное решение.

Мацей вздохнул и опустил голову. После паузы он произнёс:

— Прости меня, София. Я не хотел тебя обидеть. Ты права, я слишком опекаю тебя. Но я всё равно переживаю за тебя.

— Я знаю, брат, — сказала София. — И я благодарна тебе за это. Ты заменил мне родителя, когда я в этом нуждалась. Но я хочу, чтобы ты гордился мной и верил в мой выбор.

Мацей улыбнулся и кивнул.

— Хорошо, София. Я постараюсь.

В глубине души Мацей всё ещё чувствовал ревность, но он понимал, что должен принять выбор сестры. Он надеялся, что со временем это чувство утихнет. Он обнял Софию. В его сердце всегда будет место для неё, ведь она была его единственной сестрой, с которой они прошли через столько трудностей и радостей.

Апрельская среда встретила их прохладным утром. Небо, затянутое лёгкой дымкой, обещало переменчивую погоду. Солнце, ещё не успевшее набрать полную силу, пробивалось сквозь облака, бросая на землю длинные, призрачные тени. Воздух, напоенный ароматом влажной земли и молодой травы, был свежий и бодрящий.

Мацей, запустив двигатель своего старенького "Фиата", привычно вырулил со двора. Машина, хоть и видавшая виды, была для него верным другом, надёжным спутником в его студенческой жизни. Он отвёз Софию на пары, её лицо, хоть и немного бледное, светилось спокойствием и благодарностью, но слегка омрачённой из-за вчерашнего разговора о Фёдоре. Затем он подъехал к общежитию, где жил Пётр. Тот уже ждал его внизу, нервно курил и переминался с ноги на ногу. Увидев Мацея, он бросил недокуренную сигарету на асфальт, быстро подошёл к машине, бросил рюкзак на заднее сиденье и плюхнулся на пассажирское место.

— Привет, — сказал он, коротко кивнув. — Готов?

— Готов, — ответил Мацей, трогаясь с места. — Поехали.

Автомобиль, фыркнув, плавно влился в поток машин, спешащих по своим делам по улицам утренней Лодзи. Город постепенно просыпался, наполняясь звуками и красками нового дня.

Пока они ехали, Пётр, глядя в окно на проплывающие мимо дома, вдруг вспомнил тот день, когда София попала в больницу.

— Слушай, Мацей, — начал он, немного смущённо, — я вот что хотел спросить… Помнишь, ты тут молился, когда Соню того?

Мацей, сосредоточенный на дороге, кивнул.

— Да, — ответил он спокойно. — А что?

— Ну… — Пётр немного замялся, — я раньше не замечал за тобой такого, религиозного рвения, что ли?

Мацей слегка улыбнулся.

— Я начал серьёзно интересоваться религией четыре года назад, — сказал он, его голос был тихим, немного задумчивым. — Когда мои родители попали в аварию.

Пётр, услышав это, сочувственно посмотрел на Мацея. Он знал эту историю. Бартош и Барбара, родители Мацея и Софии, любили своих детей безмерно. Четыре года назад они поехали вместе с Софией в центр города за новой одеждой, и их автомобиль попал под колёса грузовика. София чудом выжила, но родители…

— Соня… — тихо произнёс Мацей, словно продолжая свои мысли. — Она тогда была с ними. Чудом осталась жива…

В машине повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гудением двигателя. Пётр, понимая всю глубину переживаний своего друга, решил сменить тему. Он, убеждённый материалист, всегда считал религию чем-то вроде сказки для взрослых.

— Знаешь, — сказал он, стараясь говорить спокойно, — я, конечно, понимаю, горе, всё такое, Но ты же взрослый человек, образование имеешь, без двух месяцев бакалавр географии, всё это – сказки. Бога нет. Его люди придумали, чтоб другие не делали то-то и то-то, не убивали, не крали, не насиловали...

Мацей, не отрывая взгляда от дороги, покачал головой.

— Я уверен, что Бог есть, — сказал он твёрдо. — И Он любит всех нас. Несмотря на все наши человеческие гадости. Он за нас родился от Девы Марии, был судим, умер на кресте и воскрес из мёртвых.

— И ты в это веришь?

— Верю.

— А почему тогда этот всемогущий Бог, который всех нас любит, допускает зло?

— Слушай, Пётр, — начал Мацей. — Почему Бог допускает зло? Это один из самых сложных, наверное, вопросов, который задавали все люди, и не только ты, а всё человечество рано или поздно к нему приходит. Некоторые богословы говорят, что зло — это выбор человека, и Бог не хочет его изменить. Потому что Бог дал нам свободу делать всё, что хотим, как дал нам своего Сына, чтобы мы Его распяли на кресте. Другие думают, что зло — это проверка веры и возможность показать свою любовь к Богу. Ещё можно сказать, что зло — это часть принятия добра. Без зла мы не сможем понять и оценить, что такое добро.

Пётр, слушая Мацея, молчал. Он не мог понять его веру, но в глубине души что-то ёкнуло. Он задумался. Может быть, в этом мире действительно есть что-то большее, чем просто материя?

— Вольтер говорил, — продолжил Мацей, — «Если Бога нет, его следовало бы выдумать».

Они ехали молча ещё некоторое время. Городская суета осталась позади, уступив место тихим улочкам пригорода. Вскоре показались крыши домов Александрув-Лодзинский.

— Мы почти приехали, — сказал Мацей, сворачивая на узкую улочку.

Костёл Святого Станислава возвышался над городом, словно каменный страж. Его стены, сложенные из красного кирпича, были покрыты мхом и лишайником, свидетельствуя о его почтенном возрасте. Высокий шпиль, устремлённый в небо, словно пытался дотянуться до самого Бога. Остроконечные арки окон, украшенные витражами, создавали внутри таинственный полумрак. Вокруг костёла раскинулся небольшой парк, где под сенью старых деревьев прятались скамейки, приглашая путников отдохнуть в тишине и покое.

Мацей припарковал машину у входа в костёл. Они вышли, и Пётр, оглядываясь по сторонам, вдруг заметил что-то необычное. По дороге, ведущей к костёлу, неспешно бежал… бобр.

— Ты видел? — удивлённо воскликнул Пётр, указывая на животное. — Бобр! Смотри, бобр!

— Ты что, бобров никогда не видел? — озадаченно спросил Мацей.

— Не, ну ты глянь, настоящий бобр... — с восхищением говорил Пётр, глядя то на бобра, то на Мацея.

Мацей, улыбнувшись, кивнул. Они переглянулись, и в их взглядах, помимо удивления, мелькнула тень лёгкой, ироничной улыбки. Это было неожиданно.

Мацей и Пётр, подойдя ближе, ощутили тихую торжественность этого места. В воздухе витал едва уловимый аромат церкви.

Они переступили порог костёла, и перед ними открылось просторное внутреннее пространство, наполненное мягким, приглушенным светом. Светлые стены, украшенные фресками с изображением библейских сцен, создавали ощущение лёгкости и воздушности. Высокие своды потолка, расписанные узорами, терялись где-то в вышине, вызывая чувство благоговения перед величием и бесконечностью. Над алтарём, покрытым сиреневой скатертью, возвышался большой, занавешенный пурпурной тканью крест.

За кафедрой стоял священник в фиолетовом литургическом облачении – молодой человек лет двадцати пяти, стройный, с яркими, огненно-рыжими волосами, которые бросались в глаза в полумраке костела. Его лицо, несмотря на его молодость, было подстать священнику.

— Он, это наш ксёндз Кирилл? – шёпотом спросил Мацей у Петра, кивнув на священника.

Пётр, прищурившись, вгляделся в лицо священника.

— Похоже, что он, — ответил он также шёпотом. – Рыжий… И похож.

Ксёндз Кирилл, читал проповедь. Его голос, чистый и звонкий, разносился по костёлу, проникая в самые глубины сердец немногочисленных прихожан, сидящих на деревянных скамьях. Он говорил о любви к врагам, о прощении, о милосердии: «Любите врагов ваших, — говорил он, — благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас».

Его слова, полные глубокого смысла, заставляли задуматься о вечных ценностях, о добре и зле, о смысле жизни. Мацей внимательно слушал, Пётр — лишь изредка, поглядывая на полупустые скамейки внутри католической церкви.

Когда месса закончилась, Мацей и Пётр подошли к ксёндзу Кириллу.

— Благослови вас Бог. Вы — ксёндз Кирилл? — спросил Мацей.

Священник, улыбнувшись, кивнул.

— Благослови Бог. Да, это я. Чем могу вам помочь? Ребята, если что, исповедь будет сегодня в шестнадцать часов.

— Мы… — начал Мацей, но в этот момент из рук ксёндза выскользнула бутылка с церковным вином. Мацей, реагируя мгновенно, ловко подхватил её на лету.

В этот миг перед его глазами промелькнул яркий образ из сна: виноградная лоза, гроздья спелого винограда, чаша с вином,  и он сам, подающий эту чашу в руки,  папы римского. Мацей, вздрогнув, протянул бутылку ксёндзу Кириллу.

— Вот, держите, — сказал он, стараясь говорить спокойно.

Ксёндз Кирилл, немного смущённый, взял бутылку.

— Спасибо, — сказал он, улыбаясь. — Вы очень ловкий.

Мацей, все еще находясь под впечатлением своего сна, кивнул.

— Мы хотели бы с вами поговорить, — сказал Пётр, вмешиваясь в разговор. — У нас к вам есть несколько вопросов.

Легкое смущение пробежало по лицу ксёндза Кирилла, когда Пётр упомянул о вопросах. Молодой священник, с его огненно-рыжими волосами и почти юношеской стройностью, выглядел немного растерянным. Он сжал в руках бутылку с церковным вином, которую Мацей только что спас от падения, и вопросительно посмотрел на ребят.

— Ксёндз Кирилл, — начал Мацей, стараясь говорить спокойно и уверенно, — вы знаете, кто такой Владислав Ковальский?

Имя, произнесенное Мацеем, словно удар грома, пронеслось по тишине костёла. Ксёндз Кирилл замер, его лицо исказилось гримасой недоумения. Он резко выпрямился, его взгляд стал жестким и непроницаемым.

— Я… я не понимаю, о чём вы говорите, — произнес он, его голос, прежде мягкий и мелодичный, теперь звучал холодно и отстраненно. — И, простите, но я не намерен отвечать на ваши вопросы. Я не знаю, кто вы такие, но вам не следует задавать мне подобные вещи.

Ксёндз Кирилл сделал знак креста, благословляя ребят, и, резко развернувшись, направился к ризнице, скрытой за алтарём. Его движения были быстрыми и решительными, словно он хотел как можно скорее уйти от этого неприятного разговора.

— Постойте! — окликнул его Мацей, отчаяние прозвучало в его голосе. — Ксёндз Кирилл, это очень важно! Владислав Ковальский – это человек, который напал на мою сестру...

Ксёндз Кирилл остановился, но не обернулся. Мацей, чувствуя, что это его последний шанс, продолжил, его голос дрожал от волнения:

— Три дня назад, во дворе Лодзинского университета… Он напал на неё, ударил ножом среди бела дня… 

Мацей запнулся, с трудом сдерживая подступающие слезы. Он быстро пересказал историю нападения на Софию, стараясь не упустить ни одной детали.

— Возможно, возможно, вы слышали об этом? – закончил он, с надеждой глядя на застывшую спину священника.

Ксёндз Кирилл медленно повернулся. На его лице отражалась борьба. Он вернулся к ребятам, его взгляд был серьёзным и сосредоточенным.

— Я действительно не знаю, кто вы, — повторил он, — и всё же, я думаю вам следует обратиться в полицию. Это их дело – расследовать подобные преступления.

— Полиция нам отказала, — с горечью произнес Мацей. — Они отпустили этого, — он хотел выругнуться, но вспомнил, что находится в церкви, — этого человека! И теперь наша единственная надежда – это вы.

— Мы нашли вас через список друзей в соцсетях, — добавил Пётр, — у вас с Владиславом Ковальским общая фамилия. Может быть, вы что-то знаете.

Ксёндз Кирилл молчал. Его лицо, прежде бледное и напряженное, теперь выражало глубокое сострадание. Он смотрел на ребят, и в его взгляде читалась борьба, словно он принимал какое-то важное решение.

— Ксёндз Кирилл, — прошептал Мацей, его голос дрожал от отчаяния, — умоляю вас… Скажите нам хоть что-нибудь… По зову христианского милосердия…

Тяжелое молчание повисло в воздухе, нарушаемое лишь тихим потрескиванием свечей у алтаря. Ксёндз Кирилл, словно борясь с внутренним конфликтом, стоял неподвижно, его взгляд был устремлен на большой, занавешенный крест. Наконец, он глубоко вздохнул и, повернувшись к ребятам, жестом пригласил их присесть на ближайшую скамью.

— Если то, что вы рассказали, правда… — начал он, его голос был тихим и немного отстраненным, — то, возможно, я смогу вам кое-что рассказать.

Он сел рядом с ними, его взгляд по-прежнему был устремлен на крест. В костёле не было ни души, и его слова, произнесенные тихо и отчетливо, разносились по пустому пространству, отражаясь от стен и сводов.

— Я знал этого человека раньше, — продолжил ксёндз Кирилл, — он тоже был ксёндзом. Когда-то.

Он замолчал, словно собираясь с мыслями, затем продолжил, его голос стал глубже, в нем появились нотки боли и печали.

— Но потом он снял с себя сан. Начал пить, продавать наркотики, завел себе жену. Жену бил, и бил очень сильно. У них родился ребёнок.

Ксёндз Кирилл снова замолчал, его глаза наполнились слезами. Он сжал руки в кулаки, словно пытаясь сдержать нахлынувшие эмоции.

— Своего ребенка он тоже бил, — с трудом произнес он, его голос дрожал. — А потом он до смерти забил свою жену…

Слезы покатились по щекам молодого священника. Он отвернулся, пытаясь скрыть свое горе, свою боль, свою беспомощность перед лицом человеческой жестокости.

— Ребенка… — продолжил он, немного успокоившись, — ребенка воспитала сестра погибшей матери. Где этот человек сейчас живет, я не знаю… и, честно говоря, не хочу знать.

Мацей и Пётр, потрясенные услышанным, молчали. История, рассказанная ксёндзом Кириллом, была ужасающей, леденящей душу.

— Может быть… — начал Пётр, — может быть, он не в себе? Неадекватный? Больной? Извращенец?

Ксёндз Кирилл покачал головой.

— Я не знаю, — ответил он тихо. — Но я уверен в одном, что вам не нужно в это лезть. Это может быть очень опасно.

Мацей, понимая всю серьезность ситуации, но не желая отступать, попросил:

— Ксёндз Кирилл, дайте нам свой номер телефона.

Ксёндз Кирилл, немного поколебавшись, продиктовал свой номер. Мацей записал его, затем рассказал о себе и Петре – что они студенты географического факультета Лодзинского университета, им по двадцать одному году. Рассказал и о Софии – своей восемнадцатилетней сестре, пострадавшей от рук отца Матеуша.

Услышав это, ксёндз Кирилл вновь проникся сочувствием.

— Я готов с вами встретиться, — сказал он, — но чуть позже. Мне нужно время, чтобы всё обдумать.

— Ксёндз Кирилл, — попросил Мацей, — пожалуйста, никому не рассказывайте об этом разговоре.

— Не волнуйтесь, — ответил священник, — я никому ничего не скажу.

Он благословил ребят, и они, попрощавшись, вышли из костёла. Свежесть весеннего утра, воздух, наполненный ароматами весны, казался особенно чистым и прозрачным после душного тёплого полумрака храма.

Сев в машину, Мацей и Пётр начали обсуждать услышанное.

— Странная история, — сказал Пётр, задумчиво глядя в окно. — Мне кажется, он нам чего-то не договорил.

— Да, — согласился Мацей, запуская двигатель, — однако, похоже, что это правда.

Он вырулил на дорогу, и "Фиат", фыркнув, покатил по направлению к Лодзи по весенним дышащим свежестью улицам. Повернувшись к Петру, Мацей сказал:

— Напиши Марии, пусть вечером придёт к нам, обсудим.

— А кому ещё? — уточнил Пётр. Может быть, Фёдору?

Матвей поколебался, услышав о нём, но сказал:

— Ладно, давай его тоже зови.



Глава V. Командная мама

Ужас овладевает мною при виде нечестивых, оставляющих закон Твой (Пс. 118:53)

Старенький "Фиат" Мацея, урча и покряхтывая, въехал во двор. Его бок отражал лучи апрельского солнца, которое уже потеряло дневной жар, но все еще согревало воздух. Деревья, пробуждающиеся от зимнего сна, тянули к небу ветви, ещё не покрытые молодой зеленью. В воздухе витал аромат влажной земли, свободной от снежного покрова.

Окна квартиры, распахнутые навстречу весеннему теплу, впускали в дом свежий воздух. В комнате, где солнечные лучи мягко освещали серые обои, царила уютная, домашняя атмосфера. На подоконнике стояла ваза с букетом, который Софии в больнице подарил Фёдор, в центре которого стояли пышные пионы, как взбитые сливки, нежно-розовые, вокруг них — воздушные веточки сакуры с розовыми бутонами, изящные веточки эвкалипта добавляли свежести и объёма. При свете весеннего солнца каждый цветок играл по-своему. Белоснежные фрезии переливаются, как хрустальные колокольчики, оранжевые герберы — как яркие маяки, пыльца на тычинках львиного зева искрилась, как золотая пыльца фей, а атласные лепестки роз глубокого бордового цвета впитывают солнечный свет и отдают его мягкими бликами. Нежные лепестки трепетали на ветру, проникающем сквозь приоткрытую форточку.

— Мы дома! — крикнул Мацей, входя в квартиру. Его голос, наполненный теплом и радостью, разнёсся по комнатам, отражаясь от стен и смешиваясь с пением птиц, доносившимся с улицы.

София, услышав их голоса, выбежала из своей комнаты. Её лицо, ещё немного бледное после недавних событий, осветилось радостной улыбкой. Глаза девушки сияли, отражая счастье и тепло, которые она чувствовала, находясь рядом с родными.

— Мацей! Пётр! — воскликнула она, бросившись к брату. Её объятия были крепкими и искренними, словно она хотела убедиться, что они действительно дома.

— Как съездили? — спросила она, отстранившись, но продолжая держать его за руку. В её голосе звучала смесь любопытства и тревоги, которую она старалась скрыть.

— Потом расскажем, — ответил Мацей, улыбаясь. Его глаза, уставшие, но полные надежды, смотрели на сестру с нежностью.

Пётр, к слову, спешно покинул квартиру, сославшись на своё неудержимое желание сходить в магазин за сигаретами.

София и Мацей сидели за кухонным столом. София, нервно постукивая пальцами по столу, спросила:

— Ну, рассказывай. Что узнали от ксёндза Кирилла?

Мацей, тяжело вздохнув, рассказал сестре всё, что услышал от священника.

София замерла, её глаза широко раскрылись, как у ребенка, впервые увидевшего что-то страшное.

— Кошмар какой-то, — прошептала она, когда Мацей закончил свой рассказ. — Надо же…

Она замолчала, её мысли метались, как птицы в клетке. Через мгновение она сказала:

— Надо Эльжбету позвать. Пусть тоже знает.

Мацей кивнул, и София достала телефон. Эльжбета ответила, её голос звучал слабо и хрипло:

— София, привет. Прости, но я не смогу прийти. Я простудилась и слегла с температурой.

София и Мацей переглянулись.

Вечером, когда солнце, окрасив небо в яркие оранжево-красные тона, начало медленно опускаться за горизонт, в квартире Мацея собрались друзья. За окном, в последних лучах заходящего солнца, переливались золотом кроны деревьев, а небо, словно холст художника, было расписано нежными оттенками розового, фиолетового и голубого. Апрельский вечер, тихий и прохладный, наполнял воздух ароматом сирени и влажной земли.

За кухонным столом сидели Мацей, София, Пётр, Мария и Фёдор. Мацей, глядя на Фёдора, испытывал смешанные чувства. Он всё еще не мог понять, откуда взялась эта неприязнь к сыну посла, и сам от себя был в шоке от такой необъяснимой антипатии.

— Ну что, — начал Пётр, отпивая глоток чая, — рассказываю, что мы узнали.

Он подробно, не упуская ни одной детали, пересказал историю, рассказанную им ксёндзом Кириллом.

— Кошмар! — воскликнула Мария, её голос дрожал от волнения. — Мы влезли непонятно куда!

— Мария, успокойся, — сказал Мацей, твёрдо и спокойно. — Я сам первый полез в это дело. Теперь нужно понять, что делать дальше.

— Мацей, ты хоть понимаешь, чем это может обернуться? — Мария вскочила с места, её глаза метали молнии.

— Мария, сядь и успокойся, — Мацей оставался невозмутимым. — Мы справимся с этим, я уверен.

— Справимся? Ты издеваешься? Мы не знаем, с кем имеем дело! Это может быть кто угодно, .какой угодно больной нелюдь.

— Мария, хватит! — Мацей повысил голос. — Я понимаю, что ты волнуешься, но это не поможет. Нам нужно действовать спокойно и рассудительно.

— Рассудительно? — обратилась к нему Мария. — Ты хоть понимаешь, что мы можем потерять всё? Нас зарежут, в конце концов!

Все присутствующие очень смутились, но никто не знал, как успокоить Марию.

— Мы не потеряем всё, если будем действовать разумно, ты о чём говоришь? — Мацей попытался успокоить её, но это только усугубило ситуацию.

— Разумно? Ты говоришь о разуме, когда мы уже по уши в этом болоте? — Мария не могла сдержать эмоций. — Он Софию резал посреди города? Думаешь, мы знаем его лучше?

— Мария, я понимаю твои страхи, — сказал Мацей, Мария отшатнулась. — Но мы не можем просто сидеть и ждать. Нам нужно действовать.

— Действовать? — Мария горько усмехнулась. — И как же? У нас нет ни плана, ни ресурсов. Мы просто лезем в пасть к чёрту!

Мария посмотрела на

— Мацей, ты хоть понимаешь, чем это может обернуться? — Мария вскочила с места, её глаза метали молнии. — Мы уже ввязались в это дело, и теперь не знаем, как выбраться!

— Мария, сядь и успокойся, — Мацей оставался невозмутимым. —

Мы справимся с этим, я уверен.

— Справимся? Ты издеваешься? Мы не знаем, с кем имеем дело! Это может быть кто угодно, .какой угодно больной нелюдь.

— Мария, хватит! — Мацей повысил голос. — Я понимаю, что ты волнуешься, но это не поможет. Нам нужно действовать спокойно и рассудительно.

— Рассудительно? — обратилась к нему Мария. — Ты хоть понимаешь, что мы можем потерять всё? Нас зарежут, в конце концов!

Все присутствующие очень смутились, но никто не знал, как успокоить Марию.

— Мы не потеряем всё, если будем действовать разумно, ты о чём говоришь? — Мацей попытался успокоить её, но это только усугубило ситуацию.

— Разумно? Ты говоришь о разуме, когда мы уже по уши в этом болоте? — Мария не могла сдержать эмоций. — Он Софию резал посреди города? Думаешь, мы знаем его лучше?

— Мария, я понимаю твои страхи, — сказал Мацей, Мария отшатнулась. — Но мы не можем просто сидеть и ждать. Нам нужно действовать.

— Действовать? — Мария горько усмехнулась. — И как же? У нас нет ни плана, ни ресурсов. Мы просто лезем в пасть к чёрту!

Мария посмотрела на

— Мацей, ты хоть понимаешь, чем это может обернуться? — Мария вскочила с места, её глаза метали молнии. — Мы уже ввязались в это дело, и теперь не знаем, как выбраться!

— Мария, сядь и успокойся, — Мацей оставался невозмутимым. — Мы справимся, я уверен. Нужно просто разработать план.

— Разработать план? Ты издеваешься? Мы не знаем, с кем имеем дело! Это может быть кто угодно, от обычных бандитов до...

— Мария, хватит! — Мацей повысил голос. — Я понимаю, что ты волнуешься, но это не поможет. Нам нужно действовать спокойно и рассудительно.

— Рассудительно? — Мария едва сдерживала слёзы. — Ты хоть понимаешь, что мы можем потерять всё?

— Мы не потеряем всё, если будем действовать разумно, — Мацей попытался успокоить её, но это только усугубило ситуацию.

— Разумно? Ты говоришь о разуме, когда мы уже по уши в этом болоте? — Мария не могла сдержать эмоций. — Ты хоть раз задумывался о последствиях?

— Мария, я понимаю твои страхи, — Мацей попытался подойти ближе, но она отшатнулась. — Но мы не можем просто сидеть и ждать. Нам нужно действовать.

— Действовать? — Мария горько усмехнулась. — И как же? У нас нет ни плана, ни ресурсов. Мы просто лезем в пасть к дьяволу!

— У нас есть я, — Мацей сказал это с такой уверенностью, что Мария на мгновение замолчала. — Я не позволю тебе и себе потерять всё. Мы справимся.

— Ты? — Мария посмотрела на него с недоверием. — Ты не можешь быть уверен в этом.

— Я уверен, — Мацей ответил твёрдо. — Потому что я не оставлю тебя. Мы вместе пройдём через это.

Мария посмотрела на него долгим взглядом, словно пытаясь прочитать его мысли. Наконец, она тяжело вздохнула и села обратно.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Давай попробуем разработать план. Но я хочу, чтобы ты знал: я иду на это только потому, что верю в тебя.

Мария посмотрела на всех присутствующим долгим взглядом, словно пытаясь прочитать его мысли. Наконец, она тяжело вздохнула и села обратно.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Давай попробуем разработать план. Но я хочу, чтобы ты знал: я иду на это только потому, что тебе доверяю.

Мария села на место, но её руки всё ещё дрожали. Она посмотрела на Петра, он был раздражён и выглядел так, будто хотел что-то сказать.

— Мария, ты всегда была слишком эмоциональной, — начал Пётр. — Это просто очередной твой приступ паники.

— Что ты несёшь? — Мария вскочила с места. — Я просто пытаюсь понять, во что мы ввязались!

— Ты не понимаешь, — Пётр говорил с насмешкой. — Это не просто какой-то бандитский разбор. Это гораздо серьёзнее.

— Серьёзнее? — Мария не могла поверить своим ушам. — Ты адекват?

— Я говорю правду, — Пётр посмотрел на Мацея.

— Что ты имеешь в виду? — Мария почувствовала, как её сердце сжалось.

— Всё это, — Пётр обвёл рукой комнату, — этот весь разговор из-за тебя. Ты не можешь просто так взять и решить, что мы справимся.

— Это не так, — Мария попыталась возразить, но голос её дрожал.

— Да, это так, — Пётр повысил голос. — Ты всегда была слабой и нерешительной. Ты не можешь принимать решения, не можешь нести ответственность.

— Ты не знаешь, о чём говоришь, — Мария почувствовала, как слёзы подступают к глазам.

— Конечно, не знаю, — Пётр усмехнулся. — Потому что ты никогда не позволяла мне узнать тебя настоящую.

— Пётр, прекрати, — Мацей решил вмешаться. — Ты не помогаешь в выяснении отношений, а только льёшь масло в огонь.

София отхлебнула чай из кружки и грустно обвела взглядом комнату.

— Нет, я помогаю, — Пётр продолжал говорить, не обращая внимания на Мацея. — Мария, ты должна понять, что ты делаешь. Ты хочешь помешать всему развиться, после того, как мы выяснили хоть что-то?.

— Я не мешаю, — Мария пыталась говорить спокойно, но её голос дрожал.

— Да, ты прячешься, — Пётр покачал головой. — Ты всегда была такой. Ты боишься ответственности, боишься принимать решения.

— Это неправда, — Мария чувствовала, как её сердце разрывается.

— Правда, — Пётр посмотрел на неё. — И ты это знаешь.

Мацей тяжело вздохнул и посмотрел на Марию. Его взгляд был полон понимания и сочувствия.

— Мария, он просто пытается тебя задеть, — сказал Мацей мягко. — Не обращай на него внимания.

— Я стараюсь, — Мария вытерла слёзы. — Но это трудно. Ты не знаешь, о чём говоришь, — воскликнула Мария, чувствуя, как внутри всё кипит от негодования. — Ты испортил мне жизнь своими насмешками и пренебрежением, когда мы встречались! Ты думаешь, я не вижу, как ты пытаешься принизить меня при каждом удобном случае?

— Что ты несёшь? — Пётр удивился её словам. — Я просто высказываю своё мнение. Ты всегда всё воспринимаешь слишком остро.

— Остро? — Мария повысила голос. — Ты думаешь, что твои слова — это просто слова? Ты не понимаешь, как сильно ты ранишь людей своими насмешками и грубостью!

— Хватит драматизировать, — ответил Пётр. — Ты всегда была склонна преувеличивать.

— Ты что, совсем страх потерял? — почти кричала Мария. — Своим поведением ты подвергаешь всех нас опасности! Ты ведёшь себя так, будто это игра, а не серьёзная ситуация, которая может стоить нам жизни!

— Ты перегибаешь палку, — сказал Пётр. — Я просто пытаюсь быть честным.

— Честным? — Мария всплеснула руками. — Ты ведёшь себя как козёл и гнида, когда критикуешь меня! Ты не помогаешь, а только усугубляешь ситуацию своими словами!

— Эй, вы двое, успокойтесь! — громко сказал Фёдор, его голос прозвучал как удар иерихонской трубы. — Что вы тут устроили? Мы не на базаре, чтобы устраивать такие скандалы.

Пётр и Мария замерли, удивлённые вмешательством Фёдора. Напряжённая атмосфера немного разрядилась.

— Фёдор прав, — сказал Мацей, пытаясь поддержать общее примирение. — Давайте все успокоимся и обсудим всё спокойно.

Мария и Пётр переглянулись. Оба осознали, что зашли слишком далеко в своих эмоциях.

— Хорошо, — первой сказала Мария, — я признаю, что перегнула палку. Я не хотела устраивать скандал.

— И я тоже, — ответил Пётр, — просто не понимаю, почему ты так остро реагируешь.

— Я просто чувствую себя ответственной. Такой себе командной мамой...

Фёдор кивнул.

— Давайте все выдохнем и попробуем снова, — предложил он.

Мария и Пётр встали, по принуждению Фёдора. Они посмотрели друг на друга, затем улыбнулись и пожали руки, символизируя примирение.

— Мир? — спросила Мария.

— Мир, — ответил Пётр.

Все вокруг вздохнули с облегчением.

— Я предлагаю, — вмешался Фёдор, его голос звучал уверенно и решительно, — связаться с этим отцом Матеушем. Самим. Через фейковую страницу. И написать общим друзьям в Фейсбуке.

Фёдор, был уверен в своих словах. Мацей и Мария посмотрели на него с неодобрением.

— Мы просто попробуем связаться с ним, — сказал Фёдор. — Узнаем, что он за человек. Если он настроен агрессивно, то оставим всё как есть. Но если нет, то попробуем наладить контакт. 

— Да, Фёдор прав, — София кивнула, поддерживая его.  — Я согласная.

Пётр также кивнул в знак согласия, в то время как Мария и Мацей всё ещё были в нерешительности. Мария спросила:

— Но если он поймёт, что это мы? — спросила Мария.— Что, если он решит отомстить? 

— Мы будем осторожны, — сказал Пётр.Создадим фейковую страницу и напишем через неё. Не будем раскрывать свои настоящие имена. 

— А что, если он просто проигнорирует нас? Что, если не захочет отвечать?  — Мацей задумался.

— Давайте, — предложила София, — попробуем. Если ничего не получится, то хотя бы будем знать, что сделали хоть что-то. 

После немного продолжившегося обсуждения Мацей, взвесив все “за” и “против”, принял решение.

— Хорошо, — сказал он. — Я сам создам фейковую страницу и напишу ему.

Все согласились. В этот момент пришло сообщение от ксёндза Кирилла. Он писал, что готов встретиться с Мацеем и Петром в субботу после обеда и предоставить им еще информацию про отца Матеуша.

Все присутствующие, кроме Марии, вздохнули с облегчением. Надежда на то, что удастся разобраться в этой запутанной истории, вновь ожила. Мария же, наоборот, чувствовала себя еще более напуганной и растерянной. Она не понимала, во что они влезли, и боялась того, что их ждет впереди.

— А как хоть выглядит этот ксёндз? — спросила Мария.

— Ксёндз Кирилл… — задумчиво произнес Мацей, обводя взглядом собравшихся за столом друзей. — Молодой, лет двадцать пять, не больше. Стройный, с яркими рыжими волосами…

— Да, — подтвердил Пётр, — и очень эмоциональный. Когда рассказывал про… про жену Владислава… у него слезы на глазах выступили.

— Может, он сам как-то пострадал от него? — предположила София, задумчиво теребя край скатерти. — Раз так эмоционально реагировал…

— А может… — Пётр запнулся, словно не решаясь озвучить свою мысль, — может, он его сын?

В комнате повисла тишина. Все переглянулись. Мысль, высказанная Петром, казалась невероятной, но кто знает?

— Если это правда… — сказала Мария, её голос дрожал, — то это многое объясняет… Его реакцию, его слезы…

— Но зачем он тогда стал священником? — спросила София. — После всего, что отец сделал…

— Кто его знает? — предположил Фёдор.

— В любом случае, — решительно сказал Мацей, — если ксёндз Кирилл действительно сын Владислава Ковальского, то нам нечего бояться. Он на нашей стороне.

Обсуждение продолжалось еще некоторое время. Каждый высказывал свои предположения, строил догадки, пытался найти объяснение странному поведению ксёндза Кирилла. За окном уже стемнело, апрельский вечер окутал город мягкой темнотой.

— Ну что, — сказал Пётр, поднимаясь из-за стола, — пора расходиться.

Друзья начали собираться. Обменявшись прощальными словами, они вышли из квартиры. В подъезде, когда все уже ушли, Мацей остановил Марию.

— Мария, — сказал он, его голос был серьёзным, — я хотел спросить… Почему вы с Петром расстались?

— Правда ли, что ты не знаешь? — Мария посмотрела на Мацея с нескрываемым удивлением. Ее брови слегка приподнялись, а на лице отразилось недоверие. В свете тусклой лампочки в подъезде её глаза, обычно сияющие весельем, казались темными и задумчивыми.

Мацей пожал плечами, непонимающе глядя на Марию.

— Не понимаю, о чем ты, — ответил он, слегка нахмурившись. — Да, Пётр иногда чудит, но в целом он хороший, умный парень.

— Я никому об этом не рассказывала, — тихо произнесла Мария, опустив взгляд. — Думала, ты в курсе. Вы же лучшие друзья, однокурсники.

— Клянусь, я ничего не знал, — заверил её Мацей, его голос звучал искренне. — Расскажи, что с ним не так?

Мария колебалась.

— Обещай, что никому не расскажешь, — попросила она, глядя Мацею прямо в глаза.

Мацей нехотя кивнул.

— Даю слово, — сказал он.

— Однажды ночью — начала Мария, озираясь по подъезду, не подслушивает ли кто, — я видела, как он со своими друзьями из общежития курил марихуану. Во дворе. Было около трёх часов ночи.

— Что?! — Мацей был потрясен. — Правда? А ты что делала на улице в три часа ночи?

Мария слегка покраснела, но ответила прямо:

— Неважно, что я делала. Это правда. Я видела всё своими глазами. После этого я предложила ему остаться друзьями. Я не могу встречаться с тем, кто курит травку.

— Я должен поговорить с ним, — сказал Мацей, решительно сжав кулаки.

— Ты дал мне слово! — напомнила Мария.

Мацей задумался.

— Я поговорю с ним, — сказал он после недолгой паузы, — но не скажу, откуда я знаю. Сошлюсь на слухи.

Мария пожала плечами.

— Делай, как знаешь, — ответила она и, попрощавшись, вышла из подъезда.

Прошло несколько часов. Мацей, сидя за столом в своей комнате, открыл мессенджер на своём телефоне и написал Петру Крживде.

«Слушай, — начал он, — я давно хотел спросить. Ты как-то странно себя ведёшь в последнее время. Не употребляешь ли ты чего запрещенного?»

Пётр не отвечал. Мацей написал ещё раз:

«Пётр, я серьёзно. Если что-то не так, расскажи. Мы же друзья».

Снова тишина. Мацей, чувствуя нарастающее беспокойство, написал в третий раз:

«Пётр, ответь, пожалуйста. Я волнуюсь за тебя».

Наконец, пришло сообщение от Петра:

«Мацей, прости. Да, было дело. Зимой курил травку пару раз. Но я бросил. Честно. И больше никогда не начну».

«Правда?», — написал Мацей.

«Даю слово», — ответил Пётр.

«Поживём — увидим», — написал Мацей, чувствуя, что до конца не верит словам друга. Несмотря на поздний час, в его голове роились мысли. Он думал о Софии, о странном ксёндзе Кирилле, о Владиславе Ковальском, о Петре… Апрельская ночь за окном казалась темной и тревожной. Мацей встал и подошёл к висящей в его комнате Остробрамской иконе и перекрестился, читая молитву "Отче наш".



Глава VI. Ветер меняет направление

Закон уст Твоих для меня лучше тысяч золота и серебра (Пс. 118:72)

Апрельское утро в этот четверг выдалось пасмурным и хмурым. Небо, затянутое серыми тучами, словно давило на город всей своей тяжестью, предвещая скорый дождь. И вот, он пошёл, прибивая весеннюю пыль к асфальту.

В окнах университета, отражаясь в мокрых стеклах, виднелись серые силуэты зданий. Они казались застывшими, под медленно стекающими по окнам каплям дождя. Ветер, пронизывающий до костей, нашептывал будто что-то тревожное, и его шёпот сливался с шорохом прошлогодних неубранных листьев под ногами.

Мацей и Пётр сидели в серой аудитории с выключенным светом на потоковой лекции по геоморфологии, но их мысли были далеки от ледниковых форм рельефа и эрозионных процессов. Они тихо переговаривались, склонившись друг к другу.

— Заметил, что ветер сегодня меняет направление? — обратился Мацей к Петру.

— Чего? — недоумевал Пётр.

— Ну, до сегодняшнего утра ветер дул с Запада, а сегодня с Севера с Балтийского моря, потому и холодно.

— Да ну тебя, — буркнул Пётр. — Я тут о другом говорю. Я все-таки думаю, что нужно создать фейковую страницу и написать отцу Матеушу, — настаивал Пётр, — или его друзьям. Кто-нибудь да ответит. Ну, как ты и говорил.

— Я не могу так нагло врать, — возражал Мацей, нервно теребя ручку. — Придумывать какую-то легенду, вытягивать информацию…

— Ладно, — вздохнул Пётр, — тогда я сам это сделаю.

— Ты что, врушка? — удивился Мацей, подняв брови.

— Ну, знаешь, иногда честность не приносит пользы, — Пётр пожал плечами. — Иногда нужно быть хитрым. Да и вообще, это ты предложил сделать вчера.

— Но ведь это нечестно, и, тем более, это говорил не я, а Фёдор, — повторил Мацей, всё ещё сомневаясь. — Что, если кто-то узнает?

— Да никто не узнает, — отмахнулся Пётр. — Мы просто создадим фейковую страницу, напишем ему и всё. Никто не будет проверять подлинность даже фотки. Их можно при желании сгенерировать.

Мацей задумался. Он понимал, что Пётр прав, но всё равно чувствовал себя не в своей тарелке.

— А если отец Матеуш что-то заподозрит? — спросил он, наконец. — Что тогда?

— Не заподозрит, — уверенно сказал Пётр. — Мы будем вести себя естественно. Просто начнём с какого-нибудь нейтрального вопроса. Типа привет, видели тебя.

— Ладно, — наконец согласился Мацей, вздохнув. — Давай попробуем.

— Конечно, — кивнул Пётр. — Главное, чтобы это помогло нам найти нужную информацию.

После пары они отправились в университетскую столовую, которая в этот хмурый апрельский день была местом, где обыденность контрастировала с настроением улицы. Большие окна пропускали тусклый свет, создавая сумрачные блики на столах и стенах. Пары обедающих были погружены в свои мысли, возможно, размышляли о предстоящих экзаменах или научных проектах. В воздухе витал аромат свежеприготовленной еды, который смешивался с запахом хлорки, используемой для уборки, создавая своеобразный и не всегда приятный микс. Пока Мацей стоял в очереди, набирая еду для них обоих, Пётр, листая новости на телефоне, наткнулся на весьма интересную новость.

— Смотри, — сказал он, когда Мацей вернулся к столу, — нашёл кое-что.

Пётр показал Мацею статью из местной газеты «Александровский вестник». Заметка, датированная пятнадцатью годами ранее, рассказывала о трагическом происшествии в Александров-Лодзинском. Бывший ксёндз убил свою жену. Имени преступника в статье не называлось, но отмечалось, что их ребенку на тот момент было десять лет.

Мацей внимательно читал статью, его лицо становилось всё более серьёзным.

— Помнишь, сколько лет ксёндзу Кириллу на странице в Фейсбуке? — спросил Пётр, глядя на Мацея. — Двадцать пять. Даты сходятся.

— Получается, это косвенно подтверждает нашу теорию, — задумчиво произнес Мацей. — Ксёндз Кирилл – сын отца Матеуша.

Пётр кивнул. Мацей задумчиво потёр подбородок.

— Нам нужно проверить, нет ли другой информации о семье отца Матеуша в других источниках. Пётр, проверишь?

Пётр отвлёкся от еды, достал из рюкзака ноутбук и начал искать информацию в интернете.

— Давай посмотрим снова на его страницу в Фейсбуке, — предложил он. — Может быть, там есть упоминания о семье... Смотри, — указал он на фотографию, — здесь он с женой и ребёнком. И он тоже рыжий. Погоди, зачем мы смотрим то, что уже и так видели. Поищи там, кому можно написать, и продумай, как.

Пётр внимательно выслушал Мацея.

— И почему его называют отцом Матеушем? — спросил Мацей. — Отец – понятно, ксёндзом был но Матеуш? Это же не его имя?

— А может это в честь тебя? — сказал Пётр и засмеялся.

— Нужно спросить у самого ксёндза Кирилла, — ответил Мацей. — Хотя… — он задумался. — А не возникнут ли у него проблемы из-за того, что мы так много расспрашиваем о его отце? Если он правда его отец

В этот момент в столовую вошел Фёдор. Увидев Мацея и Петра, он направился к их столу.

— Привет, ребята, — поздоровался он, улыбаясь.

— Привет, — ответили Мацей, хоть и нехотя, и Пётр. Мацея постоянно катало на эмоциональных качелях, диапазон его отношения к Фёдору менялся от нейтрального до враждебного.

Фёдор взял себе еду и, устроившись поудобнее на скамейке, присоединился к разговору Петра и Мацея. Они обсуждали новости университета, предстоящую сессию и свои научные работы. Пётр внимательно слушал, его глаза горели интересом. Он был увлечён учёбой и всегда стремился быть в курсе всех событий. Мацей же слушал отстранённо, словно его мысли были далеко.

Фёдор, который учился на кафедре полонистики, начал рассказывать о своих занятиях. Он изучал польский язык, литературу, культуру и историю Польши. Пётр, которому хоть и не нравилось учится, слушал его с неподдельным интересом .

— Фёдор, ты сегодня чего-то такой воодушевлённый после пар — воскликнул Пётр.

— Конечно, — улыбнулся Фёдор. — Мне нравится Польша.

Мацей сидел рядом, слушая с едва заметным выражением лица. Его взгляд был направлен куда-то вдаль, словно он размышлял о чём-то своём. Фёдор заметил это и спросил, всё ли в порядке. Мацей кивнул, но не проявил особого интереса к рассказу.

— Ты сегодня какой-то задумчивый, Мацей, — заметил Фёдор. — Что-то случилось?

Мацей пожал плечами.

— Да так, не важно, — Мацей улыбнулся, но его взгляд оставался отстранённым.

Фёдор решил не говорить ничего Мацею, заметив, что он не в духе, и продолжил диалог с Петром.

— Кстати, Пётр, — сказал Фёдор, — а вы дипломы пишете?

— Конечно, а вы? — ответил Пётр.

— Мы в России писали дипломную работу в конце бакалавриата, а вы же оба на географии учитесь, да?

— Да, — ответил Пётр и взмахнул руками. — Нам вот в июне сдавать этот диплом уже. У меня есть только титульный лист.

Матвей слегка усмехнулся.

— У меня написано целое введение, — сказал Мацей.

— А что у вас за темы? — спросил Фёдор.

— У меня тема: "Изменения климата региона Карпатских гор в XXI веке", — ответил ему Пётр, — а у Мацея что-то про ветра какие-то непонятный.

— Не что-то про ветра, — включился Мацей, — а "Влияние циркуляции воздушных масс на  сельское хозяйство в Республике Польша"

— Это, наверное, интересно! — сказал Фёдор и задумался. — А нам сказали выбрать тему магистерской диссертации. Я ещё не знаю, но выберу, наверное, что-то связанное с обзором культуры русской диаспоры в Польше.

Разговор ребят продолжился. Когда вся их еда была ими потреблена, Мацей заметил, что утренний дождь кончился. Он обратился к Фёдору и предложил покурить на улице. Пётр, будто считав, что Мацей сейчас немного не в духе, и что-то, по видимому, хочет сказать фёдору, даже не напрашиваясь, только чуть-чуть шепнув ему на ухо: "Не вздумай глупостей наделать".

Мацей и Фёдор вышли на крыльцо перед университетом, в место, где обычно, несмотря на запрет, курят студенты и студентки Лодзинского университета. Курилка у университета представляла собой небольшой огороженный участок асфальта, зажатый между стеной старого корпуса и пыльными кустами сирени. Здесь всегда стоял стойкий запах табачного дыма и сырости. Фёдор достал из кармана куртки пачку импортных крепких сигарет и предложил их Мацею. Тот взял сигарету из его рук, поджёг и, аккуратно затянувшись, почувствовал, как дым проникает в его лёгкие. Он выдохнул и, глядя на университетский двор, задумчиво произнёс:

— Каждый раз, когда я курю, мне кажется, что это немного успокаивает.

Фёдор, тоже поджёг сигарету и закурил, сказа:

— Да, это помогает расслабиться. Но вообще, курение вредно для здоровья.

Мацей, делая ещё одну затяжку, слегка улыбнулся:

— Может быть, но когда все вокруг курят трудно бросить.

Мацей вдохнул дым, который смешался с воздухом университетского двора. В этот момент особенно остро ощущался запах только что прошедшего дождя — свежесть и лёгкая влажность наполнили лёгкие вместе с дымом. Табачный аромат переплелся с запахом и дождя, создавая необычный и противоречивый букет ощущений. Мацей, глубоко затягиваясь, сказал:

— Вот, гляди, как красиво стало после дождя. Небо чистое, солнце светит.

— Да, действительно, приятно, когда погода меняется — сказал ему Фёдор оглянувшись вокруг.

Мацей, выпустив клуб дыма, повернулся к Фёдору.

— Слушай, — начал он, — у меня к тебе есть один вопрос.

— Какой?

Мацей, стоя рядом с Фёдором, нервно затягивался сигаретой. Несмотря на то, что он старался перебороть свою необъяснимую неприязнь к нему, раздражение все равно прорывалось наружу.

— Фёдор, — начал он, стараясь говорить ровным тоном, — расскажи немного о себе. Как ты оказался в Польше? Ты действительно сын русского посла?

Фёдор, с лёгкой улыбкой, ответил:

— Да, всё верно. Я же уже говорил тебе об этом. Да мой отец – посол Российской Федерации в Польше. Ты всё это время думал, что я вру?

— Нет, просто мало-ли.

— Знаешь, мой отец работал в посольстве Польши в Москве, — начал Фёдор. — Он всегда был полонистом, прекрасно знает польский. А так, у нас в стране, не знаю, как у вас, но у нас часто встречается преемственность у детей чиновников. Потому отец мне, скажем так, настоятельно порекомендовал быть тоже полонистом. Потому я со школы уже знал, куда поступлю, и поступил в МГИМО.

Мацей, слушая его, пытался понять, что же вызывает у него такую сильную антипатию к этому, казалось бы, вполне нормальному парню.

— Скажи, — спросил Мацей, пристально глядя на Фёдора, — а ты действительно любишь Софию?

Фёдор, немного смутившись, ответил:

— Да, Мацей. Я очень люблю твою сестру.

— При всем уважении, — сказал Мацей, — я не могу тебе доверять. Я никогда не сталкивался с людьми из высшего общества, с «золотой молодежью». Я не знаю вашей психологии, ваших мотивов...

— Я понимаю твои опасения, — спокойно ответил Фёдор, — и давно заметил твоё раздражение моей персоне. Но поверь, я не желаю тебе зла. И я действительно люблю Софию.

Фёдор замолчал на мгновение, затянулся сигаретой, затем продолжил, его голос с русским акцентом стал немного грустным:

— Знаешь, в Москве моя жизнь была не такой простой, как кажется. У меня отец — дипломат, у нас было всё, что можно купить за деньги, а именно дорогие машины, роскошные квартиры, мы путешествовали по всему миру. Но за всем этим блеском и роскошью скрывалась пустота, одиночество и постоянное давление. Ты знаешь, каково жить в "золотой клетке"?

Фёдор посмотрел на Мацея, тот затянулся сигаретой и отрицательно покачал головой.

— С самого детства я жил под жёстким контролем отца, — продолжил Фёдор. — Я его не виню, конечно, и люблю. Он старался и хотел меня воспитать, обеспечить, чтобы я вырос нормальным человеком. Но в то же время он заставлял меня часами сидеть над учебниками, готовясь к экзаменам, и критиковал за малейшую ошибку, за любую ерунду. Я учился в закрытой московской гимназии для детей дипломатов, там всё было расписано по минутам, форма, дисциплина, бесконечные занятия с репетиторами и тому подобное.  У нас не было детства, Мацей, у нас была подготовка ко взрослой жизни, к роли, которую нам предстоит играть в этом мире. А эти бесконечные вечеринки… Наверное, то, что ты имеешь ввиду, когда говоришь про психологию "золотой молодёжи". Боже, как же я их не любил! Фальшивые улыбки, пустые разговоры. Дети дипломатов, политиков и бизнесменов, алкоголь, наркотики, понты и проститутки. Я чувствовал себя там чужим, лишним. Как будто попал на какой-то маскарад, где все прячут свои лица под масками. Потому я и не ходил туда. Мне этого не надо было.

Мацей очень удивился сказанному Фёдором, и смотрел на него, пока тот, затянувшись, выбросил окурок и сразу начал курить следующую сигарету.

—  Я бунтовал по-своему. В школе я, пока юношеский максимализм, и всё такое, я рисовал граффити, тусовался с ребятами из разных районов Москвы. Мы рисовали везде: на заводах, на стенах домов, в переходах. Это был мой способ самовыражения, крик души, протест против этой искусственной жизни. Но каждый раз, когда я бунтовал, отец устраивал мне строгий выговор. Он усиливал давление, контроль. Я чувствовал себя как в золотой клетке, из которой нет выхода. Потом, когда я стал студентом МГИМО, я увлёкся фотографией. И тогда в моей голове появилась мысль, что лучше быть хорошим человеком, чем богатым. Когда я ещё раз, теперь уже в институте, столкнулся с =о сливками московской "богемы".

Мацей докурил свою сигарету, и тоже, хотел было, достать следующую, но у него запершило горло, потому он не стал делать этого, просто вдохнув полной грудью весенний воздух.

— Я часами бродил по московским улицам, — рассказывал он, — фотографировал старые дома, дворы, людей. Меня привлекала настоящая жизнь, без прикрас, без глянца. Я хотел запечатлеть её такой, какая она есть – со всей её красотой и уродством, со всеми её радостями и печалями. И, знаешь, под псевдонимом, но я организовал свою первую фотовыставку в одном из московских арт-пространств. Это был настоящий успех, — с гордостью говорил Фёдор. — Мои работы получили хорошие отзывы критиков, и я понял, что фотография – это моё призвание.

— А почему ты тогда решил учиться здесь? — спросил Мацей, пытаясь связать воедино все нити рассказа Фёдора. — Ведь ты мог бы продолжить своё образование в Москве, если бы хотел.

Фёдор вздохнул и сделал паузу, словно собираясь с мыслями.

— Это было решение моего отца, — наконец ответил он. — Когда его назначили и аккредитовали послом в Польшу, три года назад это было, он сразу решил, что, если ничего не поменяется, по обмену устроит меня в один из польских университетов. Я не хотел его разочаровывать, поэтому согласился. Я правда люблю Польшу. Потому я и уговорил его, чтоб поехать не в Варшаву, где я был бы опять под его контролем, или в Краков, где слишком много людей, а сюда, в Лодзь. Здесь как-то проще, лучше, и спокойнее. Но и фотографией я тоже занимаюсь.

— И как это получается? — спросил Мацей с любопытством. — Как ты совмещаешь учёбу и фотографию?

Фёдор усмехнулся, но в его глазах промелькнула грусть.

— Это не всегда просто, — признался он. — Иногда кажется, что я разрываюсь на части. Но я стараюсь всё успевать. Фотография помогает мне расслабиться после учёбы, а учёба даёт мне знания, которые в теории нужны для работы. А хочешь, я тебе покажу фотки?

— Если хочешь, давай, — вдохнул Мацей. Фёдор взял сигарету в зубы, достал из кармана свой телефон и начал показывать разные фото города Лодзь. Мацей видел, что они - весьма качественные, и обработанные. Мацей задумался над словами Фёдора. Он видел, что этот человек не просто пытается найти своё место в мире, но и борется за свою свободу и самовыражение. Конечно, невозможно, чтобы человек за одну встречу резко проникся бы другим, но Матвей, как минимум, перестал относится к Фёдору с негативом.

— Знаешь, — сказал Мацей после паузы, — я думаю, что ты делаешь всё правильно. Ты нашёл свой путь и следуешь ему, несмотря на все трудности. Это заслуживает уважения.

Фёдор посмотрел на Мацея с благодарностью.

— Спасибо, — тихо сказал он. — Твои слова много значат для меня.

 Каждый из них думал о своём, но в этот момент они чувствовали, что нашли что-то общее, что-то, что объединяло их.

— И знаешь, Мацей, я по-хорошему завидую Софии. У неё была настоящая семья, добрая и искренняя. А ты… ты настоящий герой, Мацей. Воспитывать сестру последние четыре года – это поступок, достойный уважения. Я бы так не смог. Да и Жизнь «золотой молодёжи», Мацей, зачастую не такая уж и хорошая, как может показаться со стороны. За внешним блеском и роскошью часто скрываются боль, одиночество и отчаяние. И я рад, что София не такая. Она другая. Настоящая. Именно поэтому я её и люблю.

Ребята услышали раскат грома. "Первый гром в этом году", — подумал Мацей.

— Сегодня ветер какой-то холодный, — сказал Фёдор и посмотрел на чёрные ветви деревьев.

— Ветер поменял направление, — говорил Мацей, тоже подняв голову вверх. — Он дует с Балтики, там холодно сейчас.

— По тебе сразу видно, что ты в этом разбираешься, — сказал Фёдор.

Он замолчал, затушил сигарету и, посмотрев на Мацея, добавил:

— Я понимаю, что ты мне не веришь. Но я надеюсь, что ты со временем передумаешь.



Глава VII. Взялся за старое

Да придёт ко мне милосердие Твоё, и я буду жить; ибо закон Твой – утешение моё (Пс. 118:77)

Вечер четверга окутал город мягкой апрельской темнотой. Небо, затянутое тяжелыми свинцовыми тучами, словно предвещало скорый дождь. В квартире Мацея, несмотря на хмурую погоду, царила уютная, домашняя атмосфера. Мягкий свет лампы, освещающий комнату, отбрасывал причудливые тени на стены, создавая ощущение покоя и тепла. За окном, в свете уличных фонарей, мерцали капли дождя, словно россыпь мелких бриллиантов, освещая и без того мокрый асфальт.

Квартира Мацея была небольшой, но уютной. Стены, окрашенные в теплые бежевые тона, создавали ощущение защищенности и спокойствия. В углу комнаты стояла старая деревянная этажерка, на полках которой теснились книги, фотографии в рамках и безделушки, придающие квартире особый шарм. На полу лежал мягкий ковер с длинным ворсом, по которому так приятно было ходить босиком.

Мацей, удобно устроившись в кресле с телефоном в руках, где периодически посматривал смешные видео, думал о словах Фёдора. История о его московской жизни, о золотой клетке, в которой он вырос... Он пытался, отложив телефон, переключиться, включил телевизор, но мысли все равно возвращались к разговору с Фёдором.

А за окном шумел город. Ветер, пробиваясь сквозь приоткрытую форточку, приносил с собой запахи весны — мокрой земли, свежести и чего-то неуловимо свежего. Весна полновластно начинала царствовать в Лодзи.

— София, — обратился он к сестре, которая читала книгу за столом, — а почему ты полюбила Фёдора?

София подняла взгляд от книги и посмотрела на брата с лёгкой улыбкой.

— А ты опять за своё? Ты опять взялся за старое, да? — спросила она, вспоминая, как Мацей устроил ей сцену, когда её молодой человек подарил ей айфон. — Я не буду тебе говорить, потому что знаю, как и чем это закончится.

— Просто, — тихо сказал Мацей, — я хочу понять, что тебе понравилось именно в нём?

София вздохнула. 

— Ты снова пытаешься меня контролировать, — сказала она, отложив книгу. — Ты всегда так делаешь, когда я пытаюсь завести какие-нибудь отношения. 

Мацей отвёл взгляд. 

— Я не контролирую тебя, — пробормотал он. — Просто я беспокоюсь за тебя. 

София усмехнулась. 

— Беспокоишься? Ты же знаешь, что если я начну встречаться с кем-то, это испортит наши отношения. 

Мацей вздохнул. 

—  Просто я не хочу, чтобы ты страдала, — сказал он, глядя на сестру.

София покачала головой. 

— Ты не понимаешь, — сказала она. — Ты не понимаешь, как это влияет на меня. Я боюсь заводить отношения, потому что знаю, что ты всегда найдёшь повод для ссоры. 

Мацей сокрушённо покачал головой. 

— Неужели я чудовище какое-то? — спросил он, глядя на неё с болью в глазах. 

София вздохнула и подошла к нему, положив руку на плечо. 

— Нет, ты не чудовище, — сказала она мягко. — Ты просто не понимаешь, как сильно ты меня ранишь. 

Мацей обнял Софию и задумался о том, что часто решал за неё, как ей жить, а не спрашивал, чего она сама хочет. Он понял, что хотел как лучше, но его забота иногда  душила её и не давала ей самой принимать решения.

— Прости меня, — прошептал он. — Я не хотел. 

София кивнула, они закончили обниматься и девушка отошла к своему столу, где сидя читала книгу.

— А Фёдор – интеллигентный, галантный человек, — сказала София, вернувшись на своё место. — С ним интересно поговорить, погулять. И вообще, он не такой, как другие парни.

— А чем плохи другие парни? — спросил Мацей, слегка улыбаясь.

— Они… — София задумалась. — Они не такие внимательные, не такие заботливые.

— А он заботливый? — с лёгкой иронией спросил Мацей.

— Да, — твёрдо ответила София. — Он очень заботливый.

Они ещё немного поговорили, обсуждая достоинства и недостатки Фёдора. Мацей, слушая сестру, понимал, как дорог ей этот русский парень. После сегодняшнего разговора и тому, что рассказала ему София, он не мог не признать, что Фёдор, судя по всему, действительно хороший человек.

— Ладно, — вздохнул Мацей, — там на кухне, наверное, чайник уже закипел. Сделаешь мне кофе?

София, кивнула, отправилась на кухню. Мацей подошел к окну и посмотрел на опускающуюся ночь. Городские огни, словно рассыпанные по бархату затянутого облаками неба, мерцали вдали. Он решил выйти на балкон. Когда вышел — закурил сигарету, затянувшись, в его памяти всплыли воспоминания о школьной любви. О той девушке, которая предпочла ему другого, более красивого и популярного парня. Он помнил ту острую, жгучую боль, ту пустоту внутри, то чувство унижения и собственной никчемности. Казалось, что мир рухнул, что жизнь потеряла всякий смысл. Он долго не мог прийти в себя, замкнулся в себе, перестал общаться с друзьями. Время, конечно, лечит, но шрамы на сердце остаются навсегда.

Покурив, Мацей решил созвониться с Петром по ноутбуку. Они оба часто созванивались, это было удобно, чтобы, если что, пообщаться. Весенние вечера, конечно, приятные, но и холодные, что мешает долго гулять на улице.

— Привет, — сказал Мацей, когда Пётр принял вызов.

— Привет, — ответил Пётр, держа в руке откупореную банку пива. Он сидел за столом в своей комнате в общежитии. Комната была небольшой, с одним большим окном, выходящим во двор. Обстановка была спартанской: старая, ветхая мебель, обшарпанные стены, узкая кровать.

— У тебя там уютно, — с иронией заметил Мацей.

— Ага, — усмехнулся Пётр, — особенно тараканы по ночам. И сосед, который разговаривает с водой в ванной.

— Ты там чего, употребляешь алкогольные напитки? — спросил у него Мацей, усмехнувшись.

— А то ж, — ответил Пётр и отхлебнул немного пива.

— Слушай, — начал Мацей, — я сегодня разговаривал с Фёдором…

Он рассказал Петру о разговоре с Фёдором, о его московской жизни, о его бунтарском прошлом. О жизни его в Москве, о том, как он оказался в Лодзи. Мацей отдельно отметил, что его поразило то, что его образ жизни очень и очень сильно контрастировал с представлениями о среднестатистических детях элиты.

— А может он гонит тебе пургу? — выслушав слова Мацея сказал Пётр. — Я, конечно, ничего такого в этом не вижу, но раз у них много денег было, почему он не ходил на всякие тусовки? Может он какой-нибудь голубой, или что?

— Ты что, охмелел что-ли, — буркнул Мацей перед экраном. — во-первых, голубой не смог бы встречаться с девушкой, это раз, и два — почему человек не может не хотеть тусоваться?

— Ну мало ли. Я б в его ситуации только на раз-два, — сказал Пётр и снова отпил немного пива.

— Ну не все такие же, как некоторые, — заключил Мацей, как бы самостоятельно отвечая на свои же собственные ранее возникающие вопросы о Фёдоре. — У людей может быть другая же жизнь... Я сам-то тоже по тусовкам не хожу... Но у меня и денег нет вернее как есть но не про тусовочную честь.

— Вот сколько я с тобой общаюсь, — сказал с вопросительной интонацией Пётр, — понять не могу одного. Слушай, парень, ты же такой красавчик и не дурак, почему ты всё ещё не счастлив? Ходишь, молишься...

— Пётр, ну что ты всё заладил, молишься, молишься, — возмутился Мацей. — А ты что, не молишься?

— Нет, — ответил Пётр и задумался. — А что у тебя грехов что ли много? Что ты всё в костёле отмаливаешь? Что там вообще делать в нашем с тобой возрасте? Туда по своей воле одни бабки да деды ходят.

— Да, я хожу в костёл! — сказал Мацей. — Мне уже «то», что в нашем с тобой возрасте некоторые делают стало не интересно. Мне теперь «это» интересно».

— Да ладно тебе, по твоей вере мы все грешные души. Ты вообще куришь, — ответил Пётр и снова отпил пива.

— Да. Я и не отрицаю, — говорил ему Мацей. — Я не говорю, что я святой.

— А чего ж, ты в церковь ходишь?

— Я люблю это. Люблю все, что там происходит. Там Библия читается. Проповедуется Христос. Там причащаются люди. Там можно лучше стать.

— Лучше? — задумался Пётр.

— Да, лучше, — ответил Мацей. — Ты же крещёный человек, да?

— Да, — ответил Пётр. — И первое причастие принимал в детстве.

— Ну вот видишь, уже у тебя задатки есть. Так что может когда-то и ты в костёл пойдёшь.

После слов о первом причастии Пётр вдруг вспомнил о своё детство.  В Польше первое причастие — это не просто религиозный обряд, но и важный семейный праздник. Он вспомнил себя в девять лет, как готовились к этому дню, репетировали молитвы, обсуждали с родителями, как вести себя во время службы. Вспомнил, как волновался в костёле в Александрове-Лодзинском, тот самом, где сейчас служит ксёндз Кирилл. Постепенно фокус воспоминаний Петра перешёл на довольно мрачные моменты из своего детства.

— Знаешь, — задумчиво произнес Пётр, — ты вот в начале сказал про Фёдора, что у него такая семья, то да сё. А я ведь тоже, немного... своего рода сирота при живых родителях.

Мацей удивленно посмотрел на друга. Он знал, что у Петра есть младший брат, но никогда не слышал, чтобы Пётр жаловался на отношения с родителями.

— В смысле? — спросил Мацей.

— В прямом, — ответил Пётр, горько усмехнувшись. — Они всегда больше любили моего младшего брата, Якуба. Он всегда был для них самым идеальным. Красивый, умный, спортивный… А я, да всегда был в его тени.

Пётр замолчал, словно собираясь с мыслями.

— Понимаешь, с самого детства я пытался привлечь их внимание и добиться любви. Старался быть хорошим сыном, хорошо учиться в школе, помогать по дому... Но всё было без толку. Они видели только Якуба. Он был для них всем — и солнышком, и звёздочкой... А я так,  был как будто пустое место, пробник человека.

Голос Петра дрогнул, и он отвернулся, чтобы Мацей не видел его лица.

— Я помню, — продолжил он, — как однажды, когда мне было лет семь, я нарисовал рисунок для мамы. Это был букет цветов, очень красивый, я старался изо всех сил. Я хотел подарить ей его на день рождения. Но когда я показал ей рисунок, она… она даже не взглянула на него. Она просто отбросила его в сторону, как какую-то ненужную бумажку. А я… я стоял и смотрел на это, и слезы текли по моим щекам…

Пётр замолчал, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями.

— Или вот другой случай, — продолжил он через некоторое время. — Мы с Якубом учились в одной школе. Он был младше меня на два года. И вот однажды, на каком-то школьном конкурсе талантов, я занял первое место. Я пел песню. Я очень долго готовился, репетировал… Я так хотел, чтобы родители мной гордились. Но когда я вернулся домой с победой, они… они даже не поздравили меня. Они сказали: «Ну, молодец. А Якуб в прошлом году занял второе место». Второе, понимаешь? Они даже не обрадовались моей победе, они сравнивали меня с Якубом!

Пётр снова замолчал, сделав большой глоток пива.

— В подростковом возрасте я пытался привлечь их внимание другими способами, — продолжил он. —  Но все было бесполезно. Они все равно видели только Якуба. Он был для них центром вселенной. А я, я был словно планета, вращающаяся вокруг их солнца, но никогда не получающая его тепла и света.

Пётр тяжело вздохнул.

— Знаешь, — сказал он, — я всегда завидовал тем, у кого есть нормальная семья. У кого родители любят своих детей одинаково. У кого есть братья и сестры, которые поддерживают друг друга. Я всегда мечтал о такой семье. Но… мне не повезло.

— Когда я закончил школу, я решил свалить из дома, — говорит Пётр. — Поступил в универ в Лодзи, чтобы свалить от родителей, от Якуба, от всей этой атмосферы пофигизма и нелюбви. Я хотел начать новую жизнь, показать всем, а главное, самому себе, что я чего-то стою. Что я не просто тень своего брата, а сам по себе. Потому я не хочу к ним возвращаться, потому я тебе особо ничего за всё время нашей дружбы за них не рассказывал.

Пётр замолчал, глядя в пустоту.

— И я решил брать знаниями, — сказал Пётр. — Если я не могу быть красивым и сильным, то буду умным. Это был мой способ доказать всем, и прежде всего самому себе, что я чего-то стою.

— Слушай, Пётр, — спросил Мацей, пытаясь перевести тему с трагической для друга на менее трагическую — а как вы с Марией познакомились? Что-то я совсем забыл…

Пётр удивленно поднял брови.

— Ты серьезно? — спросил он. — Мы же познакомились на дне рождения Софии, осенью прошлого года. Тогда же и начали встречаться. А потом, ну, ты сам знаешь.

— А… точно, — смущенно пробормотал Мацей. — Что-то совсем вылетело из головы.

— А почему в… расстались? — осторожно спросил Мацей.

— Да как-то не очень красиво разошлись, — ответил Пётр, делая большой глоток пива. — Как раз по той причине, по которой, какты знаешь. Она, знаешь ли, весьма настойчивая личность. Постоянно меня этим попрекает.

Пётр вздохнул и добавил:

— Хотя, если честно, Мария — очень хороший человек. Сдержанная, инициативная… Просто очень, очень заботливая. Мы это все и поняли, когда она не хотела, чтобы мы вмешивались в историю с отцом Матеушем. Волновалась за нас.

— Да, это точно, — согласился Мацей. — Кстати, она учится в Лодзинском техническом университете, на первом курсе. На архитектурном.

— Серьёзно? — удивился Мацей. — Надо же…

— А почему ты, собственно, географию выбрал? Я что-то никогда и не спрашивал. — спросил Пётр, меняя тему разговора.

— А ты? — парировал Мацей.

— Да я… как-то так получилось, — пожал плечами Пётр. — Не особо думал над выбором.

— А я с детства мечтал стать географом, — с энтузиазмом произнес Мацей. — Это же так классно! Исследовать нашу планету, путешествовать по разным странам, открывать новые места... Представляешь, стоишь на вершине горы, смотришь на бескрайние просторы и понимаешь, как всё это работает, как всё это связано... А карты — это же целая вселенная! Они рассказывают о прошлом, настоящем и будущем. В них столько тайн и загадок...

Мацей говорил с таким воодушевлением, что Пётр невольно улыбнулся.

— Да, — согласился он, — карты...

— Кстати, ну а ты кому-нибудь написал? – спросил Мацей, вспомнив о фейковой странице Петра, и о том, что надо бы писать отцу Матеушу.

— Да, написал нескольким друзьям отца Матеуша. Но пока никто не ответил, — с досадой ответил Пётр.

— Ладно, — сказал Мацей, — тогда давай, до завтра. В университете встретимся

— Пока, — ответил Пётр.

Мацей закрыл ноутбук и отправился в душ. Горячие струи воды стекали по его смуглому, коренастому телу, смывая усталость и напряжение. Он намылил густые, тёмные волосы, потер жесткой мочалкой широкую спину и мускулистые руки. В душе было тепло и уютно, и Мацей, закрыв глаза, наслаждался этим моментом покоя и уединения.

На завтра были запланированы пары. Мацей, вытираясь после мыться, решил, что надо подготовится к семинару по геологии. Он вышел из душа, вытерся полотенцем и, надев удобную домашнюю одежду, сел за стол, открыл учебник и погрузился в мир горных пород и минералов.

Мацей, углубившись в изучение гранитных массивов и метаморфических сланцев, уже почти забыл о времени. Казалось, эти бесконечные названия минералов и горных пород, набившие оскомину за четыре года обучения, преследуют его даже во сне. Внезапно дверь тихонько приоткрылась, и в комнату вошла София.

На ней был надет домашний халат из тонкой ткани нежно-голубого оттенка. Её волосы свободно ниспадали на плечи, словно струящийся водопад, обрамляя её очаровательное лицо. Она была прекрасна, словно сказочная принцесса, которая неожиданно появилась в его комнате.

— Спокойной ночи, Мацей, — прошептала она, с нежной улыбкой глядя на брата.

— И тебе спокойной ночи, — ответил Мацей, отрываясь от учебника. Он не мог не улыбнуться в ответ, глядя на сестру.

— Что изучаешь? — спросила София, подходя ближе.

— Да вот, эти дурные бе это до сих пор интересно? — спросила София, присаживаясь на край кровати.

— Интересно – не то слово, — с легкой иронией ответил Мацей. — Скорее, надоело до смерти.

Они немного поговорили о университетских делах. Мацей решил не рассказывать Софии о разговоре с Фёдором, но упомянул о беседе с Петром.

— Мы сегодня с Петром вспоминали старое, — сказал Мацей.

— Старое. А что тебя подтолкнуло-то поступать на свою географию, ты сегодня меня об этом расспрашивал? — спросила София, с интересом глядя на брата.

— Ну… — задумался Мацей, — наверное, детская мечта. Я всегда хотел стать географом.

— А я вот никак не могу определиться, кем работать потом, — сказала София.

— Ты же вроде на историко-археологическую базу постоянно ездишь, — удивился Мацей. — Копаешься в этих своих древнеславянских окаменелостях. Хотя я до сих пор понять не могу, как тебе это не скучно, постоянно перед собой иметь тупой набор дат и неизвестных людей.

— Ну и что? – ответила София, слегка обидевшись, — История – это не просто «тупой набор дат и неизвестных людей», как ты выражаешься. Это наука о прошлом, которая помогает нам понять настоящее и будущее.

— История — это скучно, — отрезал Мацей.

— Не намного скучнее, чем изучать, как ветер дует. И я себе ни разу не позволяла усомниться в важности географии, в отличие от тебя по отношению к истории, — сказал София.

— География — это мать всех наук! – гордо заявил Мацей.

— А знаешь ты это благодаря кому? – парировала София. – Историкам, которые все вехи развития твоей «матери всех наук» записали.

— Ладно, ладно, — улыбнулся Мацей. — Не кипятись.

— На самом деле, я ещё в медицине немного разбираюсь, — продолжила София. — Но и география мне очень нравится.

— С чего вдруг? — удивился Мацей.

— Понимаешь, — начала София, — в прошлом году, во время археологической экспедиции под Гнезно…

София рассказала о том, как они с Эльжбетой помогли раненому парню.

— Гнезно – это древняя столица Польши, — пояснила она. — Город с богатой историей. Именно там, по легенде, три брата – Лех, Чех и Рус – основали свои государства. Мы с группой искали следы древнего городища. И вот, во время раскопок, мы наткнулись на неразорвавшийся немецкий снаряд времен Второй мировой. Он взорвался… рядом находился мой одногруппник. Он был тяжело ранен…

— А кто такая Эльжбета, кстати? – перебил её Мацей. – Почему я о ней ничего не знал до прошлой недели?

— Эльжбета – медсестра. Мы познакомились с ней в прошлом году, в университетской библиотеке. Я готовилась к экзамену по истории, а она искала материалы для своей дипломной работы. Разговорились… Оказалось, что у нас много общих интересов. Она увлекается историей медицины, а я – историей древних цивилизаций. С тех пор мы стали лучшими подругами. И как раз Эльжбета оказалась рядом, когда взорвался тот снаряд. Она оказала первую помощь раненому парню. Именно тогда я задумалась, что классно в медицине соображать.

Мацей слушал сестру с нескрываемым восхищением. Он всегда знал, что София – сильная и целеустремленная девушка, но этот рассказ открыл ему новую грань ее личности.

— Уже поздно, — сказал Мацей, взглянув на часы. — Давай спать.

Он поцеловал Софию в лоб и пожелал ей спокойной ночи.

Когда София вышла из комнаты, Мацей подошел к окну. Городские огни мерцали вдали, словно звезды, упавшие с неба. Он задумался. Кто он на этой земле? Чего он хочет добиться в жизни? Каков его путь? Он тихонько помолился Деве Марии, прося ее о помощи и защите. А затем, усталый, но спокойный, лег в постель и заснул.



Глава VIII. Большая перемена

Истаевает душа моя о спасении Твоём; уповаю на слово Твоё (Пс. 118:81)

Пятничное утро накрыло город пеленой низких хмурых облаков, которые, словно серые покрывала, укутали улицы и дома. Воздух был влажным и прохладным, напоминая о недавнем дожде. Весна, несмотря на календарную дату, словно замерла в ожидании, не решаясь окончательно вступить в свои права.

Капли дождя, словно россыпь мельчайших бриллиантов, мерцали на ветвях деревьев, траве и кустарниках, создавая впечатление, будто город умылся и обновился после долгой зимы. В воздухе витал тонкий аромат влажной земли и молодой зелени, смешанный с запахом свежего хлеба из ближайшей пекарни.

Люди, спешащие по своим делам, кутались в пальто и плащи, но на их лицах читалась лёгкая улыбка. Они наслаждались моментом, когда природа, словно просыпаясь, начинает своё обновление. Кто-то шёл на работу, кто-то спешил в магазин за продуктами, но все они были объединены этим общим настроением — настроением ожидания чего-то прекрасного.

Около Лодзинского университета, на небольшой площади, расположился уличный художник. Он создавал свои шедевры прямо на глазах у прохожих, и его картины, словно маленькие окна в другой мир, притягивали взгляды.

Город жил своей обычной жизнью, но в этот день он казался особенно живым и настоящим. Каждый уголок, каждая улица, каждый человек — всё это было частью этого удивительного весеннего утра. И пусть за окном всё ещё хмурились облака, в сердцах людей уже поселилась надежда на лучшее, на тепло и свет, которые обязательно придут.

Мацей и София подъехали к университету на стареньком, но надежном "Фиате".

— Вот мы и приехали, — сказал Мацей, паркуясь у ворот университета.

— Да, — ответила София, выходя из машины. — Прошло уже семь дней с того…

Она не договорила, но Мацей понял, о чем она думает. Прошла ровно неделя с того дня, когда на Софию напал отец Матеуш.

Необъяснимо почему, но совершенно не сговариваясь они подошли к тому месту, где произошло нападение. Рядом с нами росла старая верба, её ветви, словно тонкие и гибкие руки, склонялись к земле. Сейчас, весной, верба была усыпана белыми пушистыми почками, которые ласково называли «котиками». Это было похоже на маленькое чудо, символ пробуждающейся природы, знак надежды и обновления. Верба в Польше – особое дерево. Считается, что она обладает магической силой, способной защитить от злых духов и болезней. Но это лишь по народным поверьям.

— Смотри, — сказал Мацей, указывая на вербу, — сколько «котиков».

— Красиво, — тихо ответила София.

— В воскресенье Пальмовое воскресенье, — сказал Мацей. — В городе будет праздник.

— Да, точно, — согласился Мацей. — Надо будет завтра сходить на рынок, купить пальму ветвь.

— У нас же нет пасхальной пальмы, — сказала София. — Надо купить.

В Польше существует традиция украшать дома и церкви на Пасху «пальмами». Эти «пальмы» являются символом вечной жизни, как и в Библии. Обычно для украшения используют ветки вечнозелёных растений, таких как можжевельник, туя или верба. Предпочтительнее выбирать ветки с зелёными листьями. Украшенные «пальмы» принимают участие в различных процессиях и обрядах. Из них также делают венки и букеты, которые можно увидеть в церкви во время службы или на праздничном столе.

Они поднялись по лестнице университета, обсуждая предстоящий праздник. В холле они встретили Петра.

— Привет! — сказал Пётр, подходя к ним.

— Привет! — ответили Мацей и София.

— Ну и погодка, — вздохнул Пётр. — Сыро, холодно... А на прошлой неделе было так тепло!

— Да ладно тебе, — улыбнулась София. — Скоро май!

— Мне пора на лекцию, — сказала София. — Встретимся в столовой на большой перемене?

— Конечно! — ответил Мацей.

Пётр, подумав пару секунд, добавил

— Нафиг всю учёбу, будет большая перемена.

— Ты что, больной? — с долей сарказма сказал повернувшийся к нему Мацей.

София поднялась на второй этаж, а Мацей и Пётр, переглянувшись, отправились на семинар по геологии. Молодые люди медленно прошли по длинному коридору, освещённому мягким светом люстр, и остановилась у массивной двери. На табличке было написано: «Семинар по геологии». Мацей открыли дверь, и они вошли в просторную аудиторию, где уже сидели несколько человек. Вскоре в аудиторию вошёл преподаватель, профессор геологии, известный своими глубокими знаниями и интересными лекциями, но совершенно нудным ведением геологии.

— Я всю ночь не спал, — пожаловался Пётр. — Сосед опять разговаривал с водой в ванной.

— Сочувствую, — улыбнулся Мацей.

Семинар прошел довольно скучно. Мацей получил тройку, но это его нисколько не расстроило. Он уже привык к тому, что геология ему надоела.

Во время большой перемены Мацей и Пётр столкнулись в столовой с Софией и Фёдором. Встреча с последним оставила у Мацея смешанные чувства. С одной стороны, он не испытывал к нему сильной неприязни, но, с другой стороны, даже спустя неделю, он не мог полностью изменить своё отношение к нему. Мацей напрягся, когда в столовой неожиданно столкнулся с ним. Он задумался, как себя вести.

— Привет, — сказал Фёдор, подходя к столику.

— Привет, — ответили все.

— Что будете брать? — спросил Мацей.

— Я возьму жур, — сказала София. — И компот.

— А я бигос возьму, — сказал Пётр. — И кофе.

— Я тоже бигос буду, — сказал Мацей. — И тоже кофе. Как Пётр.

— А я возьму вареники, — сказал Фёдор. — И чай. Давайте я вам всем возьму, а вы посидите.

Фёдор пошёл на линию раздачи блюд, а ребята начали обсуждать учёбу.

Они сделали заказ и начали обсуждать учебу.

— Я считаю, что высшее образование — это пустая трата времени, — заявил Пётр. — Все эти лекции, семинары, экзамены… Кому это нужно?

— Нужно, — возразил Мацей. — Чтобы мозги работали. Чтобы научиться думать, анализировать, решать проблемы…

— Я согласна с Мацеем, — сказала София. — Образование – это важно. Оно открывает перед нами новые возможности, помогает нам развиваться, становиться лучше.

— Образование – это инвестиция в будущее, — сказал Фёдор, вернувшись к ребятам за столом, держа в руках поднос с едой. – Чем больше знаний, тем больше перспектив. Народ, разбираем.

— Спасибо тебе, — сказала София и встав приобняла своего молодого человека. Пётр поблагодарил Фёдора, Мацей тоже сделал это, но сухо. Несмотря все вчерашние разговоры, он никак не мог полностью избавиться от своих предрассудков.

— Образование — это не просто учёба, это как фундамент для дома, — задумчиво сказал Фёдор. Ребята, конечно, привыкли к его акценту, но всё равно удивились. — Чем больше знаний, тем больше возможностей в жизни. И это не просто слова. Я это на себе испытал. Может, я никогда не буду работать по профессии, может, моя жизнь сложится по-другому. Но знания останутся со мной.

Он задумался.

— Понимаете, — продолжил Фёдор, — образование — это не просто набор отдельных фактов и навыков. Это способ смотреть на мир, анализировать информацию, делать выводы. Это умение учиться новому, адаптироваться к изменениям, решать сложные задачи. Именно этому учит нас образование. И эти навыки помогают нам в жизни, кем бы мы ни работали. Даже если ты никогда не будешь работать по профессии, образование всё равно пригодится. Оно поможет тебе понимать мир вокруг, разбираться в информации, принимать решения. Оно научит тебя задавать вопросы, искать ответы, не бояться нового. Оно даст тебе инструменты, чтобы строить свою жизнь, добиваться целей, использовать свой потенциал.

Он посмотрел на друзей, будто искал поддержки.

— Образование — это не просто бумажка, — продолжил Фёдор. — Это ключ к миру знаний, возможностей, будущего. И этот ключ всегда с тобой, куда бы ты ни пошёл, чем бы ни занимался. Даже если ты не будешь работать по профессии, ты сможешь использовать знания в других областях. Ты сможешь быстрее учиться новому, быстрее продвигаться по работе. Потому что у тебя есть база, фундамент, инструменты.

Фёдор замолчал.

— И ещё, — добавил он, — образование учит нас не только тому, что мы знаем, но и тому, чего мы не знаем. Оно помогает нам понять, где искать информацию, как её анализировать, как использовать. Это важно в мире, где информация меняется каждый день, где появляются новые технологии, идеи. Без умения учиться, адаптироваться к изменениям человек просто не сможет выжить. Так что, ребята, учитесь, пока есть возможность. Это лучшая инвестиция в будущее.

— Вот впервые с тобой согласен, — сказал Мацей, — я тебе даже руку пожму, — он потянулся к сидящему Фёдору, тот с улыбкой принял предложение, и они пожали друг другу руки.

После обеда они вышли в курилку. София не курила и никогда не собиралась. Она просто стояла рядом, слушая разговоры парней. Также она заметила, о чём раньше не задумалась, что Фёдор курил дорогие импортные крепкие сигареты. Мацей — крепкие, но местного производства. Пётр — польские средней крепости, но девушка вспомнила, что тот "пытахет" намного чаще остальных

Внезапно к ним подошла Мария в демисезонном пальто коричневого цвета.

— Привет, — сказала она всем, обращаясь к Петру. – Я тут мимо проходила, решила заглянуть.

— Привет, — ответил Пётр, слегка смутившись.

Мария тоже не курила, поэтому они просто стояли и разговаривали об учебе. Внезапно у группы молодых людей зашёл разговор о путешествиях.

— Эх, хорошо бы сейчас куда-нибудь съездить, — мечтательно произнес Мацей, выпуская клуб дыма. — В горы, например.

— А я бы в Краков съездила, — поддержала его София. — Обожаю гулять по старинным улочкам, рассматривать архитектуру…

— Мы с семьей обычно в Турцию летаем, — вставила Мария. — Там всё включено, сервис хороший, тепло…

— А я нигде и не был толком, — буркнул Пётр. — Даже в Варшаве ни разу не был. В Кракове тоже. Только на велосипеде вокруг Лодзи катался.

— Да ладно! — удивился Мацей. — Как это так?

— А вот так, — пожал плечами Пётр. — Не было возможности. Да и желания особого тоже.

— Ну, это ты зря, — сказал Мацей. — Путешествия — это же интересно вообще-то! Столько всего нового можно увидеть, узнать.

— Что интересного? — скептически спросил Пётр. — Толкаться в толпе туристов и фотографировать одни и те же достопримечательности.

— Ну, не знаю, я люблю природу, — добавил Мацей. — Горы, леса, реки…

— А я вот исторические центры городов люблю, — сказала София. — Музеи, галереи, старинные замки…

— А ты, Фёдор, где был? — спросила София, обращаясь к молчавшему до этого Фёдору.

Фёдор затянулся сигаретой и, выпустив дым, ответил:

— Да почти по всей Европе покатался. Был в Италии, Франции, Испании, Германии, Австрии, Швейцарии, Чехии, Словакии, Венгрии, Румынии, Болгарии, Греции… В Польше конечно же.

— Ничего себе! — воскликнула София. — А где больше всего понравилось?

— Сложно сказать, — задумался Фёдор. — Везде есть своя фишка. Рим — это древность и величие, Париж — романтика и красота, Барселона — архитектура Гауди и футбол, Вена — музыка Моцарта и роскошные дворцы, в Альпах есть горы, чистый воздух, тишина — это нечто! Но, наверное, лучше всего там, где есть те, кому ты нужен...

— А по твоей России путешествовал? — спросил Мацей.

— Конечно, — ответил Фёдор. — Я же там родился и вырос. Москва, Санкт-Петербург, Казань, Нижний Новгород, Сочи… Россия — огромная страна с богатой историей и культурой.

— А в Сибири был? — поинтересовалась Мария.

— Нет, в Сибири ещё не был, — ответил Фёдор. — Но очень хотел раньше съездить на Байкал. Говорят, там невероятно красиво.

— Фёдор, а расскажи про Москву! — попросила Мария. Остальные тоже с интересом посмотрели на него.

Фёдор затянулся сигаретой, выпустил дым и, немного помолчав, начал свой рассказ:

— Москва… — он произнес это слово с какой-то особой интонацией, словно пробуя его на вкус. — Москва — это сердце России. Самый большой город в стране, да и во всей Европе. Его история уходит корнями в глубокую древность, первое упоминание о Москве датируется 1147 годом. Представляете, почти девять веков истории!

Он сделал паузу, словно давая слушателям время осознать масштаб.

— Москва — это город контрастов, — продолжил Фёдор. — Здесь старые православные церкви стоят рядом с современными высотками, узкие переулки соседствуют с широкими проспектами, а тихие парки и скверы разбросаны среди городского шума.

Фёдор рассказывал с увлечением, словно сам заново переживал свои московские впечатления.

— «Что посмотреть в Москве?» — спросил он как бы сам у себя. — Да много всего! Конечно, Кремль — это же древняя крепость, символ нашей страны. Красная площадь — главная площадь, там парады и всё такое. Собор Василия Блаженного — это же просто сказка какая-то, как терем расписной. А Храм Христа Спасителя — он же огромный, стоит над Москвой-рекой.

Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание.

— А ещё в Москве множество музеев, — продолжил Фёдор. — Третьяковская галерея, Пушкинский музей, Исторический музей… Для любителей искусства — настоящий рай. А для тех, кто интересуется наукой и техникой, обязательно стоит посетить ВДНХ — Выставку достижений народного хозяйства. Целый день можно ходить и всё не посмотреть.

Фёдор говорил с таким воодушевлением, что даже Пётр, который обычно был равнодушен к рассказам о путешествиях, начал проявлять интерес.

— А ещё Москва — это город с богатой культурной жизнью, — продолжил Фёдор. — Здесь множество театров, концертных залов, кинотеатров. Можно сходить на балет в Большой театр, если, конечно, деньги есть, посмотреть спектакль в театре МХАТ… А вечером прогуляться по набережной Москвы-реки, полюбоваться огнями ночного города…

Он замолчал, словно задумавшись.

— Я, конечно, люблю Москву, — сказал он наконец. — Но не знаю, лучше ли она Лодзи. Это разные города, каждый со своим характером, со своей атмосферой. И каждый по-своему прекрасен.

— А я мечтаю побывать в Японии, — сказала София. — Увидеть цветущую сакуру, посетить древние храмы…

— А я бы в Америку съездил, — сказал Мацей. — В Нью-Йорк, в Лос-Анджелес…

— А я бы никуда не ездил, — снова буркнул Пётр. — Мне и тут хорошо.

— Кстати, — начал Пётр, резко меняя тему разговора, — Вы не поверите, но мне сегодня ночью ответил отец Матеуш.

Все удивлённо посмотрели на него.

— Что?! — воскликнула София. — Серьезно? И что он написал?

— Ну… — Пётр замялся, — он… своеобразный, скажем так. Общается… грубовато.

— Покажи! — потребовала София.

— Вечером скрины скину, — пообещал Пётр. — Спросил, чего мне надо, зачем лезу к нему. Я написал, а общаюсь я со страницы девушки, что хочу с ним познакомится. Он ответил что-то вроде: «Какое твоё собачье дело? Отвал, а то найду мочой оболью!». Потом ещё что-то про грешников, чеснок и ад писал. Короче, странный тип. Но вроде продолжил общение со мной.

— М-да… — протянула Мария. — Ох, зря мы туда полезли.

Заметив вопросительные взгляды, она тут же поправилась:

— Ну, то есть… не зря, конечно. Просто… ситуация какая-то мутная.

— Надо будет всё обсудить, что дальше с этим обливателем непонятными жидкостями, — сказал Мацей. — Может, завтра вечером соберемся у нас с Софией?

Фёдор вздохнул и покачал головой.

— Завтра я никак не могу, — вмешался он. — Отец приезжает. Мы с ним уже давно не виделись...

— Может, после праздника? — предложила София. — В воскресенье?

— В воскресенье, — подтвердил Пётр. — После праздника.

— В воскресенье подходит, — согласился Мацей. — Только не очень поздно.

— Отлично, — сказал Фёдор. — Тогда в воскресенье после обеда. Обсудим план действий.

— Кстати, — сказал Мацей, — завтра же мы с тобой к ксендзу Кириллу должны ехать, в Александров-Лодзинский.

— Точно! — хлопнул себя по лбу Пётр. — Чуть не забыл.

София кивнула и улыбнулась.

— Я приготовлю что-нибудь вкусное к воскресенью, — сказала она. — Чтобы не только о делах поговорить.

— Отличная идея, — поддержал Пётр.

После обеда погода стала ещё более мрачной. Серые тучи, казалось, спустились ещё ниже, почти касаясь крыш домов. Ветер усилился, и капли дождя начали барабанить по окнам университета. Воздух стал ещё более прохладным и влажным, заставляя всех торопиться. Мацей, София, Фёдор и Пётр, поежившись, накинули капюшоны и поспешили внутрь университета.

— Чувствую, что сегодня будет холодно, — сказал Пётр, застегивая куртку.



Глава IX. Александров-Лодзинский

Сколько дней раба Твоего? Когда произведёшь суд над гонителями моими? (Пс. 118:84)

Субботнее утро выдалось таким же пасмурным, как и вчерашнее, но воздух был заметно теплее. Небо, затянутое плотной пеленой облаков, казалось низким и тяжелым, но сквозь серую дымку пробивались робкие лучи солнца, обещая скорое потепление. Влажный асфальт блестел, отражая свет уличных фонарей, а на ветвях деревьев, ещё не успевших полностью покрыться листвой, дрожали капли росы. Воздух был наполнен свежестью и ароматом влажной земли, предвещая скорое наступление настоящей весны.

Дождавшись полудня, Мацей подъехал к общежитию Петра на своем «Малюхе». Пётр вышел, кутаясь в лёгкую куртку, сел в машину и, не дожидаясь начала движения, закурил.

— Ну и козёл же этот отец Матеуш, — пробормотал Пётр, выпуская клуб дыма. — Ты видел, что он мне написал? Я кидал вам. Чистая скотина.

— Видел, — ответил Мацей, трогаясь с места. — Странный тип. Агрессивный. Но мы же представляли, кто это.

— Он мне ещё потом голосовое сообщение прислал, — продолжил Пётр. — Там вообще… Матом кроет, проклинает всё и вся. Я даже слушать до конца не стал.

— Может, у него какие-то проблемы? — предположил Мацей.

— С головой, — согласился Пётр. — Сдвиг по фазе.

Они ехали молча, каждый погруженный в свои мысли. Дорога до Александрова-Лодзинского была недолгой. Когда они подъезжали к костелу, Мацей вдруг воскликнул:

— Смотри, опять бобёр!

И действительно, недалеко от костела, сидел крупный бобёр, деловито грызущий ветку.

— Что у вас тут в Александрове, бобровая ферма, что ли? — смеясь, спросил Мацей.

— Понятия не имею, откуда они тут взялись, — пожал плечами Пётр. — В моём детстве их тут точно не было.

На площади перед костёлом святого Станислава царила атмосфера приближающегося праздника. В центре площади раскинулся небольшой базарчик, где продавцы предлагали разнообразные товары, связанные с предстоящей Пасхой. Особенно выделялись яркие разноцветные пасхальные "пальмы" — искусственные композиции из веток вербы, цветов, трав и лент, часто украшенные миниатюрными фигурками животных, среди которых особенно популярными были зайцы.

— О, пальмы! — воскликнул Мацей. — Надо купить нам с Софией.

— Перевод деньгам... — неохотно сказал Пётр.

Мацей и Пётр шли между прилавками с пасхальной атрибутикой. Мацей вдруг остановился возле одного из столиков, заваленного разноцветными "пальмами".

— Как тебе такие? — воскликнул он, указывая на яркие букеты. — Нам нужно купить пару для дома. София будет рада!

Сестра Мацея обожала всё яркое и необычное, особенно синие оттенки, поэтому он решил выбрать что-то особенное для неё. Подойдя ближе к прилавку, за которым стояла пожилая женщина в цветастом платке, Мацей начал внимательно рассматривать предложенные варианты. Его взгляд сразу же упал на несколько "пальм", украшенных голубыми лентами и яркими цветами.

— Вот эти мне нравятся, — сказал он женщине, показывая на две особенно красочные композиции около пятидесяти сантиметров в высоту. Одна была декорирована нежной голубой лентой, а другая — ярко-синей, заметив интерес покупателя, дружелюбно улыбнулась и кивнула головой.

— Отличный выбор, молодой человек! — сказала она, протягивая руку к товарам. — А сколько вы хотите штучек?— Две штуки, пожалуйста, — ответил Мацей, уже готовясь достать кошелёк.

— За обе вместе возьму десять злотых, — предложила женщина, глядя на покупателей оценивающим взглядом.

Мацей немного задумался, но, вспомнив, как сильно София любит такие украшения, согласился.

— Хорошо, берём, — сказал он, передавая деньги.

Женщина аккуратно упаковала "пальмы" в бумагу, чтобы их было удобнее нести.

— Спасибо вам большое! Пусть ваша семья отметит праздник весело и радостно, — добавила она, возвращая сдачу.

— Отнеси пальмы в машину, ладно? — попросил Мацей своего друга, когда они чуть отошли от прилавка. — Я пока посмотрю, что ещё тут интересного есть.

Пётр, слегка смущаясь от громоздкости покупки, направился к припаркованной неподалеку машине Мацея, стараясь не задеть проходящих мимо людей. Тем временем Мацей остался на базарчике, продолжая разглядывать другие пасхальные украшения и сувениры. Несмотря на пасмурное небо и лёгкий туман, тёплый весенний воздух был наполнен ароматами весны. Повсюду мелькали разноцветные ленты, развевающиеся на ветру, создавая ощущение праздника даже в такую серую погоду.

На одной стороне площади стояли ряды продавцов, предлагающих традиционные польские угощения: медовые пироги и варенье из лесных ягод. Рядом находились лавки с ремесленными изделиями: резные деревянные игрушки, расписанные вручную керамические тарелки и чашки, плетеные корзины и шкатулки, фигурки барашков, ангелов и кроликов. Недалеко находился прилавок с декоративными яйцами, расписанными в ярких красках и узорах. Каждый яйцо казалось настоящим произведением искусства, отражающим мастерство художника и любовь к народным традициям. Несмотря на пасмурную погоду, в сердце Мацея возникло ощущение тепла и уюта царила повсюду, наполняя сердца людей предвкушением великого праздника Пасхи. А над всем возвышалась башня старинного костёла.

В тот хмурый день накануне Вербного воскресенья костёл Святого Станислава выглядел особенно величественно. Остроконечные готические окна, декорированные старинными витражами, едва пропускали сквозь себя бледное освещение, наполняющее внутреннее пространство храма загадочным полумраком. Он выглядел словно из сказки, мрачной средневековой польской сказки. Вокруг костёла стояли скамьи, манившие уставших путников присесть, укрывшись от ненастья, и предаться размышлениям в спокойной тишине этого уединенного уголка природы.

Мацей дождался Петра, они переглянулись, прошли через площадь вошли в костел. Ксёндз Кирилл сидел в конфессионале, одетый в чёрную сутану. Мацей и Пётр тихонько постучали в дверцу. Ксёндз Кирилл вышел.

— Благослови вас Бог, — обратился к нему Мацей. — Вы написали нам, что в субботу можно с вами встретиться.

— Благослови Бог, — ответил ксёндз Кирилл, кивнув им в знак приветствия и направился к выходу.

— Пойдемте на улицу, — предложил он. — Тут как-то… не очень удобно разговаривать.

Они вышли из костела, Мацей и Пётр снова взглянули на площадь, и сели на лавочку, расположенную позади алтарной апсиды.

Весенний воздух был свеж и бодрящ. Солнце, пробиваясь сквозь облака, приятно грело лицо. Трое сидели на лавочке за костелом: Мацей и Петр с одной стороны, ксёндз Кирилл – с другой. Тишину нарушал лишь шелест листвы на ветру и пение птиц.

— Так что вы хотели нам рассказать, ксёндз? — начал Мацей, нарушая молчание.

— Лучше вы задавайте вопросы, — ответил ксёндз Кирилл, — а я постараюсь ответить.

Пётр замялся на секунду, собираясь с мыслями, и заговорил:

— Мы… Мы сами начали небольшое расследование, не дожидаясь полиции, которая, к слову, отпустила этого… преступника. Мы пытаемся понять, кто такой отец Матеуш, и… вышли на то, что он как-то с вами связан.

Ксёндз Кирилл тяжело вздохнул, перекрестился и тихо произнёс:

— Отец Матеуш… он мой отец.

Мацей и Пётр застыли, поражённые услышанным.

— То есть… та история, которую вы нам рассказывали в прошлый раз… — начал Мацей, с трудом подбирая слова, — это ваша история?

На глазах ксёндза Кирилла выступили слёзы. Он опустил голову, пытаясь скрыть свое волнение.

— Да, — ответил он едва слышно. — Это моя история. И я вас очень прошу, не лезьте в это дело. Это опасно. Он… он больной человек. Нелюдь.

Голос ксёндза дрожал. Было видно, как тяжело ему даются эти слова. В своей священнической одежде в этой ситуации, он выглядел одновременно сильным и уязвимым, что делало его слова ещё более убедительными.

— Я знаю, что вам может показаться, что я преувеличиваю, — продолжал он, — но поверьте, это не так. Он одержим идеей, которая не оставляет его ни на минуту. Он считает себя избранным, но на самом деле это безумие. Я боюсь за его жизнь и за жизни других людей, которые могут пострадать от его действий.

Ксёндз тяжело вздохнул и снова опустил голову. В этот момент его сутана колыхнулась, словно от дуновения ветра, и он посмотрел на собравшихся людей с мольбой в глазах.

Пётр машинально достал сигарету и закурил.

— Простите, — тихо сказал ксёндз Кирилл. — Не могли бы вы не курить так близко к костелу?



Глава X. Пальмовое воскресенье

По определениям Твоим всё стоит доныне, ибо все служит Тебе (Пс. 118:91)

Яркое апрельское солнце заливало Лодзь светом, создавая ощущение уюта и тепла. Легкий ветерок играл с ветвями деревьев, наполняя воздух свежестью и ароматом пробуждающейся природы. Всюду цвели первые весенние цветы, создавая на улицах города  будто пестрый ковёр. Птицы весело щебетали, наполняя утренний воздух мелодичными трелями.

Это было утро Пальмового воскресенья, и воздух, казалось, был пропитан праздничной радостью. Небо сияло чистой голубизной, а по нему плыли пушистые белые облака, словно огромные куски ваты. На горизонте виднелись легкие дымки от костров, где жители Лодзи готовились к празднику, выпекая традиционные угощения.

Вдоль узких улочек, вымощенных брусчаткой, уже стояли украшенные цветами и зеленью прилавки с яркими лентами и пальмовыми ветвями. Чувствовался запах пробуждающейся земли, весенней природы, и весенних цветов.

В квартире Мацея и Софии в это утро царила радостная суматоха. Мацей, стоя перед большим зеркалом в прихожей, с удовольствием расчёсывал свои короткие чёрные волосы, наслаждаясь тем, как хорошо сидит на нём белая рубашка, светло-серый пиджак, тёмно-синие брюки и коричневые замшевые лоферы. Рядом обувала изящные чёрные туфли на невысоком каблуке София с красиво завитыми волосами. Несмотря на то, что синий был её любимым цветом, выбрала для этого дня красное закрытое платье, поверх которого она надела серебряное ожерелье.

— А откуда у тебя такая цепочка? — спросил Мацей, повернув голову на сестру, но потом снова начав себя расчёсывать.

— Красивое? — спросила София, обув вторую ногу и выпрямившись. — Фёдор подарил. И это не цепочка, а ожерелье.

— Да уж... — Мацей вздохнул снова принялся думать о взаимоотношениях сестры и Фёдора.

— Только давай без этих вздохов, — София подошла к нему и поправила воротник пиджака. — Сегодня праздник, и, мне кажется, мы всё уже решили.

Мацей промолчал, немного взъерепенившись, и снова принялся начёсывать свои волосы.

— Что ты там свои три волосины чешешь? — отошла от него София, взяла в руки телефон и посмотрела на время.  — Закругляйся, а то мы опоздаем на службу.

Девушка взяла стоящую на обувной скамейке свою сумку, немного порылась там, нашла маленькое зеркальце и посмотрела на своё отражение.

— Пальмы наши где? — спросила она, не отводя взгляда от него.

— Я сейчас возьму, — сказал Мацей, закончив расчёсывание.

Он положил расчёску на обувную скамейку, немного оглянулся по сторонам, прошёл в зал, где на журнальном столике лежали две пасхальные пальмы.

— Ты какую берёшь, голубую или синюю? — сказал Мацей, принеся их в прихожую и показав сестре.

София немного посмотрела на них и сказала.

— Синюю, спрашиваешь ещё.

Девушка взяла в руку пальму, декорированную синими лентами.

— Ты готова? — спросил Мацей у неё.

— Конечно готова, спрашиваешь. Пойдём, вперёд, — сказал София, подбежала к большому зеркалу, дежурно взглянула на себя, то же самое сделал Мацей, немного поправив волосы, и они вышли из квартиры.

— А помнишь, как мы в детстве на Пальмовое воскресенье ходили? — спросила в подъезде София у Мацея, закрывающего на ключ чёрную входную дверь

— Конечно, помню, как забудешь, — улыбнулся Мацей и провернул ключ в замке. — Ещё типа соревновались, у кого пальма выше.

Они вышли из дома и направились к костёлу Святейшего Сердца Иисуса. Весенний воздух был наполнен ароматом цветущих деревьев и свежей травы. На клумбах стояли проснувшиеся цветы. На ветвях деревьев набухали почки, готовясь раскрыться в нежные зелёные листья. Это было обещание скорого обновления природы, когда лес и парки наполнятся молодой листвой.

По пути к костёлу они встретили своих соседей, пана Яна и пани Янина, которые также направлялись на праздничную мессу. Они были муж с женой и давно были в браке, несмотря на то, что они были совсем разные, дополняли друг друга. Пан Ян был высоким и худощавым мужчиной с аккуратно уложенными седыми волосами. Его лицо украшали глубокие морщины, особенно заметные вокруг глаз и рта, но взгляд оставался ясным и добрым. Он носил старомодный, но чистый костюм, а на груди блестела небольшая серебряная цепочка. Пани Янина была невысокой, но крепкой женщиной с пышными формами. Её тёмные, с проседью волосы были собраны в аккуратный пучок, а на висках виднелись тонкие седые пряди. На лице её играли добрые морщинки, особенно у уголков глаз, где прятались весёлые искорки. Она была одета в простое, но элегантное платье с кружевным воротником и манжетами.

— С праздником! — поздоровались они.

— С праздником, с праздником! — ответили Мацей и София.

— Какие красивые пальмы! — похвалила пани Янина. — Сами делали?

— Нет, купили на рынке, — ответил Мацей.

— А мы сами делали, — сказал пан Ян. — Так душевнее!

— А нам самим некогда было делать, — сказала София.

— Мы учимся же, — добавил Мацей.

— А сколько вам ещё учиться? — спросила пани Янина.

— Я вот уже летом заканчиваю, а Софии — ещё три.

— Ну молодцы, — заключил пан Ян.

— А ваши внуки как? — спросила София у соседей.

— Совсем забросили бабу с дедом, — с долей грусти сказала пани Янина. — Они в Кракове же учатся, не звонят, не пишут. Еле-еле уговорила, чтобы на Пасху приехали

— Да уж, — сказал Мацей, — вы не расстраивайтесь, сейчас у всех жизнь такая...

 — Мы и не то, чтобы расстраиваемся, молодо-зелено, — сказал пан Ян, смотря на Мацея и Софией, — да погулять велено.

— София, как у тебя здоровье? — спросила пани Малгожата, смотря на неё. — Мы всё слышали, и мы всё знаем

София немного смутилась, она уже несколько дней, как сняла повязку с руки, но шрам ещё оставался, хоть ничего не болело.

— Всё хорошо, уже можно сказать, что ничего и не было, — София заставила себя улыбнуться.

— Ну дай то вам Бог, — сказал пан Ян. — А то мы переживали.

— Ты посмотри, какая красавица, — сказала ему пани Янина, — Ну настоящая невеста.

София искренне улыбнулась и вздохнула весенний воздух. Ей было очень приятно это услышать

— София, ты так выросла, просто красавица! Настоящая невеста, — её слова вызвали искреннюю улыбку на лице Софии. — Я же помню, как ты была метр с кепкой и по двору бегала.

— Спасибо, пани Янина. Вы тоже хорошо выглядите, — ответила, смущённо улыбаясь, София.

Пан Ян, похлопав Мацея по плечу, сказал:

— А ты, Мацей, — Пан Ян, подошёл к Мацею и похлопал его по плечу, — настоящий жених! Уже пора задуматься о своей невесте, а то всех девчонок разберут.

— Да я пока не думаю об этом, — Мацей, слегка покраснев, ответил. — Учёба занимает всё время.

София, чувствуя себя неловко, спросила:

— Пан Ян, а как ваше здоровье?

Пан Ян улыбнулся и ответил:

— Всё хорошо, спасибо. Главное, что вы с Мацеем здоровы.

Пани Янина, видя, что Мацею и Софии немного неловко, сказала:

— Ну что ж, не будем никого задерживать, а то служба скоро. Приятно было увидеть вас.

Мацей и София поблагодарили соседей и попрощались с ними, чувствуя лёгкое смущение, которое обычно бывает у молодых людей после вопросов о вторых половинках.

Костёл Святейшего Сердца Иисуса, хоть и небольшой, был полон прихожан. Все радовались празднику, обменивались поздравлениями. Атмосфера была торжественная и в то же время очень душевная.

Утро Пальмового воскресенья. Солнечный свет, пробиваясь сквозь витражи, расцвечивал костел Святейшего Сердца Иисуса разноцветными бликами. Воздух был напоен ароматом ладана и воска. Прихожане, одетые в праздничные одежды, заполнили скамьи, создавая гул оживленного шепота. Среди них были и Мацей с Софией, держащие в руках букеты пальм, сплетенные из сухих ветвей и украшенные яркими лентами и цветами.

Орган зазвучал торжественной прелюдией, возвещая о начале службы. Шепот стих, прихожане встали. Священник, облаченный в белые одежды, вышел к алтарю. Его лицо было спокойным и умиротворенным.

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, — произнес он, осеняя себя крестным знамением.

— Аминь, — ответили прихожане.

Началась месса с колокольного звона и звучания старого органа. Служба началась с коллекты, которую все пели стоя: «Всемогущий, вечный Боже, чтобы дать людям пример смирения, по воле Твоей наш Спаситель принял плоть и взошёл на крест. Дай нам постичь смысл Его страданий и удостоится участия в Его Воскресении. Просим Тебя через Господа нашего Иисуса Христа, Твоего Сына, Который с Тобою живёт и царствует в единстве Святого Духа, Бог, во веки веков».

 Звучали молитвы, гимны, чтения из Священного Писания. Мацей и София, как и все присутствующие, следили за ходом службы, повторяя за священником молитвы.

Старенький ксёндз читал Евангелие о входе Иисуса Христа в Иерусалим верхом на ослике. Его голос, звучал проникновенно и торжественно. Слова Писания о входе Господнем в Иерусалим, читаемые священником, разносились по костёлу, наполняя его особым смыслом. «И множество народа, пришедшего на праздник, услышавши, что Иисус идет в Иерусалим, взяли пальмовые ветви, вышли навстречу Ему и восклицали: Осанна! Благословен грядущий во имя Господне, Царь Израилев!» Эти слова, произнесенные много веков назад, словно оживали в стенах лодзинского костёла, напоминая о великом событии.

Мацей, слушая Евангелие, мысленно перенёсся в тот далекий день, представляя себе ликующую еврейскую толпу, встречающую Иисуса. Он представлял себе пальмовые ветви, устилающие дорогу перед Христом, и восторженные крики людей, приветствующих своего Царя.

София, закрыв глаза, молилась о мире, о благополучии для всех. Она чувствовала, как атмосфера праздника наполняет её душу светом и радостью.

Настал момент Святого Причастия. Тихая, благоговейная атмосфера царила в костёле. Орган заиграл нежную мелодию, словно подготавливая сердца прихожан к встрече с Богом. Мацей, глубоко вздохнув от сердца, присоединился к очереди, медленно продвигающейся к алтарю.

Для Мацея Причастие было не просто ритуалом, а глубоко личным единением с Богом. Это был момент, когда он чувствовал особую близость с Творцом, когда все мирские заботы отступали на задний план, оставляя место лишь для веры и любви. Он вспоминал, как в детстве, впервые приступая к Причастию, он ощущал трепет и волнение, словно прикасался к чему-то священному и таинственному. С годами это чувство не исчезло, а трансформировалось в глубокое понимание важности этого таинства.

Во время мессы, перед Причастием, происходило освящение даров. Священник, подняв над алтарем хлеб и вино, произносил слова молитвы, повторяя слова Христа на Тайной Вечере: «Примите, едите: сие есть Тело Мое… Пейте из неё все, ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за вас изливаемая во оставление грехов». В этот момент, по вере католиков, хлеб и вино пресуществляются в Тело и Кровь Христовы.

Мацей подошел к алтарю. Священник, держа в руках Святые Дары, произнес: «Тело Христово». Мацей, склонив голову, ответил: «Аминь», и с благоговением принял Причастие. В этот момент он ощутил, как волна тепла разливается по его телу, наполняя его душу миром и покоем. Он вспоминал слова Христа: «Я есмь хлеб жизни; приходящий ко Мне не будет алкать, и верующий в Меня не будет жаждать никогда». Эти слова всегда наполняли её сердце надеждой и уверенностью в том, что Бог всегда рядом, готов поддержать и помочь в трудную минуту.

После Мацея к алтарю подошла София. Её лицо светилось тихой радостью. Она подошла к священнику, сложила руки лодочкой и, услышав слова: «Тело Христово», ответила: «Аминь», и приняла Святые Дары. В этот миг она почувствовала, как её душа наполняется светом и любовью. Слезы навернулись на её глаза – слезы радости и благодарности. Она знала, что это Причастие даст ей силы справиться со всеми трудностями, которые встретятся на её жизненном пути.

После Причастия Мацей и София вернулись на свои места.

— С Причастием, — сказал радостный Мацей своей сестре.

— С Причастием, — ответила она.

Они сидели молча, погруженные в свои мысли и чувства. Атмосфера в костёле была наполнена благодатью и покоем. Солнечный свет, проникающий сквозь витражи, казался еще ярче и теплее. Холодящий аромат ладана, витавший в воздухе, напоминал о святости  совершившегося таинства.

Священник подошёл к алтарю и начал готовиться к освящению пальм. Он взял кадило, наполнил его благовониями и начал окуривать алтарь, а затем и прихожан.

Наконец, священник взял в руки кропило и окропил святой водой пальмы, которые держали в руках прихожане.

— Благословенны вы, ветви пальмовые, — произнес он торжественным голосом, — символ победы жизни над смертью, символ торжества добра над злом.

Мацей и София ощутили, как их сердца наполнились благодатью. С благоговением они приняли благословение, чувствуя единство со всеми, кто находился в этот священный миг.

После освящения пальм служба продолжилась. Звучали молитвы, песнопения. Мацей и София молились вместе со всеми, чувствуя себя частью большой и дружной семьи.

Завершилась месса торжественным гимном. Прихожане начали расходиться, унося с собой освящённые пальмы, как символ веры, надежды и любви. Мацей и София, выходя из костела, чувствовали умиротворение и радость. Они знали, что этот праздник наполнил их души светом и добром, которые они пронесут через всю свою жизнь. Они обменялись улыбками, полными любви и нежности, и вместе направились домой, чтобы разделить радость праздника со своими близкими.

После мессы все вышли из костёла. Начался крестный ход по городу. Под радостный колокольный звон, который разносился со всех лодзинских костёлов, река людей с пальмами в руках двигалась по улицам города. Апрельское солнце освещало их лица, сияющие радостью и верой. В воздухе витал запах весенней земли, свежей травы.

Процессия медленно продвигалась вперед, останавливаясь на каждом перекрёстке, чтобы перекреститься и поприветствовать друг друга. Дети, старики, молодые пары — все были здесь, объединенные общей целью и общей верой. Люди улыбались, переговаривались, делились историями и шутками. Атмосфера была наполнена теплом и единством.

В толпе, где уже трудно было разобрать, кто из какого костела вышел, Мацей и София увидели Марию с родителями и братьями. Мария шла в центре процессии, держа пальму высоко над головой. Её родители и братья шли рядом, поддерживая её и делясь с ней своей радостью. Они смотрели на нее с гордостью и любовью. Мацей и София, идущие чуть позади, не могли оторвать глаз от Марии.

Немного поодаль они заметили Петра, который стоял на обочине и курил.

— А ты чего не с нами? — крикнул ему из толпы Мацей.

— Да я потом подтянусь, — ответил ему Пётр, выпуская клуб дыма.

Процессия двигалась по узким улочкам, где дома с красными черепичными крышами и белыми фасадами создавали уютную атмосферу. На окнах висели цветы и гирлянды, добавляя красок в этот весенний день.

Внезапно процессия остановилась у небольшой площади, где стояла статуя Девы Марии. Люди собрались вокруг, чтобы помолиться и возложить пальмы к ее ногам. Мария подошла к статуе и опустилась на колени, её родители и братья последовали за ней. Мацей и София стояли в стороне, наблюдая за происходящим.

После молитвы процессия продолжила свой путь. Люди шли по широким проспектам, где возвышались величественные здания и памятники. На крышах некоторых домов развевались флаги. Вдруг в толпе кто-то начал петь. Песня была простой, но в ней звучала такая искренность и вера, что все вокруг подхватили её. Люди пели, смеялись и обнимались, чувствуя, как их сердца бьются в унисон.

Когда процессия проходила мимо православного Александро-Невского собора, величественного храма из красного и белого кирпича с большим византийским куполом, поражающего своим внешним обликом, к ним присоединился Фёдор с букетом верб. София была очень рада его видеть.

— Привет! — сказал он. — Я тоже был на службе.

— В церкви? — спросил Мацей.

— Да, — кивнул Фёдор. — У нас тоже сегодня праздник.

— Как там у вас проходит служба? — поинтересовался Мацей.

— Почти так же, как и у вас, — ответил Фёдор. — Только у нас вербы освящают, а не пальмы.

— Как вчера с отцом встретились? — спросила у него София.

— Хорошо, — ответил Фёдор. — Я бы даже сказал, по-семейному...

Они продолжили шествие вместе. Мацей, глядя на радостные лица людей, провел аналогию между этой шумной лодзинской процессией и входом Иисуса Христа в Иерусалим за неделю до Пасхи, когда народ приветствовал Его, полагая пальмовые ветви перед Ним и крича: «Осанна Сыну Давидову! Благословен Грядущий во имя Господне! Осанна в вышних!».

Крестный ход, подобно бурлящей реке, заполнил центральную площадь Лодзи, превратив её в кипящее море жизни. Со всех сторон стекались люди, создавая разноцветное море: от пожилых пар в традиционных нарядах до молодых людей в ярких футболках и кепках. Шумная толпа растекалась ручейками, образуя небольшие озерца в местах, где люди останавливались, чтобы пообщаться, обменяться новостями и улыбками. Праздничное настроение витало в воздухе, наполняя его звонким смехом и радостью. Звуки музыки, доносившиеся из динамиков, смешивались с мелодичным пением птиц и гулом толпы, создавая неповторимую атмосферу. Ароматы уличной еды — от горячих пирожков до изысканных десертов — смешивались с весны и цветов, придавая площади особую, тёплую и уютную атмосферу.

Люди рассредоточились по многочисленным площадкам, где повсюду устраивались импровизированные концерты. Музыканты, вдохновленные праздником, играли на гитарах, скрипках, аккордеонах и даже на барабанах, наполняя площадь звуками радости и веселья. Танцоры кружились в вихре танца, их движения были полны энергии и задора. Дети смеялись, бегали и играли в салки, а взрослые присоединялись к ним, на время забывая о заботах и проблемах. Каждый уголок площади жил своей жизнью, создавая ощущение единого, большого праздника.

Мацей, София и Фёдор стояли у памятника Адаму Мицкевичу и молча наблюдали за этой красочной картиной. Ветер играл с их волосами, а солнечные лучи, пробиваясь сквозь кроны деревьев, создавали причудливые узоры на земле. София улыбалась, глядя на оживлённую улицу. Она держала Фёдора за руку, чувствуя его тёплую ладонь и слыша его спокойное дыхание.

Вскоре к ним присоединились Пётр и Мария. Мацей, заметив их приближение, улыбнулся и поздоровался.

— Ну и толпа, — заметил Пётр, окидывая взглядом площадь. — Как в старые добрые времена.

— Да, давно такого не было, — согласилась Мария. — Помните, как мы в детстве здесь на каруселях катались?

— А как же, — улыбнулся Мацей. — Я всегда боялся той, что высоко поднималась.

— А я любила, — вспыхнула София. — Чувствовала себя птицей.

— А у нас такого нет в Москве... — сказал Фёдор.

— Это наш польский колорит, — рассмеялась Мария..

— Слушайте, — предложила София, — а давайте ещё немного погуляем? Там, кажется, концерт какой-то начинается.

— Я не против, — поддержал её Фёдор.

Мацей хотел предложить пойти домой, но, видя энтузиазм сестры и Фёдора, промолчал, лишь слегка нахмурившись.

— Ладно, идите, — сказал он. — Только недолго. Мы с Петром и Марией пойдем домой, а вы потом приходите к нам.

— Хорошо, — кивнула София, и они с Фёдором растворились в праздничной толпе.

Мацей, Пётр и Мария медленно пошли по залитым солнцем улицам Лодзи.

— А вы помните, как все в детстве на речке купались? — спросила Мария, — Там, где старый мост?

— Конечно, помним, — ответил Мацей. — У нас была одна девчонка, которая вечно пиявок боялась.

Пётр промолчал, лишь едва заметно кивнул. Детские воспоминания были для него болезненной темой, в то время, как Мацей с Марией шли и разговаривали, вспоминая забавные случаи из детства. Солнечный свет и праздничная атмосфера создавали ощущение беззаботности и радости.

Дойдя до дома, Мацей первым делом поставил свою «пасхальную пальму» в вазу в гостиной. Затем он ушел в спальню, чтобы переодеться. Скинув праздничную одежду, он остался в одних трусах. Глядя на свое отражение в зеркале, он автоматически напряг мышцы. Смуглая кожа, коренастое телосложение – он всегда был в хорошей физической форме.

Пётр и Мария в это время сидели за кухонным столом, молча перебирая крошки на скатерти. Между ними повисло неловкое молчание, тяжёлое и густое, как кисель. Первой его нарушила Мария.

— Пётр, — начала она тихо, не поднимая глаз, — мне… мне очень жаль, что вот тут же, на этой кухне, всё несколько дней назад так получилось. Я не хотела тебя обидеть.

Пётр поднял взгляд. В глазах Марии он увидел искреннее раскаяние.

— Я тоже был неправ, — признался он, — повёл себя как… как идиот. Не стоило так резко реагировать.

— Просто… — Мария запнулась, — просто мне было неприятно, что ты так… так легкомысленно отнёсся к моим чувствам.

— Я понимаю, — кивнул Пётр. — И мне действительно жаль. Я ценю твою заботу, правда. Просто… иногда я не знаю, как правильно реагировать. Я не привык к такому.

— К чему? — тихо спросила Мария.

— К… к заботе, — ответил Пётр, избегая её взгляда. — К тому, что кому-то не всё равно, что со мной происходит.

Мария мягко положила свою руку на его руку.

— Мне не всё равно, Пётр, — сказала она серьёзно. — Ты мне очень дорог.

Пётр посмотрел на неё. В её глазах он увидел тепло и понимание. Он сжал её руку в своей.

— И ты мне, Мария, — ответил он тихо. — Прости меня.

— И ты меня прости, — улыбнулась Мария.

— Знаешь, — сказал Пётр после небольшой паузы, — я всё ещё не понимаю, как ты можешь со мной общаться. Я ведь такой сложный.

— Ты не сложный, — возразила Мария. — Ты просто… другой. Но это не плохо.

— Правда? — неуверенно спросил Пётр.

— Правда, — подтвердила Мария, сжимая его руку. — И я рада, что ты есть в моей жизни.

Пётр улыбнулся. На этот раз улыбка была искренней, тёплой.

— Я тоже рад, что ты есть в моей жизни, Мария, — сказал он. — Очень рад.

Они помирились. И, казалось, их связь стала ещё крепче, чем даже когда они встречались.

Надев домашнюю футболку и спортивные штаны, Мацей вернулся на кухню, слыша обрывки фраз, как Пётр и Мария уже о чём-то оживлённо беседовали.

— Ну что, помирились? — с улыбкой спросил Мацей.

— Кажется, да, — ответила Мария, глядя на Петра.

— Да, — подтвердил Пётр. — Решили забыть все прошлые обиды.

— Отлично, — кивнул Мацей. — Есть хотите?

— Да, — ответили Пётр и Мария хором.

Мацей начал накрывать на стол. Он достал из холодильника колбасную нарезку, пирожки с капустой и салат из свежих овощей с оливковым маслом и бальзамическим уксусом.

— Что-то салат странный, — заметил Пётр, принюхиваясь.

— Не хочешь — не ешь, — ответил Мацей. — Не хочешь кулеш, ничего не ешь.

— Да ладно, шучу, — сказал Пётр, накладывая себе салат.

— Мацей, а почему ты так холодно к Фёдору относишься? — спросила Мария.

— Я не холоден к нему, — ответил Мацей. — Просто… переживаю за Софию.

— Не надо её держать при себе, — сказала Мария. — Это не по-мужски. Просто будь рядом, поддерживай её.

— Легко тебе говорить, — вздохнул Мацей.

— Ты же сам сказал, что переживаешь за неё, — напомнила Мария. — Значит, тебе не всё равно. И ты должен понять, что Фёдор хороший человек. А ты просто боишься, что она будет проводить больше времени с ним, чем с тобой. Но ты — её брат. А первый человек для неё будет её любимый, какой бы он ни был, хороший Фёдор, или она полюбит какого-нибудь плохого.

— Иногда мне кажется, что я вообще ничего не понимаю, — признался Мацей. — Всё так сложно…

— Жизнь — это не только про логику и рациональность, — сказала Мария. — Иногда нужно просто слушать своё сердце.

— Сердце? — Мацей посмотрел на Марию с удивлением. — А что, если оно ошибается?

— Сердце никогда не ошибается, — ответила Мария с улыбкой. — Просто иногда оно требует смелости, чтобы мы услышали его голос.

— Ладно, — сказал Мацей, вздохнув. — Я подумаю над твоими словами.

— Подумай, — сказала Мария. — А пока давай вернёмся к еде. А то салат уже остыл.

— Хорошо, — сказал Мацей с лёгкой улыбкой. — Давай вернёмся к еде.

Кухня, где сидели друзья, была залита ярким весенним светом, струящимся из открытого окна. Свежий воздух, наполненный ароматами цветущей сирени и свежей травы, вносил в дом атмосферу праздника и радости. Они ели, разговаривали, смеялись, и казалось, что все проблемы и невзгоды остались где-то далеко позади.

Спустя какое-то время, раскрасневшиеся от прогулки и надышавшиеся тёплым весенним воздухом, вернулись София и Фёдор. Мацей встретил их в прихожей.

— Мы пришли! — сказала София и посмотрела, кто дома.

— Нагулялись? — спросил Мацей.

— Вообще безумно, — сказала София и протянула пальму Мацею. — Возьми, пожалуйста. О, ты уже переоделся...

Взяв у Софии пальму, а у Фёдора вербу, он поместил оба букета в одну вазу. Этот простой жест, символическое слияние двух ветвей, стал для него своеобразным признаниям их отношений. Вспомнив слова Марии о том, как София смотрит на Фёдора, с нежностью и преданностью, он понял, что пора принять их как пару. В этом жесте было нечто большее, чем просто физическое соединение двух букетов из польской пальмы и русской вербы — это было признание их глубинной связи, их общей судьбы, их любви.

— Ну как погуляли? — спросил он, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и беззаботно.

— Отлично! — воскликнула София. — Там такой концерт был! Фёдор даже танцевал!

Фёдор смущенно улыбнулся.

— В Москве такого нет, — сказал он. — У нас Пальмовое воскресенье которое в России называют Вербным ак-то… не так широко отмечают.

— А у нас вот так, — улыбнулся Мацей. — Весело и шумно.

Они прошли на кухню, где София и Фёдор присоединились к трапезе. Фёдор, все еще под впечатлением от увиденного, продолжал восторженно рассказывать о польских традициях празднования Пальмового воскресенья.

Разговор плавно перетек к предстоящей Пасхе.

— Через неделю уже Пасха, — заметила София. — Время так быстро летит.

— Да, — согласился Мацей.

— А ещё, — вдруг вспомнила София, — мы же хотели обсудить, что делать с отцом Матеушем.

Лица всех присутствующих омрачились.

— Мы вчера встречались с ксёндзом Кириллом, — сказал Мацей. — И…

— Он… сложный человек, — задумчиво произнёс Пётр, внимательно глядя на собеседника. — Глубоко травмированная личность, Чудной, короче

— Но он нам помог вербально, — продолжил Мацей. — Пётр связался с отцом Матеушем…

— Этот придурок, маньяк и садист, — перебил его Пётр, — во всем признался! Он даже не отрицал, что напал на Софию!

— Что?! — София вскочила со стула, её глаза расширились от ужаса.

— Он… он написал мне, что ему нравится причинять людям боль, — продолжил Пётр, доставая телефон. — Вот, смотрите.

Пётр, с мрачным выражением лица, разблокировал свой телефон и открыл мессенджер.Он открыл переписку с отцом Матеушем и показал её всем присутствующим. Он начал цитировать некоторые сообщения отца Матеуша.

— Читаю вон смотрите... — Пётр начал зачитывать некоторые его слова. — "Мне… мне нравится причинять людям боль. Я… я своего рода садист." Значит дальше... Вот: "Когда-то я был влюблен. Сильно влюблен. Но она выбрала другого. Это разбило мне сердце. Я ушел в семинарию, думал, что найду там утешение. Но я ошибался. Я стал ксёндзом и начал блудить с прихожанками. Один раз я даже изнасиловал одну из них. Меня предали анафеме на суде епископов. И я возненавидел всех молодых девушек. Они напоминают мне о ней о той, которую я потерял."

— Больной что ли? — заключил вопросом Фёдор.

— Значит дальше, — сказал Пётр и продолжил читать. — "Я хотел её изнасиловать. Но там было слишком много людей. Я испугался и убежал." Это он про Софию, если что.

Все сидели в оцепенении, не в силах произнести ни слова.

— Я ему что-нибудь, то самое, отрезал бы за такое! — процедил сквозь зубы Мацей, сжимая кулаки.

— Спокойно, — сказал Пётр, — мы его поймаем. Ксёндз Кирилл согласился нам помочь. Я назначил отцу Матеушу встречу на пятницу, вечером, в Александрове у костёла, где служит ксёндз Кирилл. Мы устроим засаду и сдадим его полиции.

— Но… — начала София, — это опасно.

— Не волнуйся, — успокоил её Мацей. — Мы всё продумаем.

— Так, — сказал Пётр, — значит, в пятницу. Никто ничего не планирует.

— Ребята, может не надо, — сказала Мария. — Но я понимаю, что вы мне ответите.

Молодые люди немного посидели, пообсуждали то, какой отец Матеуш больной нелюдь. Но они согласились продолжить обсуждение и выстроить детальный план вечером в среду. Мария первой покинула квартиру, ей нужно было бежать к семье. За ней ушел Пётр. София и Фёдор остались на кухне, допивая чай и тихо переговариваясь. Они обнялись, и Фёдор, поцеловав Софию в макушку, ушёл, распрощавшись и с Мацеем.

Мацей, оставшись один, ушел в свою комнату. Ему нужно было побыть одному, чтобы справиться с нахлынувшими эмоциями. Он взял в руки чётки и начал читать Венчик Божьему Милосердию. «Ради Его страданий, будь милосерден к нам и ко всему миру», — шептал он, прося у Бога защиты для своей сестры и правосудия для отца Матеуша. Тёплый весенний воздух продолжал наполнять дом Мацея и Софии ощущением весны.

Пётр тут же потушил сигарету.

— Простите, ксёндз, — пробормотал он.

Ксёндз Кирилл вытер слезы тыльной стороной ладони.

— Прошу прощения за эту… сентиментальность, — сказал он, пытаясь улыбнуться. — Расскажите лучше о себе. Чем занимаетесь? Сколько вам лет?

Узнав, что ребята примерно его ровесники, ксендз Кирилл заметно оживился. Он перешел на «ты», и разговор потёк легче. Казалось, ему стало проще общаться со своими сверстниками.

Посреди разговора Мацей посмотрел на Петра и тихо спросил:

— Как думаешь, он сможет нам помочь?

Пётр кивнул, слегка наклонив голову.

— Надеюсь, — ответил он. — Не зря же мы сюда приехали.

— А я вас слышу, — строго сказал ксёндз Кирилл. — Помогу. Эти проблемы требуют времени и терпения, — сказал ксёндз Кирилл, когда они закончили рассказ. — Но я уверен, что вместе мы сможем найти решение. «Терпение и вера — два крыла, которые помогут вам преодолеть любые трудности».

— Полицию подключать бессмысленно, — сказал Мацей. — Они его уже отпустили.

— Я… я понимаю, — ответил ксёндз Кирилл. — Несмотря на мой сан… я хочу, чтобы он понес заслуженное наказание. Я помогу вам.

— Но как? — спросил Пётр.

— Я могу помочь вам организовать засаду, — предложил ксёндз. — Скажем, в среду вечером. Здесь, в Александрове.

— Я уже с ним в соцсети общался, с фейка, — признался Петр. — Закидывал удочку, спрашивал, сможет ли он в пятницу вечером.

— В пятницу? — нахмурился Мацей. — Ты что, совсем?! Это же день смерти Христа!

— Пусть наш план совпадет с днем смерти Христа, — сказал ксёндз Кирилл. — Пусть это будет поздним вечером в Страстную пятницу.

Ксендз Кирилл поднялся с лавочки.

— Да благословит вас Господь, — сказал он, и, перекрестив ребят, направился к костелу.

Мацей и Пётр попрощались с ксендзом и направились к машине.

— Ты совсем дурак? — возмутился Мацей, когда они сели в машину. — Какая пятница?!

— А что пятница? — непонимающе уставился на него Пётр. — Это ж отец Матеуш сам предложил, не я. Я только согласился.

— Что значит, «он сам предложил»? — не унимался Мацей. — Что он тебе писал?

— Да ничего особенного, — пожал плечами Пётр. — «Просто хочу встретиться с тобой», — написал.

— «Просто хочу встретиться с тобой»?! — передразнил его Мацей. — И ты, не посоветовавшись ни с кем, согласился на встречу в Страстную пятницу?! Ты вообще думаешь, что делаешь?

— А тебе попробуй, скажи что-нибудь, — буркнул Пётр, — ты сразу начинаешь орать.

— Потому что ты творишь какую-то дичь! — в сердцах воскликнул Мацей. — Надо было сначала с нами всё обсудить, а потом уже договариваться о чём-то!

— Ладно, ладно, — примирительно сказал Пётр. — Что теперь сделано, то сделано. Будем думать, что делать дальше.

Мацей тяжело вздохнул.

— Этот ксёндз Кирилл… — начал Пётр после недолгого молчания. — Мне его так жаль. Представляешь, в двадцать пять лет стать священником… Отказаться от нормальной жизни, от семьи, от всего…

— Видимо, детские травмы сильно на него повлияли, — предположил Мацей. — И это… желание справедливости.

— Он, наверное, очень несчастный человек, — тихо сказал Пётр.

— Вполне возможно, — согласился Мацей. — Но он старается помогать другим. Это уже немало.

— А ты думаешь, этот… отец Матеуш… он действительно опасен? — спросил Пётр.

— Судя по тому, как он с тобой общался, — ответил Мацей, — и по тому, что рассказал ксёндз Кирилл… да, думаю, опасен. Надо быть осторожными.

— Может, нам вообще не стоит в это лезть? — предложил Пётр. — Пусть полиция занимается.

— Полиция уже «занималась», — с иронией в голосе произнес Мацей. — И что толку? Они его отпустили. И вообще, ты раньше другое говорил.

— Да, но мало ли... Ну и что нам делать? — спросил Пётр.

— Пока не знаю, — ответил Мацей. — Надо всё обдумать. В воскресенье соберемся у нас с Софией, мы же уже обговаривали это, и решим, как действовать дальше. Главное — не наделать глупостей.

— А что с пальмами делать? — вспомнил Пётр. — Они же в машине.

— Это наши с Софией пальмы, — сказал Мацей. — Пусть дома постоят. Завтра освятим.

— Слушай, — вдруг сказал Пётр, — а может, нам стоит обратиться к какому-нибудь… специалисту? Ну, к психологу, например. Этот ксёндз Кирилл… он явно нуждается в помощи.

— Я думал об этом, — ответил Мацей. — Но не знаю, как к нему подступиться. Он же священник. Вдруг он воспримет это как оскорбление?

— Можно попробовать аккуратно предложить, мы же с ним ещё встретимся, — сказал Пётр. — Сказать, что это поможет ему справиться с… Ну, ты понимаешь… С его прошлым.

— Можно попробовать, — согласился Мацей. — Поговорим когда-нибудь.

Мацей завел машину. Пётр, дождавшись, пока они отъедут от костела, закурил. Они ехали по улицам Лодзи, предвкушая завтрашний день. Несмотря на все переживания, связанные с отцом Матеушем, в воздухе витало ощущение радостного ожидания. Скоро Вербное воскресенье, а значит, и Пасха не за горами.

Петр и Мацей ехали по Лодзи, замечая, как повсюду украшаются дома и улицы. Дети развешивали бумажные гирлянды и расставляли цветочные композиции. На клумбах вдоль дороги начинали распускаться тюльпаны, а набухшие почки на деревьях — впускать первые маленькие, незаметные, светло-зелёные молодые листочки. Люди ходили по улицам, молодые и старые, поодиночке и компаниями. И всё вокруг дышало весной.



Глава XI. Царство Божие внутри вас

Как сладки гортани моей слова Твои! Лучше мёда устам моим (Пс. 118:103).

Понедельник начался так же солнечно и тепло, как и воскресенье. Весна уверенно вступала в свои права, радостно одаривая мир яркими красками и чарующими ароматами. Воздух, наполненный свежестью и мягким теплом, ласково обнимал кожу, словно нежная материнская рука. Тюльпаны, любимые цветы Мацея, начали распускаться, медленно раскрывая свои изящные бокалы, окрашенные в самые невероятные оттенки: от нежно-розового до насыщенно-фиолетового, словно художник небрежно разбрызгал краску по холсту. Мацей, хоть и всегда считал, что мужчинам не подобает увлекаться цветами, не мог не восхищаться их красотой и удивительной грацией. Ему нравилась их хрупкость и в то же время сила, с которой они пробивались сквозь землю, тянулись к солнцу, словно стремясь к свету и теплу.

Мацей медленно шёл по университетским коридорам, стараясь не думать о предстоящей консультации. Он знал, что преподаватель будет монотонно бубнить что-то о структуре дипломной работы, а студенты, рассеянно поглядывая в телефоны, будут мечтать о скором перерыве. Мацей и сам чувствовал, как его мысли блуждают где-то далеко, за пределами этой душной аудитории.

Он остановился у окна, за которым виднелся небольшой парк. Ветер играл с лысыми ветвями деревьев с огромными почками, создавая легкий треск, который смешивался с пением птиц. Мацей закрыл глаза, наслаждаясь этим моментом тишины и покоя. В такие моменты он чувствовал, как его душа наполняется теплом и светом, словно сама весна проникала в его сердце.

Мацей открыл глаза и улыбнулся, поймав себя на мысли, что весна действительно творит чудеса. Она словно пробуждает в людях что-то лучшее, заставляет их мечтать и верить в светлое будущее. Он глубоко вдохнул свежий воздух и направился к аудитории, чувствуя, как его настроение немного улучшилось.

В аудитории было тихо, но эта тишина была напряженной. Студенты, рассевшись за столами, перелистывали страницы тетрадок, делая вид, что слушают преподавателя. Мацей занял свое место и тоже попытался сосредоточиться на словах преподавателя. Но его мысли продолжали уноситься далеко за пределы аудитории.

Преподаватель, высокий мужчина с седыми волосами и строгим взглядом, продолжал монотонно говорить о структуре дипломной работы. Его голос звучал, как будто он читал одну и ту же методичку уже тысячу раз, что, вероятно, было не настолько уж и преувеличением. Мацей слушал его, но мысли его были далеко.

Мацей переписывался с Петром, который учился в параллельной группе и тоже мучился на аналогичной консультации, только в другой аудитории.

Мацей писал: "Умираю от скуки. Этот бубнёж меня в гроб сведёт."

Пётр ему отвечал: "Ага, я тоже. Чувствую себя зомби."

Мацей отвёл взгляд, пару секунд посмотрел на стену и написал: "Кстати, вчера смотрел варианты подработки на лето. Есть неплохая вакансия на метеостанции. И на вышке сотовой связи предлагают поработать."

Мацей каждый год летом старался найти подработку. Лесопилки, склады, метеостанции – он брался за любую работу, лишь бы заработать достаточно денег, чтобы обеспечить себя и Софию на весь следующий учебный год. Они жили пусть и небогато, но зато могли позволить себе не думать о хлебе насущном.

В чате мессенджера под названием «Паладины Справедливости имени Леха Валенсы», который они создали вчера, чтобы координировать свои действия по отцу Матеуша, Мацей написал: "На перемене иду курить. Встречаемся не в курилке, а под яблонями за корпусом. Кто со мной? Потом у меня окно."

Пётр присылал стикер с танцующим скелетом, затем написал: "Я!". Согласились пойти на улицу также София и Фёдор. Мария, которая училась в другом университете, написала: "Мысленно я с вами!"

Наконец, прозвенел долгожданный звонок. Мацей, выскочив из аудитории, вдохнул полной грудью тёплый весенний воздух. На улице было так тепло, что он шёл одетым лишь в футболку и спортивные штаны. Молодой человек направился к яблоням за университетским корпусом. Воздух был восхитителен – тёплый, наполненный сладковатым ароматом распускающихся цветов. Яблони только начинали цвести, их ветви были украшены нежными, розовато-белыми бутонами, которые, словно робкие девушки, едва осмеливались раскрыться навстречу солнцу.

Первым подошел Пётр, закурил сигарету. Мацей тоже достал сигарету и прикурил от его зажигалки.

— Ну и нудятина эта консультация, — сказал Пётр, выпуская дым.

— Ага, — согласился Мацей. — Как будто мы сами не знаем, как работы писать.

Через несколько минут появились София и Фёдор, держась за руки. Они подошли к Мацею и Петру. Фёдор, лучезарно улыбаясь, обменялся крепкими рукопожатиями с Мацеем и Петром. Мацей, пожимая его руку, невольно вспомнил слова Марии о том, как София смотрит на Фёдора. В душе что-то ёкнуло. Они расселись на лавочке под зацветающей яблоней — с краю Пётр, затем Мацей, Фёдор и София с другого края.

Фёдор, закуривая сигарету, поделился своими впечатлениями от вчерашнего праздника:

— До сих пор под впечатлением! Никогда такого не видел!

— В Польше так принято, — ответил Мацей. — Пальмовое воскресенье, Пасха, Рождество, Богоявление, Троица, праздник Тела Христова – все эти религиозные праздники у нас отмечают с большим размахом.

— А почему вообще люди отмечают религиозные праздники? — вдруг спросил Пётр, выпуская клубы дыма. — В чём смысл?

Этот вопрос стал началом долгого и оживлённого разговора о Боге, вере и науке.

— Наука давно уже всё объяснила, — начал Пётр. — Нет никакого Бога. Всё это выдумки для тех, кто боится смотреть правде в глаза.

— А какая наука доказала отсутствие Бога? — спокойно спросил Мацей.

— Ну… — Пётр немного замялся. — Физика, биология, наша география… Они объясняют происхождение мира и человека без всякого божественного вмешательства.

— Они объясняют как, но не почему, — возразил Мацей. — Наука описывает процессы, но не даёт ответа на вопрос о первопричине. Откуда взялась Вселенная? Откуда взялась жизнь? Наука пока не может ответить на эти вопросы.

— Это всего лишь вопрос времени, — уверенно заявил Пётр. — Рано или поздно наука найдёт все ответы.

— А может быть, эти ответы лежат за пределами научного познания? — продолжил Мацей. — Может быть, есть вещи, которые наука просто не в состоянии объяснить?

— Может быть, — задумчиво сказал Пётр, потирая подбородок. — Но если наука не может ответить на эти вопросы, то почему люди продолжают верить в Бога?

— Вера — это не только логичное объяснение, но и то, что чувствуешь сердцем, — ответил Мацей. — Для многих людей вера — это как смысл жизни. С ней легче справляться с трудностями и находить утешение. Вера даёт надежду, что есть что-то большее, чем просто законы физики.

— Но разве не опасно полагаться на веру, а не на факты? — спросил Пётр, нахмурившись. — Если мы будем полагаться на веру, то можем упустить важные открытия и достижения науки.

— Наука и вера не исключают друг друга, — сказал Мацей. — Они могут сосуществовать. Многие великие учёные верили в Бога и находили в этом поддержку и вдохновение.

— Приведи пример, — потребовал Пётр.

— Альберт Эйнштейн, — ответил Мацей. — Он был одним из величайших учёных XX века, но также верил в Бога. Он говорил, что «наука без религии — хрома, религия без науки — слепа».

— Интересная мысль, — согласился Пётр. — Но что, если наука и религия не дружат? Например, наука говорит, что мир появился после Большого взрыва, а религия — что его создал Бог.

— Это сложный вопрос, — сказал Мацей. — Но я думаю, что здесь важно помнить о том, что наука и религия говорят о разных вещах. Наука изучает материальный мир и его законы, а религия — духовный мир и его тайны.

— Значит, ты считаешь, что они не противоречат друг другу? — спросил Пётр.

— Я считаю, что они могут дополнять друг друга, — ответил Мацей. — Наука помогает нам понять, как устроен мир, а религия — зачем мы здесь и что нас ждёт после смерти.

— Это звучит как компромисс, — сказал Пётр. — Но разве компромисс не означает, что мы отказываемся от чего-то ради другого?

— Компромисс — это не отказ от чего-то, а поиск гармонии, — ответил Мацей. — Мы можем принимать и науку, и религию, если они помогают нам жить лучше и понимать мир вокруг нас.

— Ладно, — сказал Пётр, поднимая руки в знак капитуляции. — Ты меня убедил. Но всё же я думаю, что наука рано или поздно найдёт ответы на все вопросы.

— Может быть, — сказал Мацей с улыбкой. — Но пока мы будем искать эти ответы, давай не забывать о том, что у нас есть время для размышлений, веры и любви. И к правильности. Вера нужна. Вся христианская вера, — сказал Мацей, — по итогу приводит нас к Царствию Небесному.

— А где оно, это ваше Царствие Небесное? — усмехнулся Пётр. — На облачке, что ли? Дедушка с бородой сидит и всех встречает?

— Царствие Божие внутри нас, — спокойно ответил Мацей.

— Что это значит? — нахмурился Пётр.

София внимательно слушала, но не влезала в разговор, предмет которого толком не изучала. Фёдор поступал аналогично, периодически задумываясь над поставленными вопросами.

— Христос во время своей земной жизни часто говорил о Царствии Божьем, — объяснил Мацей. — Но фарисеи, иудейские священники, смеялись над Ним, спрашивали, когда оно придёт, насмехаясь, как над чудаком. Никто из еврейских пророков до Него не говорил о Царствии Божием так, как Он. Фарисеи хотели подловить Его, осмеять. Но Христос объяснял, что это Царство не похоже на мирское. Оно над миром. Вера и жизнь по Божьим заповедям приближают нас к нему. Апостол Павел говорил: «Слово веры, которое мы проповедуем, — оно рядом с тобой, в твоих устах и в твоём сердце». Чтобы уверовать и жить праведно, всё необходимое уже есть внутри нас.

— А что такого сделал этот ваш Христос, что в него поверили люди? — спросил Пётр, стряхивая пепел с сигареты.

— Он показал нам путь к Богу, — ответил Мацей. — Мир был создан Богом. Люди согрешили, нарушили Божьи заповеди, и это отдалило их от Творца. Грех стал преградой между человеком и Богом. И тогда Бог послал своего Сына, Иисуса Христа, чтобы он искупил грехи людей своей жертвой. Христос умер на кресте, чтобы мы могли обрести вечную жизнь. Он воскрес из мёртвых, победив смерть, и открыл нам путь в Царствие Небесное. Бог так возлюбил мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную.

Пётр молчал, задумчиво глядя на тлеющий кончик сигареты. Слова Мацея произвели на него впечатление.

— Хорошо, — затянувшись, продолжил Пётр. — Допустим, Царствие Божие внутри нас. Но зачем тогда нужны церкви, храмы, обряды? Можно же просто вести себя хорошо, быть порядочным человеком и молиться в своём углу.

Мацей улыбнулся.

— Пётр, а чего хочет мама от своих детей? — спросил он. Пятёрок в школе, помытой посуды? Это всё хорошо, но для матери главное — это любовь к детям. Она любит их просто так, ни за что, и ждёт, что они будут её любить в ответ. Всё остальное — это неважно. Главное — любить Бога. И в обрядах Святой Церкви мы проявляем свою любовь к Нему.

— Но зачем мне ходить в церковь, молиться, если я могу молиться дома? — возразил Пётр. — И вообще, разве Богу нужны свечи и иконы?

Мацей задумался на мгновение.

— Церковь — это Тело Христово, — ответил он. — Мы, христиане, — части этого Тела. Что общего у разных частей тела, а все мы — разные? Это — само одно тело. Если отрезать, например, палец, он перестанет быть телом. Тело Христово — это то, что нас объединяет. На месте мы принимаем Тело Христа, становимся ближе к Нему. Это не просто ритуал, это таинство, которое поддерживает жизнь в нас как частях Церкви.

— Ну, хорошо, — согласился Пётр. — Но почему я должен следовать именно обрядам и ритуалам?

Мацей потянул рукой за цепочку на его шее и достал нательный крест.

— Видишь, это — крест. На нём был распят Христос. Это не просто украшение, это напоминание о Его любви и милосердии. Когда мы молимся, мы вспоминаем о Его жертве за наши грехи и укрепляемся в своей вере. Иконы, молитвы, кресты, свечи и всё остальное помогают нам помнить об этом пути.

Пётр задумался.

— А что, если я не верю в эти иконы и обряды? — спросил он снова.

Мацей посмотрел ему в глаза.

— Вера — это личное дело каждого, — сказал он спокойно. — Но если ты хочешь быть ближе к Богу, если хочешь понимать Его любовь и прощение, то пользоваться этим может быть очень полезным. Это не только ритуал, но и возможность общения с другими верующими, которые могут поддержать тебя в трудные моменты.

Пётр молчал, обдумывая сказанное.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Я подумаю об этом.

— Хм, — протянул Фёдор, — в чём-то Мацей, пожалуй, прав.

Пётр молча закурил ещё одну сигарету. Слова Мацея заставили его задуматься. «А что, если попробовать? — мелькнула у него мысль. — Что, если помолиться?»

— Помолись, — тихо сказал Мацей, словно прочитав его мысли. — Попробуй. И покайся Богу во всём, что ты мог сделать неправильно в своей жизни. Это… это помогает.

Пётр задумался о том, что, возможно, Бог действительно существует. Разве мог человек выдумать такую историю – историю о безграничной любви, жертве и спасении? В его душе, закостенелой от скептицизма, проклюнулась крошечная трещина сомнения. А вдруг… вдруг всё это правда?

София, всё это время внимательно слушавшая дискуссию о Боге между Мацеем и Петром, мягко улыбнулась и тихо произнесла:

— Ребята, не ссорьтесь. Не нужно друг друга разделять. Нужно любить друг друга.

Мацей, взглянув на сестру, согласно кивнул.

— Ты права, София, — сказал он. — Нам нужно поддерживать друг друга, а не разделять.

Пётр, затягиваясь сигаретой, задумчиво произнёс:

— И всё-таки… Весна… Действительно замечательное время года. Всё вокруг оживает, и даже самые серые дни становятся ярче.

— Да, весна — это время возрождения, — подхватил Мацей. — Природа пробуждается от зимнего сна и наполняет нас энергией и надеждой.

София, глядя на зацветающие яблони, мечтательно добавила:

— Весна напоминает мне о жизни и любви. Она учит нас ценить каждый момент и находить радость в простых вещах. Вспомните, как прекрасно пахнет весенний воздух! Как нежно греет солнце! Как радостно щебечут птицы! Это же настоящее чудо!

— Весна — это действительно волшебное время года. — сказал, улыбаясь, Фёдор. — Она дарит нам возможность начать всё с чистого листа и стремиться к лучшему. А московская весна… Это нечто особенное. Город преображается, становится таким нарядным и праздничным. Парки заполняются людьми, все гуляют, смеются, радуются жизни. И вечера…

— А ты замечал, как весной меняется не только природа, но и люди? — обратился к нему Пётр, — Они становятся более открытыми, дружелюбными. В городе, где я вырос, весной всегда было как-то особенно уютно.

— Да, это точно, — сказал Мацей, — Весной в каждом из нас просыпается что-то светлое. Даже самые хмурые люди начинают улыбаться.

— А в моём Александрове весна особенная... — сказал Пётр и немного затосковал по своему родному городу. — Тихий, уютный городок утопает в зелени. Воздух чистый, свежий… После долгой зимы это как глоток свежего воздуха. Просыпаешься утром, слышишь пение птиц, видишь, как распускаются первые цветы… И на душе становится так легко и радостно. В большом городе этого не почувствуешь. Там всё какое-то суетливое, бесчеловечное. А в Александрове весна ощущается по-особенному. Как будто время замедляется, и ты можешь наконец-то насладиться простыми вещами.

— Весной всегда хочется мечтать, — сказала София. — Кажется, что впереди столько возможностей!

— Да, весной у нас с Софией всегда были самые смелые мечты. Ты помнишь? — сказал Мацей. — Мы с тобой строили шалаши, играли в прятки, собирали первые цветы… Это были очень счастливые дни тогда.

— Да, и как мы потом сидели допоздна во дворе и говорили обо всём на свете, — ответила София. — Казалось, что время остановилось.

Мацей сказал:

— А я помню, как мы с ней однажды заблудились в лесу, — сказал Мацей всем присутствующим и засмеялся. — Мы с Соней искали дорогу домой пять часов, но в конце концов нашли её. Потом, конечно, влетело мне...

— А по сколько вам лет было? — спросил Пётр.

— Мне было двенадцать лет, — сказал Мацей, — а Софии — девять.

Весенний воздух словно убаюкивал, навевая приятные воспоминания. Ребята ненадолго замолчали, каждый погрузившись в свои мысли, в свое прошлое.

Мацей вспомнил детство, Вспомнил беззаботный смех, радостные крики, теплые мамины объятия. Мысленно поблагодарил Бога за эти счастливые моменты, за то, что у него есть сестра, за друзей и даже за Фёдора. "Господи, — прошептал он про себя, — прости Петру все грехи, которые он совершил, не зная Тебя. Сделай его сердце внимательным к Твоему слову, дай ему уразуметь и принять евангельскую истину, веру во Христа. И приведи его к Твоей святой Церкви так, как Ты считаешь лучшим для него."

София, глядя на небо, вспомнила, как Мацей, будучи старшим братом, всегда защищал ее, как делился с ней последней конфетой, как учил кататься на велосипеде. Улыбнулась, подумав о том, как сильно она любит брата. Фёдор перенесся мыслями в московский дворик, где прошло его детство. Вспомнил шумные игры с друзьями, первую влюблённость. Почувствовал щемящую тоску по хорошим моментам его детства.

Пётр вспомнил рыбалку с отцом на тихой речке, велосипедные прогулки по лесу, запах костра и вкус печёной картошки. Эти воспоминания, давно запрятанные в глубине души, внезапно всплыли на поверхность, вызвав неожиданную волну тепла и ностальгии

Они сидели молча, каждый в своем мире воспоминаний. Весеннее солнце ласково пригревало, лёгкий ветерок шелестел листвой, а воздух был наполнен ароматом счастья и беззаботности. В эту минуту они были просто друзьями, объединенными общими воспоминаниями и тихой радостью бытия.



Глава XII. Почему люди становятся плохими?

Нечестивые поставили для меня сеть, но я не уклонился от повелений Твоих (Пс. 118:110)

Весенний город Лодзь дышал свежестью и теплом. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь кроны едва-едва пробуждающихся деревьев, золотили фасады старинных зданий, играли бликами на глади прудов в парке Свентокшиски. Тёплый весенний воздух, напоённый ароматами расцветающих растений, кружил голову. Город, пробуждаясь от зимней спячки, словно улыбался, приветствуя новый день. Трамваи и троллейбусы, словно разноцветные жуки, деловито сновали по улицам, а пешеходы, шли по своим вторничным делам, наслаждаясь теплом и солнцем.

Мацей, слушая по радио какую-то грустную польскую песню про любовь, вёз Софию на пары.

— Волнуешься перед экзаменом? – спросил он, поглядывая на сестру.

— Немного, — призналась София. – Всё-таки это первый серьёзный экзамен в этом семестре.

— Не переживай, — ободряюще улыбнулся Мацей. – Ты всё сдашь. Ты же умница.

— Спасибо, — ответила София, и, немного помолчав, добавила: — А ты как с дипломом?

— Пока только введение написал, — вздохнул Мацей.

— У тебя всё получится, — уверенно сказала София. – Я в тебя верю.

Доехав до университета, Мацей попрощался с сестрой и вернулся домой на своём "Фиате". На завтрак он приготовил себе яичницу с беконом, хрустящие тосты с маслом и клубничным джемом, и большую чашку ароматного кофе. Яичница, с золотисто-коричневыми краями и сочным беконом, источала аппетитный аромат. Тосты, подрумяненные в тостере, хрустели при каждом укусе. Клубничный джем, сладкий и ароматный, идеально дополнял вкус тостов. А кофе, крепкий и горячий, бодрил и наполнял энергией.

После завтрака он сел за ноутбук, решив наконец-то взяться за дипломную работу. Открыл браузер, ввел в поисковой строке "циркуляция воздушных масс Польша сельское хозяйство", и начал изучать результаты поиска. Первыми выдались ссылки на сайты научных библиотек и журналов. Мацей перешел на сайт Национальной библиотеки Польши, где был зарегистрирован, ввёл ключевые слова в поисковой строке каталога и начал изучать список найденных статей. Однако, чтение научных текстов быстро наскучило ему.

Выйдя на балкон с телефоном, Мацей закурил. Тёплый весенний ветер приятно обдувал лицо. Он сел на табуретку, открыл мессенджер и, увидев, что Пётр в сети, решил позвонить ему.

Пётр ответил почти сразу. Он сидел на кухне общежития, небольшой, тесной комнате с обшарпанными стенами и старой мебелью. На плите что-то булькало.

— Привет, — сказал Пётр. — Я тут гречку с грибами готовлю.

— С грибами, наверное, очень вкусно, — отозвался Мацей.

— Ага, — согласился Пётр. – А ты чем занимаешься?

— Да вот, диплом пытаюсь писать, — вздохнул Мацей. – Но что-то никак не идет.

— Я тоже свою актуальность пишу, — сказал Пётр. – Тоже мучение.

— А зачем вообще нужно это образование? — вдруг спросил Мацей. — Всё равно в жизни всё по-другому.

— Ну, чтобы мозги работали, — ответил Пётр. — Чтобы научиться думать, анализировать, решать проблемы.

— Глупости, — махнул рукой Мацей. — В жизни важнее уметь приспосабливаться, выживать. А вся эта теория… кому она нужна?

Они еще некоторое время спорили о пользе образования, пока Пётр не сказал, что его гречка готова. Попрощавшись, Мацей закурил сигарету.

Внезапно его взгляд упал на фигуру, медленно бредущую по улице внизу. Это был мужчина в рясе, неприятный толстяк с отталкивающей внешностью, в какой-то ужасной, поношенной одежде. Мацей замер, сердце его заколотилось. Этот человек был похож… очень похож на отца Матеуша!

В пылу негодования, вспомнив всё, что этот человек сделал с его сестрой и что хотел сделать, Мацей бросил сигарету, влетел в квартиру и выбежал на улицу. Но "отца Матеуша" уже и след простыл.

Мацей огляделся вокруг. Его взгляд скользил по знакомым улицам, но в этот момент они казались ему чужими и враждебными. Он жил в небольшом, тихом районе, где все знали друг друга, и это всегда давало ему чувство безопасности. Но сегодня всё было по-другому.

По улице медленно проехала старая, разбитая чёрная машина. Её вид сразу привлёк внимание Мацея. Она была настолько старой и неухоженной, что казалась собранной из запчастей разных моделей. Передний бампер был примотан скотчем, одно из крыльев украшала глубокая вмятина, а задние фары были разбиты. Машина двигалась медленно, словно нехотя, и её двигатель издавал хриплые, неприятные звуки.

Тонированные стёкла машины скрывали пассажиров, но Мацей всё равно почувствовал на себе их взгляды. Он не мог точно сказать, сколько их было, но ему показалось, что внутри было несколько человек. Один из них — крупный мужчина с лысой головой и татуировкой на шее — сидел на переднем сиденье. Он смотрел прямо на Мацея через стекло, и в его глазах было что-то неприятное, что-то, что заставило Мацея вздрогнуть.

Машина проехала мимо, но Мацей продолжал смотреть ей вслед. Он не мог понять, что его так встревожило. Это был обычный день, обычная машина, но что-то в ней было не так. Может быть, это была её старая, потрёпанная наружность, или же взгляды людей внутри, или же сам факт того, что он оказался в этом месте в это время.

Мацей постоял ещё некоторое время, наблюдая за удаляющейся машиной. Она свернула за угол и исчезла из виду, но неприятное чувство не проходило. Он почувствовал, как по телу пробежала дрожь, и ему вдруг захотелось поскорее вернуться домой. Он огляделся вокруг, пытаясь найти что-то, что могло бы подтвердить его ощущение опасности. Но всё было тихо и спокойно.

Он постоял еще некоторое время, вглядываясь в удаляющуюся машину, а затем решил вернуться домой.

Вернувшись к ноутбуку, Мацей попытался сосредоточиться на дипломе. Он читал статьи, делал выписки, пытался сформулировать свои мысли. Постепенно работа начала спориться. Он писал о различных типах циркуляции воздушных масс, о их влиянии на температуру, влажность и осадки, о том, как эти факторы сказываются на урожайности различных сельскохозяйственных культур. Он анализировал статистические данные, строил графики, делал выводы. Время летело незаметно.

Внезапный стук в дверь прервал размышления Мацея. "София", - подумал он, но, открыв дверь, увидел Фёдора. Лёгкое чувство разочарования кольнуло его: "Что он припёрся?". На часах было уже два часа дня.

— Привет, Мацей, — улыбнулся Фёдор, протягивая ему пакет с роллами из известного лодзинского суши-бара. — София ещё не пришла с экзамена? А то я решил вас навестить, да и проголодался.

— Привет, — ответил Мацей, пропуская его в квартиру. — Проходи.

Они прошли на кухню. Мацей отложил несколько роллов "Филадельфия" — любимые роллы сестры — на отдельную тарелку, а остальные выложили на общее блюдо.

— Какая прекрасная погода сегодня, — заметил Фёдор, разглядывая роллы. — Настоящая весна!

— Да, — согласился Мацей. — Тепло, солнечно… В такую погоду хочется гулять, а не за дипломом сидеть.

Фёдор кивнул, улыбнулся и принялся за роллы. Мацей задумчиво посмотрел на него и вернулся к своей тарелке.

— Кстати, ты пробовал эти роллы? — спросил Мацей, показывая на блюдо. — Ты знал, что у них они самые лучшие в городе?

— Да, — ответил Фёдор, жуя кусочек. — Они и правда отличные. Не знаю, как они это делают, но вкус просто потрясающий.

— Надо будет туда ещё зайти на днях, — решил Мацей.

— Кстати, о дипломе, — сказал Фёдор. — Нам задали эссе написать на тему "Самые интересные достопримечательности Польши". Что бы ты посоветовал?

— М-да, — задумался Мацей, наливая себе чай. — Ну, конечно, Краков. Вавельский замок, Рыночная площадь, Мариацкий костёл... Потом Варшава. Старый город, Королевский замок, Лазенковский парк... Гданьск тоже красивый город. Ратуша, фонтан Нептуна, Двор Артуса... А ещё Мальборк. Там замок крестоносцев — просто улёт! Очень впечатляет. Из природных красот могу посоветовать Татры. Горы, озёра, водопады — просто космос!

Фёдор внимательно записывал все, что говорил Мацей, в заметки на телефоне.

— Спасибо, — сказал он. – Ты мне очень помог.

— Да не за что, — отмахнулся Мацей. – Кстати, я сегодня из окна видел человека, похожего на отца Матеуша…

В этот момент раздался стук в дверь. Фёдор, решив, что это София, поспешил открыть. На пороге стоял Пётр с судочком в руках.

— Привет, Фёдор, — сказал Пётр. — Мацей дома? Я тут гречку принёс… с грибами.

— Привет, Пётр, — удивлённо ответил Фёдор. — Проходи, он на кухне. А гречку зачем?

— Да вот, наготовил с утра много, — пояснил Пётр, — решил поделиться.

Пётр прошел на кухню, увидел роллы, но только морщился.

— Не люблю я эти ваши японские гадости, — сказал он, открывая свой судок. — Я с той поры, как мы с Мацеем и ещё ребятами с потока на втором курсе во время полевой практики в какой-то деревне на краю географии в их местную сушильню и потом все курсы оббегали, на такое больше не позарюсь. Гречка с шампиньонами – вот настоящая еда, а не развлекаловка!

— Ну и не ешь, нам больше достанется, да? — сказал Мацей взглянув в сторону Фёдора, который одобрительно кивнул.

Мацей, видя, что Пётр уже начал есть свою гречку, продолжил прерванный рассказ:

— Так вот, я видел человека, похожего на отца Матеуша. И мне показалось, что он шёл в сторону…

— "Взлётки", — перебил его Пётр, жуя гречку. – Он там живёт, если что. В переписке он упоминал, что живёт в Лодзи, в районе, который мы называем "Взлёткой". Там дорога упирается в овраг, заросший борщевиком. Дома там страшные, живут одни маргиналы и прочие деклассированные элементы.

— Да, я слышал про это место, — поёжился Мацей. – Говорят, там гиблое место.

— Там онанисты ходят, всякими непотребствами занимаются себе спокойно, — добавил Пётр. – Я там и так старался не ходить, а теперь десятой дорогой это место обходить буду.

— Может, потому он там и живёт, — ухмыльнулся Фёдор, — раз на девушек бросается. Может, он тоже онанист?

— Да он там главный онанист! – рассмеялся Пётр.

Смех ребят наполнил кухню.

 Тёплый апрельский воздух, вливаясь через открытое окно, приносил с собой ароматы весны. Он смешивался с запахом влажной земли, только что освободившейся от снега, и сладковатым ароматом распускающихся почек. Лёгкий ветерок играл с занавесками, словно приглашая войти в этот весенний день. Птицы за окном радостно щебетали, приветствуя возвращение тепла, и их мелодичные трели наполняли комнату жизнью.

Раздался очередной звонок в дверь. "Проходной двор какой-то", — подумал Мацей, направляясь к двери. На пороге стояла София, сияющая от радости.

— Ну что, сдала? — с нетерпением спросил Мацей.

— Да! — воскликнула София, её голос дрожал от волнения и облегчения. — На отлично!

Мацей обнял сестру, крепко прижав её к себе.

— Молодец! Мы так рады за тебя! — он поцеловал её в макушку.

— Поздравляю! — присоединился к поздравлениям Фёдор, улыбаясь. — Ты заслужила эту оценку.

Пётр, не отрываясь от тарелки с гречкой, поднял глаза и спросил:

— А что ты сдавала?

— Психологию, — ответила София, снимая куртку и садясь за стол.

— Ничего себе! — воскликнул Фёдор. — Это же такой сложный предмет! Ты большая молодец!

— Ну, не такой уж и сложный, — смущенно улыбнулась София. — Просто нужно было хорошо подготовиться.

— Ты всегда была умной, — сказал Мацей. — Мы всегда верили в тебя.

— Теперь можно и отдохнуть, — предложил Фёдор, открывая холодильник. — Я купил роллы, твои любимые, "Филадельфия".

— О, роллы! — София оживилась. — Мои любимые! Спасибо, Федя!

— Давайте отметим! — предложил Мацей. — София заслужила.

— Ура! — воскликнула София, беря палочки. — Я так голодная!.

— София, — вдруг сказал Фёдор, — ты всегда была такой целеустремленной. Как тебе это удаётся?

— Я просто люблю то, что делаю, — ответила София. — И стараюсь не сдаваться, даже когда трудно.

— Это очень важное качество, — заметил Мацей. — Ты — наш пример для подражания.

— Спасибо, ребята, — снова сказала София. — Вы — моя семья, и я люблю вас.

— И мы тебя любим, — хором ответили все трое.

Вечер продолжался в уютной атмосфере, наполненной теплом и поддержкой. София чувствовала себя счастливой и любимой. Она знала, что впереди её ждёт много трудностей, но теперь у неё есть люди, которые всегда будут рядом.

Она достала палочки села за стол к ребятам и присоединилась к трапезе.

— А что именно ты отвечала? — спросил Пётр.

— Психология девиантного поведения, — ответила София.

— Психология… чего? — переспросил Фёдор, не разобрав польский термин.

— Девиантного поведения, — пояснила София. — Это поведение, которое отклоняется от общепринятых норм. Ну, например, преступность, наркомания, алкоголизм…Девиантное поведение — это широкий спектр. Оно может проявляться в разных формах и у разных людей. Например, кто-то может быть девиантном в обществе, но при этом вполне успешным и уважаемым специалистом в своей области.

— А поведение отца Матеуша девиантное? — спросил Пётр задумавшись над словами Мацея о том что тот его видел сегодня. — Он же маньяк, на людей с ножом бросается, принудительную уринотерапию всем устраивать хочет...

— Да, безусловно, — ответила София. — Его поведение выходит далеко за рамки социальных норм. Агрессия, угрозы, нанесение физического вреда — это всё признаки девиантного поведения. И то, что он предлагает «уринотерапию» — это тоже отклонение, проявление перверзного мышления, связанного с сексуальными девиациями и желанием унизить и контролировать жертву. Это серьезное психическое расстройство.

— Какого мышления? — переспросил Пётр.

—  Перверзное мышление — это когда человек думает как-то странно и неправильно, — ответила София. — В некоторых случаях это может быть связано с какими-то нарушениями в голове, типа сдвига по фазе, из-за которых человек делает странные выводы и видит мир по-другому.

— А почему люди становятся маньяками? — задумчиво спросил Мацей. — Что заставляет их быть такими… плохими?

— Это очень сложный вопрос, — начала София. — Деформация психики, которая может привести к преступному поведению, часто происходит ещё в детстве. Детские травмы, насилие, негативный опыт могут оставить глубокий след в психике ребёнка и повлиять на его развитие. Если эти проблемы не решить, то, взрослея, человек может дойти до такого состояния, когда он уже не способен контролировать накопившуюся злобу и обиду. Эта жажда власти позволяет им почувствовать то, чего им так не хватало – силу над своими обидчиками. Все негативные чувства, на которых ребенок был зациклен в раннем возрасте, могут дать ужасные плоды в зрелом возрасте. Причем проявиться это может далеко не сразу, а в момент триггера, триггер — это, — София повернулась на Петра, — специально для тебя — провоцирующая ситуация, — девушка снова посмотрела на всех. — Маньяки часто пытаются переложить ответственность за содеянное на людей или обстоятельства, типа родители не любили или били, дети обижали, девушки не обращали внимания. Даже за решеткой они остаются выходцами из социума, поэтому в моменты общественного порицания они хотят максимально переложить свою вину на кого-то другого. При этом они не отрицают, что кого-то, например, убили, а всего лишь хотят к себе немного снисходительности.

— Ты вот говоришь, что всё из детства, а как понять, что дитятко будет маньячиллой? — спросил Пётр.

— Да, есть ряд тревожных сигналов, — ответила София. — Излишняя агрессия, зоосадизм, пиромания, отсутствие чувства вины за проступки, отстраненность, социопатия, замкнутость…

— Получается, что зло не рождается, а воспитывается? — задумчиво произнес Фёдор.

— Во многом да, — кивнула София. — Негативная среда, отсутствие любви и поддержки, насилие — все это может сломать психику ребёнка и сделать его способным на ужасные вещи.

— Но ведь не все, кто пережил трудное детство, становятся преступниками, — заметил Мацей.

— Конечно, — согласилась София. — Есть ещё генетическая предрасположенность, особенности нервной системы и так далее… Всё это играет роль. Но детские травмы — один из самых важных, что может быть.

— А может, дело в обществе? — предположил Пётр. — В том, что мы живем в таком жестоком мире, где каждый сам за себя?

— Общество, конечно, тоже влияет, — сказала София. — Но все же основная причина — в самом человеке, в его психике. Если человек не научится справляться со своими негативными эмоциями, контролировать свою агрессию, то он может стать опасным для окружающих.

— Получается, что бороться нужно не с последствиями, а с причинами, — подытожил Мацей. — Нужно создавать условия, в которых дети будут расти в любви и заботе, получать необходимую психологическую помощь.

— Именно, — согласилась София. — И тогда, возможно, в мире станет меньше зла.

Они еще долго обсуждали эту тему, пытаясь понять, почему люди становятся плохими, и что можно сделать, чтобы предотвратить это. За окном темнело, весенний день подходил к концу, а на кухне, за разговорами о сложных вещах, царила атмосфера тепла, доверия и взаимопонимания. Они были разные, эти четверо молодых людей, но их объединяло одно — желание сделать мир чуть лучше, чуть добрее. И это давало им надежду.

Через какое-то время, когда все роллы и даже гречка Петра были съедены, а сам Пётр и Фёдор распрощавшись с Мацеем и Софией ушли, Мацей Калина закрыл дверь на замок и, пройдя на кухню, поставил чайник. Пока вода закипала, он снова задумался о том, что произошло. Этот человек, напоминающий отца Матеуша, и машина странная вызвали в нём бурю эмоций и воспоминаний о том, как София была им настигнута. Эти воспоминания были болезненными.

Он подошёл к Софии, которая уже сидела перед телевизором и смотрела исторические передачи.

— София, а ты видела сегодня кого-нибудь странного?

— Нет, ничего такого. А что случилось?

— Просто… я видел его сегодня. Он был на улице, и я испугался.

София замолчала на мгновение.

— Мацей, ты уверен? Может, это просто совпадение?

— Не знаю, — вздохнул он. — Но мне кажется, это не совпадение. Я чувствую, что он снова здесь.

— Нам нужно быть осторожными, — сказала София.

Мацей кивнул и задумался о том, что делать дальше. В его голове крутились мысли о том, как защитить себя и свою сестру. Но он понимал, что это может быть сложно.



Глава XIII. Целую тебя, Иуда

Из глаз моих текут потоки вод оттого, что не хранят закона Твоего (Пс.118:136).

Солнечные лучи, пробиваясь сквозь легкий тюль, нежно ласкали лицо Мацея. Среда началась с великолепной весенней погоды. Ярко-голубое небо, словно холст, было украшено белоснежными облаками, которые плыли, подгоняемые лёгким ветерком. Воздух бодрил и наполнял энергией. Птицы за окном щебетали, словно радуясь новому дню. Весна окончательно вступила в свои права, окрасив мир в яркие, сочные цвета. Молодая зелень деревьев радовала глаз, а цветы, робко выглядывающие из-под прошлогодней листвы, напоминали о пробуждении природы.

Мацей, встав с кровати, подошел к иконе Остробрамской Богоматери и, перекрестившись, начал утреннюю молитву. "Господи, благослови этот день и помоги мне во всех моих делах", — прошептал он. Вспомнил, что сегодня Великая среда – день, когда Иуда решил предать Иисуса. Достал Библию в чёрном переплете, бережно открыл её на Евангелии от Матфея, двадцать шестой главе. «За два дня до Пасхи собрались первосвященники и старейшины народа во двор первосвященника, по имени Каиафы, и положили совет взять Иисуса хитростью и убить Его… Тогда один из двенадцати, называемый Иуда Искариот, пошел к первосвященникам и сказал: что вы дадите мне, и я вам предам Его? Они предложили ему тридцать сребреников; и с того времени он искал удобного случая предать Его». Мацей закрыл Библию, задумавшись над прочитанным.

Так как на пары нужно было ко второй паре, он не спеша пошел в ванную. Ароматный шампунь с запахом цитрусовых наполнил ванную комнату бодрящей свежестью. Струи теплой воды смывали остатки сна, оставляя ощущение чистоты и бодрости. Быстро высушив и расчесав волосы, Мацей отправился на кухню.

— Доброе утро, — пробормотала София, сонно протирая глаза придя туда.

— Доброе, — улыбнулся Мацей, ставя чайник на плиту. — Хлопья с молоком будешь?

— Ты что, меня за маленькую считаешь? — фыркнула София. – Хлопья с молоком… детская еда!

— Ну, не хочешь, не ешь, — пожал плечами Мацей.

Пока он доставал хлопья, София включила маленький кухонный телевизор. На экране появился мультфильм "Принц Египта".

— О, мой любимый! — воскликнул Мацей. – Не переключай!

Мультфильм только начался. На экране показали евреев, изнуренных египетским рабством. Они тащили огромные каменные блоки, под палящим солнцем, и пели полную отчаяния песню "Deliver us to the promised land" — «Выведи нас в Землю Обетованную». Эта песня отозвалась в душе Мацея. Он тоже ждал помощи, ждал избавления от отца Матеуша, этого современного «египетского жестокого фараона», который мучил его сестру. И, вероятно, чьих-то других сестёр.

— Этот мультфильм, конечно, красивый, — сказала София, — но он же исторически недостоверный. Многие историки считают, что Исхода евреев из Египта вообще не было.

— Ну, сложно говорить о стопроцентных доказательствах, особенно если речь идет о событиях бронзового века, — ответил Мацей. – Но я лично верю, что Исход был.

— Скоро Пасха, — напомнила София, меняя тему разговора. – Нужно что-то готовить. Журек, белую колбасу, бабку…

— И яйца красить! — добавил Мацей. – Кого-нибудь позовём? Петра, Марию... Фёдора?

— Да, нужно, — согласилась София.

— Кстати, надо ребятам напомнить про сегодняшнюю встречу, — сказал Мацей, доставая телефон. – Мы же хотели обсудить план действий по поводу отца Матеуша.

Он открыл чат в мессенджере под названием «Паладины Справедливости имени Леха Валенсы» и написал: «Ребята, напоминаю, что сегодня вечером встречаемся, чтобы обсудить план действий по поводу отца Матеуша. Где встречаемся?»

Через несколько минут пришел ответ от Фёдора: «Давайте у меня».

Пётр, как обычно, ответил каким-то странным стикером с танцующим медведем.

Мария написала: «Ребята, какая у вас прекрасная сегодня погода, +25 обещают. А к вечеру +17. Может, в парке лучше встретимся? Зачем дома пылью дышать?»

«Да, парк — хорошая идея», — ответил Мацей.

«Согласен», — написал Фёдор.

Пётр снова отправил стикер, на этот раз с котом, играющим на балалайке.

«Тогда встречаемся в парке в четыре вечера», — написала Мария.

«Ок», — ответили Мацей и Фёдор практически одновременно. Пётр отправил стикер с рукой, показывающей «класс».

Мацей предложил взять с собой еду для пикника, чтоб объединить приятное с полезным. Фёдор согласился и написал, что захватит плед из съёмной квартиры. Мария предложила взять фрукты и воду. Пётр предложил взять с собой жидкость от комаров.

«Отличная идея!» — написал Мацей.

«Здорово», — ответил Фёдор.

Спустя некоторое время Мацей и София начали собираться в университет. Погода шептала о тепле, поэтому Мацей надел легкую хлопковую футболку в голубую клетку, светлые джинсы и удобные кеды. София выбрала яркое летнее платье с цветочным принтом, белые балетки и джинсовую куртку – на случай, если вдруг станет прохладнее. Они взяли свои сумки, обменялись парой фраз о предстоящем дне и вышли из дома.

Улица купалась в солнечных лучах. Воздух, прогретый до летней температуры, вибрировал от пения птиц и гула проезжающих мимо машин. Даже обычный будний день казался праздничным в такую погоду. Люди, освободившись от тяжелой верхней одежды, прогуливались по тротуарам, наслаждаясь теплом и солнцем. Уличные кафе были заполнены посетителями, которые неспешно пили кофе и общались. Весна, словно волшебница, преобразила город, наполнив его жизнью и яркими красками.

Мацей, сидя за рулем своего старенького "Фиата", с удовольствием вдыхал тёплый весенний воздух. Настроение было превосходным. Он ловко лавировал в потоке машин, направляясь к университету. София, сидя рядом, смотрела в окно, любуясь пробуждающейся природой.

Подъехав к университету, Мацей припарковал машину на обычном месте. Они с Софией попрощались и разошлись в разные стороны.

Мацей поднялся в аудиторию, где должна была проходить потоковая лекция по гидрологии. Аудитория была почти полной. Студенты шумно общались, обменивались новостями, листали конспекты. Преподаватель, доцент, строгий мужчина в очках, уже стоял за кафедрой, готовясь к лекции. Он начал с краткого обзора пройденного материала, затем перешел к новой теме – "Речные системы Польши". Лекция была довольно интересной, доцент рассказывал о различных типах рек, их характеристиках, влиянии на окружающую среду. Он использовал карты, схемы и фотографии, чтобы нагляднее проиллюстрировать свой рассказ. Мацей старался внимательно слушать и записывать самое важное, хотя мысли его время от времени возвращались к вечерней встрече с друзьями. Петра в аудитории не было. Мацей решил ему не писать. Если Пётр решил пропустить лекцию, то никакие уговоры не помогут.

После пар Мацей зашел в супермаркет, чтобы купить продукты для вечернего пикника. Он взял упаковку сосисок, булочки для хот-догов, сыр, кетчуп, горчицу, чипсы, пару бутылок колы и сок. Дома он быстро пообедал, разогрев вчерашние остатки, и стал ждать Софию. Вскоре пришла и сестра, тоже пообедала, и они, сидя за столом, разговорились о том, как чудесно преобразился город с приходом весны.

Наступил вечер. Мацей и София отправились в парк. У входа, под величественной аркой, увитой плющом, их уже ждал Пётр. Сама арка, выполненная из темного камня, словно приглашала в другой мир, мир тишины и спокойствия. Вокруг арки росли кусты ещё не зацветшей сирени. Теплый весенний ветер шелестел молодой листвой деревьев, создавая ощущение уюта и безмятежности.

— Привет, ребята! — поздоровался Пётр, размахивая флаконом с жидкостью от комаров. – Я тут видео видел, там в этом парке огромные малярийные комары летают!

— Ты больной на голову, — рассмеялся Мацей. — Это комары-долгоножки. Они людей не кусают. Ты бы ещё сказал, что на людей нападают плотоядные майские жуки.

— А вы в детстве мы майских жуков ловили? – спросил Пётр.

— Конечно, — улыбнулся Мацей. – Мы их в спичечные коробки сажали.

— А я один раз целую банку майских жуков собрал, — похвастался Пётр. — Принес домой, а мама как закричала!

— А у нас во дворе майские жуки на яблоне жили, — вспомнила София. – Мы их кормили листьями.

Машина Фёдора — это каршеринговый автомобиль, ярко-красного цвета, модель — Peugeot. Она новая.

— Привет! – поздоровался он, выходя из машины. – Я тут плед из квартиры прихватил, как и обещал.

— Ничего себе тачка! – присвистнул Мацей. – Твоя?

— Нет, зачем? – ответил Фёдор. — У меня и не было своей. Каршеринг – это удобно. Не нужно думать о ремонте, страховке…

— Ну да, — согласился Мацей. – Хотя своя машина – это всё-таки своя машина.

Вскоре подошла и Мария, с двумя большими пакетами в руках.

— Привет! – поздоровалась она. — Я фрукты и воду купила.

— Отлично! – обрадовался Мацей. – Тогда пошли искать полянку.

Они прошли немного вглубь парка и нашли уютную полянку, скрытую от посторонних глаз зарослями кустарника. Полянка была покрыта мягкой, изумрудно-зеленой травой, на которой яркими пятнами выделялись жёлтые одуванчики.

Фёдор расстелил большой клетчатый коричнево-белый плед, тёплый и мягкий на ощупь. Мария начала нарезать фрукты, предварительно уточнив, что они вымыты. Мацей достал из пакета продукты, а Пётр, не теряя времени, начал распылять жидкость от комаров.

— Пшикни на одежду, — посоветовала Мария Петру, который энергично размахивал флаконом с жидкостью от комаров.

— Да ладно, мне не жалко, — отмахнулся Пётр, щедро распыляя средство вокруг себя.

— Побрызгай меня всего! – рассмеялся Мацей, неожиданно для всех снимая футболку. Его смуглое, коренастое тело, покрытое лёгким загаром, резко контрастировало с бледной кожей Петра. Короткие черные волосы, карие глаза и широкие плечи придавали ему мужественный вид.

К всеобщему удивлению, Фёдор последовал примеру Мацея, стягивая с себя футболку. В отличие от коренастого Мацея, Фёдор был высоким и стройным. Светлая кожа, серые глаза и тёмно-русые волосы, коротко подстриженные по бокам и чуть длиннее сверху, создавали совершенно иной образ. Его тело, хоть и не такое массивное, как у Мацея, было подтянутым и спортивным, свидетельствуя о регулярных тренировках.

— Ой, это что, голая вечеринка? — улыбнулась Мария, наблюдая за происходящим.

— Давай, поливай нас! – крикнул Мацей Петру, широко раскинув руки.

Пётр, не скрывая улыбки, подошел к Мацею и начал щедро обрызгивать его жидкостью от комаров, начиная с ног и заканчивая лицом. Затем он переключился на Фёдора, также тщательно обрабатывая его с головы до ног. Аромат цитронеллы, исходящий от жидкости, смешивался со сладким запахом цветущей сирени, создавая необычный, но приятный аромат.

— Ну всё, теперь никакие комары нам не страшны! – торжествующе заявил Пётр, убирая флакон в рюкзак.

Мацей и Фёдор, надев футболки обратно, рассмеялись.

— Ты спортом занимаешься? – спросил Мацей у Фёдора, когда тот надевал футболку обратно.

— Да, — ответил Фёдор. — В Москве боксом занимался, потом футболом. А сейчас в бассейн университетский хожу.

— Я тоже в школе футболом увлекался, — сказал Мацей.

— Слушай, а ты в каких соревнованиях участвовал? – спросил Фёдор.

— О, у нас в школе было много турниров, — ответил Мацей. — Помню, как мы выиграли городской чемпионат по мини-футболу. Это было здорово!

— А я в университетских турнирах МГИМО участвовал, — добавил Фёдор. — Даже несколько раз занимал призовые места.

— Интересно, а ты как думаешь, кто победит на следующем чемпионате мира по футболу? – спросил Мацей.

Фёдор задумался на мгновение.

— Думаю, что Аргентина и Франция будут основными претендентами. У них сильные команды и талантливые игроки.

— Согласен, — кивнул Мацей. — А ты за кого болеешь?

— Честно говоря, я за Испанию, — ответил Фёдор, улыбаясь. — Они всегда играют красиво и с азартом.

— Спорт – это для ленивых, — заявил Пётр, уплетая банан. – Лучше полежать, отдохнуть.

Они рассмеялись и продолжили разговор, наслаждаясь тёплой весенней погодой и обществом друг друга.

Ребята расселись на пледе и принялись за еду. София раздала всем приготовленные хот-доги, а Мария – нарезанные фрукты. Фёдор, однако, не брал ни хот-доги, ни сыр, ограничившись лишь фруктами.

— Фёдор, ты чего не ешь? — удивилась София. — Хот-доги вкусные!

— Спасибо, но я сегодня воздерживаюсь от мяса и молочного, — ответил Фёдор. — В православной церкви по средам и пятницам принято поститься, особенно на Страстной неделе. Весь пост я, конечно, не соблюдал, но сейчас стараюсь воздерживаться.

— Вот это настоящий мужик! – воскликнул Мацей, пожимая Фёдору руку. — Респект!

— А у нас в католической церкви нет такого поста, — сказал Мацей. — Вернее, был раньше, но сейчас пост другой. Мясо мы не едим только четыре дня в году: в Пепельную среду, Великую пятницу, Великую субботу и в Рождественский сочельник. Ну и некоторые особо верующие – каждую пятницу.

— Сегодня, кстати, среда, — добавил Мацей, задумчиво глядя на небо. — День, когда Иуда предал Господа нашего за тридцать сребреников.

— Иуда – козёл! – выпалил Пётр, откусывая большой кусок хот-дога. – Как так можно, а? Друга предать! За бабки! Это же самое низкое, что может быть! Убить его мало, правильно, что он потом сам повесился...

— Да уж, предательство – это тяжёлый грех, — согласился Фёдор. – Но, наверное, у Иуды были свои причины…

— Какие причины?! – возмутился Пётр. – Жадность! Подлость! Он же видел, что Иисус – хороший человек, что он добро творит. И всё равно предал! Трус он! – отрезал Пётр. – Если бы он был настоящим другом, то пошел бы с Иисусом до конца! А он струсил, продался!

Мацей и Фёдор с удивлением переглянулись.

— Ты чего так завелся? – спросил Мацей. – Прямо как будто сам Иуду знаешь.

— Да я… — Пётр немного смутился. — Я просто ночью в общаге Библию читал. Детскую, в картинках. Для особо одарённых, как я.

— Ну, всё это, конечно, интересно, — сказала София, — но что мы с отцом Матеуша делать будем? Мы для этого собрались, при всём уважении к вашему разговору.

— Итак, план такой, — начал Мацей, обводя взглядом собравшихся. — Отец Матеуш, то есть наш Владислав Ковальский, уже приглашен на встречу около костёла Святого Станислава завтра вечером. Приглашение он получил от фейкового аккаунта Петра, якобы от девушки, которая хочет с ним познакомиться. Получил?

Он посмотрел на Петра, который не отрываясь от еды кивнул.

— А кто будет этой девушкой? — спросила София.

— Мария, — ответил Мацей, кивнув в сторону подруги.

— Я?! – воскликнула Мария. – Но почему я?

— Ты единственная девушка в нашей компании, которая может подойти на эту роль, — объяснил Мацей. — Мы с Петром явно не вариант, а Софию никто ему не выдаст.

Мария немного посомневалась, но потом решительно кивнула.

— Хорошо, я согласна. Но если он попытается что-то… я ему в рожу вцеплюсь!

— Не переживай, мы будем рядом, — успокоил ее Мацей. — Мы будем на карауле. Как только отец Матеуш появится, Фёдор, ты сразу звонишь в полицию.

— А что насчет костёла? — спросила София.

— С ксёндзом Кириллом всё улажено, — ответил Мацей. – Он нам предоставит доступ к территории костёла и поможет организовать засаду. Отец Матеуш не сможет уйти.

— А его точно на этот раз арестуют? – спросила Мария. — А то в прошлый раз отпустили же.

— Не должны отпустить, — сказал Пётр. — Я ещё все переписки с ним полиции покажу. Там ему статья светит, да еще какая! Он там в таких ужасающихся вещах признаётся, что уедет далеко и надолго.

— Всё равно нужно иметь запасной план, — сказала София. — Вдруг что-то пойдёт не так.

— План Б такой, — сказал Мацей. — Если по какой-то причине засада у костёла сорвётся, мы заманим его в сам костёл, где закроем внутри. И тихо мирно сидеть будем и ждать полиции.

— Главное – не забывать, что мы имеем дело с опасным преступником, — сказал Фёдор. – И не пытаться играть в героев. Наша задача – зафиксировать его преступные действия и передать его в руки полиции. Только они могут гарантировать нашу безопасность. Ни один из наших планов не сработает без полиции. Не надо думать, что пять студентов смогут остановить уголовника.

— Хорошо, план принят, — сказала София, обводя взглядом собравшихся. — Надеюсь, все пройдет гладко.

— Надо бы еще перцовки купить, — вдруг заявила Мария, сжимая кулаки. — И шокеры. На всякий случай.

— На такого борова, как отец Матеуш, вряд ли это подействует, — скептически заметил Пётр. — Но попытка — не пытка.

— А как мы до костёла доберёмся? — спросил Фёдор. — Он же в другом городе. И во сколько встречаемся?

— На моем фиате поедем, — ответил Мацей. — Ксёндз Кирилл говорил, что лучше поздним вечером в пятницу, чтобы в костёле никого не было. Давайте в 21:00 к костёлу подъедем, тогда встречаемся в восемь часов вечера у нас, все сядем — и помчим.

— Меня устраивает, — кивнул Фёдор.

— И меня, — подтвердили остальные.

Ребята сложили руки один на один, образуя небольшой холмик из своих ладоней. Их пальцы переплелись, словно корни деревьев, крепко связывая каждого с остальными. Они смотрели друг на друга, и в их глазах отражалась решимость и уверенность.

— Мы — команда, — произнесли они хором, и их голоса звучали как звон колоколов, разносящийся по всей округе. В этом слове была сила, которая могла сдвинуть горы и преодолеть любые преграды.

Они знали, что впереди их ждут испытания, и каждый из них был готов пройти через огонь и воду ради общей цели. Их руки, сжатые в единую цепь, символизировали единство и братство.

Еще какое-то время они обсуждали детали плана, делились опасениями и подбадривали друг друга. Солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо в нежные розовые и оранжевые оттенки.

— Пора собираться, — сказала София, начиная складывать остатки еды в пакет.

Ребята быстро собрали мусор, упаковали плед и направились к выходу из парка. Мацей и Фёдор вызвались отнести мусор к бакам. Идя по аллее, Мацей вдруг остановился.

— Фёдор, — начал Мацей, немного смущаясь. — Я хотел бы извиниться за то, что поначалу к тебе предвзято относился. За всё это время я убедился, что ты очень хороший человек.

Фёдор улыбнулся, слегка наклонив голову

— Да брось, Мацей. Я никогда на тебя зла не держал. Понимаю, что первое впечатление может быть обманчивым. Я и сам, бывает, ошибаюсь в людях.

Мацей выдохнул и продолжил

— Просто… знаешь, я сначала подумал, что ты какой-то… слишком вычурный, богатенький, ну ты сам понимаешь. Я думал, ты заносчивый и...

— Не продолжай, — сказал Фёдор —  я и так понял, что ты имеешь ввиду. Знаешь, у каждого свой путь. Я просто стараюсь жить по совести. А ты, Мацей, хоть и бываешь импульсивным, но в душе добрый и отзывчивый человек. Я это сразу почувствовал.

Мацей кивнул, его лицо немного расслабилось.

— Спасибо, Фёдор. И… извини, если чем обидел.

Фёдор добродушно улыбнулся.

— Да всё нормально, Мацей. Забудь. Мы же друзья.

Они замолчали, наслаждаясь моментом тишины. Фёдор смотрел на Мацея с теплотой, а тот — с благодарностью.

— Знаешь, Мацей, — Фёдор продолжил, его голос стал мягче —, иногда мне кажется, что в этом мире слишком много людей, которые боятся быть собой. Они прячутся за масками, за стереотипами, за чужими мнениями. А ведь настоящая сила — в искренности.

Они снова замолчали, наслаждаясь тишиной и пониманием, которое их связывало.

Они выбросили мусор, крепко обнялись по-мужски и вернулись к остальным. Попрощавшись с друзьями, Мацей и София отправились домой.

Сумерки мягко окутывали парк, словно бархатный плед. Воздух, тёплый после дневного солнца, наполнился ароматом цветущих деревьев и травы. Небо, окрашенное в глубокие синие и фиолетовые тона, было усеяно мириадами звезд, которые, словно бриллианты, мерцали в бархатной темноте. Лёгкий ветерок шелестел, напоминая о приближении ночи. Весна, вступившая в свои права, дарила миру неповторимую красоту и гармонию. Она словно дышала в каждой капле росы, в каждом полете бабочки, в каждом шорохе листьев. И этот волшебный весенний вечер наполнял душу спокойствием и надеждой.

Пётр, возвращаясь из парка, слушал в наушниках рэп про любовь. Ритмичные биты и незамысловатый текст про романтические приключения идеально гармонировали с его весенним настроением. "Весна — это классно", — думал он, шагая по улице, залитой мягким светом фонарей. Улица была тихой и уютной, с двух сторон ее обрамляли невысокие дома, утопающие в зелени деревьев.

Не желая делать крюк по освещенной главной дороге, Пётр решил срезать путь через небольшой переулок. Стемнело быстро, и вскоре он понял, что заблудился. Оказался он на так называемой «взлетке» — заброшенном пустыре, поросшем чахлыми деревьями и колючими кустами. Сухая прошлогодняя трава шуршала под ногами, воздух был сырой и прохладный.

Внезапно пропал интернет, музыка оборвалась. Пётр раздраженно сорвал наушники.

— Черт! – выругался он.

В наступившей тишине раздалось нечто, от чего сердце Петра сжалось. Протяжный, леденящий душу вой, словно из глубин ада, разнесся по лесу. Звук был настолько зловещим, что даже деревья, казалось, замерли в ужасе. За этим воем последовал резкий, хриплый крик, который эхом разлетелся по окрестностям. Звук был настолько неожиданным и пугающим, что Пётр вздрогнул, будто его окатили ледяной водой. Затем раздался зловещий, каркающий смех, который заставил волосы на затылке встать дыбом. Этот смех был не похож на человеческий. Он был холодным, расчетливым, словно кто-то насмехался над страхом Петра. Он напоминал смех безумца, который знает, что его жертва уже обречена.

Пётр поежился, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок. Вокруг него царила абсолютная тишина, нарушаемая лишь далекими звуками города. Но эта тишина была обманчивой. Она давила на уши, вызывая ощущение, что что-то ужасное наблюдает за ним из темноты.

Даже ветер стих, как будто природа затаила дыхание. Только зловещее карканье ворон, раздававшееся с разных сторон, добавляло жути в эту атмосферу. Казалось, что они сговорились и теперь насмехаются над ним, словно знали, что он здесь один, без защиты.

Пётр почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. Он огляделся по сторонам, но ничего не увидел в темноте. Только тени, которые казались живыми, и странные звуки, от которых мурашки бежали по коже. Он понимал, что это всего лишь ночной овраг, но в этот момент он казался ему опасным и враждебным.

Вдруг он услышал позади себя чавкающие шаги по грязи. Резко обернувшись, он никого не увидел, но звук шагов продолжался, приближаясь. Пётр ускорил шаг, но было уже поздно. Мощная рука опустилась ему на плечо.

Охваченный ужасом, Пётр обернулся. Перед ним стоял Владислав Ковальский – тот самый «отец Матеуш». Его обрюзгшее лицо с сальными, прилипшими ко лбу волосами, казалось еще более отталкивающим в полумраке. От него исходил неприятный запах пота и дешевого одеколона.

— Привет, мальчик, — проговорил отец Матеуш хриплым голосом. – Куда забрел?

Петр хотел закричать, убежать, но ноги словно приросли к земле. Страх сковал его тело. Из-за спины Ковальского вышли еще трое мужчин – таких же массивных и угрожающих.

— Ой, а что это такой молодой человек без мамочки гуляет так поздно? – усмехнулся один из них.

— Что вам нужно? – с трудом выдавил из себя Пётр.

— Мы тебя и искали, — сказал Ковальский. – Или ты думаешь, мы не знаем, кто с нами переписывается?

— Я не понимаю, о чем вы, — пробормотал Пётр.

— Не прикидывайся, — ухмыльнулся Ковальский. – Свои страницы в интернете нужно лучше скрывать.

Пётр незаметно нащупал в кармане телефон и нажал заранее заданную комбинацию кнопок. Смартфон вибрировал – диктофонная запись началась.

— Вы, наверное, меня с кем-то путаете, — повторил Пётр.

— Нет, не путаем, — сказал Ковальский. — Вы, ребята, думали, что сможете нас перехитрить. Но я умнее вас. Я знаю, кто такой Пётр, София, Мацей, Фёдор и Мария. Знаю, что ты писал мне с фейкового аккаунта.

— Это неправда! – возмутился Пётр.

В ответ Ковальский ударил его в живот. Пётр согнулся от боли. Удары посыпались один за другим – по спине, по бокам, по ногам. Пётр пытался закрыться руками, но Ковальский был сильнее. С каждым ударом Пётр чувствовал, как из него выбивают дух. Он понимал, что если не предпримет что-то, то может потерять сознание.

— Сколько вас будет в пятницу?! – прорычал Ковальский, сжимая кулаки.

— Пятнадцать! – с вызовом крикнул Пётр. – И группа захвата спецназа! Внутри себя он уже смирился. "Пусть убьют, – думал он, – только быстрее".

Реакция Ковальского была мгновенной. Тяжелый кулак врезался Петру в живот, выбивая из него весь воздух. Пётр согнулся пополам, хватая ртом воздух. Боль была острой, жгучей. Он не ожидал, что будет так больно. Второй удар пришелся в бок, третий – в спину. Пётр упал на колени, пытаясь защитить голову руками. Ему казалось, что ребра сейчас сломаются. Он уже не думал ни о героизме, ни о спасении друзей. Боль затмила всё.

— Не ври! – рявкнул Ковальский, пиная его ногой в грудь.

Пётр отлетел назад, ударившись спиной о ствол дерева. Из горла вырвался хриплый стон. Мир вокруг поплыл перед глазами. Он хотел закричать, но не мог. В голове пульсировала только одна мысль: "Прекратите! Пожалуйста, прекратите!"

— Сколько вас будет?! – снова закричал Ковальский, нависая над ним.

Пётр, задыхаясь от боли, выдавил из себя первую попавшуюся цифру:

— Семь… Точно семеро… И никакой полиции…

Он уже не думал о последствиях, о том, что сказал правду. Он просто хотел, чтобы эта адская боль прекратилась.

— Я так и думал, — сказал Ковальский, его голос был полон презрения. — Давно пора разобраться со всеми вами, сопляками. И с Кириллом, ксёндзом из Александрова. Ненавижу его!

— Зачем… зачем вы пытались это узнать? — спросил Пётр, чувствуя, как страх сжимает его сердце.

— Только попробуй кому-нибудь вякнуть, что ты меня видел. Убью в пятницу первым.

Он с презрением посмотрел на Петра, швырнул ему в руку тридцать злотых банкнотами по десять и двадцать и прошипел:

— Сдал ты своих друзей, Петрушка.

Он наклонился, и Пётр почувствовал его отвратительное дыхание.

— Целую тебя, Иуда, — прошептал Ковальский, прикоснувшись губами к губам Петра.

Маньяки разразились хохотом.

Хохот маньяков постепенно стих, удаляясь вместе с чавканьем их шагов по весенней грязи. Пётр остался лежать, скрючившись от боли, на холодной земле. Тридцать злотых, смятые бумажки по десять и двадцать, валялись рядом с его рукой в грязи. Мир вокруг казался нереальным, словно страшный сон. Где-то вдали во всё горло заорал петух.

Прошло не меньше получаса, прежде чем боль немного утихла. Пётр с трудом поднялся, опираясь на дрожащие руки. Первым делом он отшвырнул от себя деньги, будто они жгли ему руку. Затем достал телефон и дрожащими пальцами остановил запись диктофона.

И тут его прорвало. Пётр упал на колени и горько заплакал. Слёзы текли по его щекам, смешиваясь с грязью. Он плакал от боли, от унижения, от осознания собственной слабости. Плакал от того, что предал своих друзей и рассказал всё отцу Матеушу.

Тёплый весенний воздух ласкал его лицо, но Пётр не чувствовал тепла. Внутри всё было холодно и пусто. Он смотрел на темнеющее небо, усыпанное яркими звёздами, и думал о том, что теперь он – Иуда. Предатель, продавший своих друзей за тридцать сребреников. Только вместо сребреников – тридцать злотых, валяющихся в грязи. И никакие оправдания, никакие объяснения не могли смыть с него это клеймо. Он поднял голову к небу и прошептал: "Простите меня…". Но ответа не было. Только тишина и безразличные звезды в весенней ночи.



Глава XIV. Пасхальный кролик

Вступись в дело мое и защити меня; по слову Твоему оживи меня (Пс.и118:154)

Утро Великого Четверга встретило Мацея и Софию ярким солнечным светом, пробивающимся сквозь тонкие шторы. Воздух был пропитан свежестью и легким ароматом цветущих деревьев. Они проснулись рано.

Мацей осторожно поднялся с кровати и подошел к окну. Отодвинув штору, он открыл его, и в комнату ворвался легкий весенний ветерок. Мацей сделал глубокий вдох, наслаждаясь чистотой и свежестью воздуха. На улице царила настоящая весна — деревья в саду распустились, и их ветви были покрыты пышными белыми и розовыми цветами. Вишни, яблони и груши стояли в полном цвету, словно природа специально нарядилась к этому дню.

Он вышел на балкон, и перед ним открылся потрясающий вид. Яблони, словно невесты, были украшены белоснежными цветами, груши, чуть более нежные, радовали глаз нежными розовыми бутонами, а вишни, с их ярко-розовыми и белыми лепестками, казались настоящим фейерверком.

Мацей улыбнулся, глядя на эту красоту. Весна в этом году была особенно тёплой и ласковой. Небо было ясным, без единого облачка, и солнце ярко светило, обещая теплый и приятный день. В тёплом весеннем воздухе воздухе витал аромат цветов и свежескошенной травы, а где-то вдалеке слышалось пение птиц, которые тоже радовались весне.

Он обернулся и увидел Софию, стоящую на пороге комнаты. Она была одета в лёгкое домашнее платье, и её лицо светилось радостью. Мацей подошел к ней и обнял, чувствуя, как тепло её тела согревает его.

— Как же красиво, — прошептала она, глядя на цветущий двор. — Кажется, сама природа готовится к празднику.

Мацей кивнул, соглашаясь с ней. Он знал, что этот день будет особенным, и не только из-за его значимости, но и из-за окружающей их красоты. Весна, словно художник, раскрасила мир яркими красками, наполнив его теплом и радостью. Они вернулись в комнату, чтобы подготовиться к дню, но Мацей не мог оторвать взгляд от цветущего сада. Он знал, что сегодня их ждет много дел, но в глубине души он чувствовал, что этот день будет наполнен не только трудом, но и радостью, и красотой.

 Сегодня, как и в последующие два дня, у них не было занятий в университете, и они решили посвятить это время генеральной уборке перед Пасхой.

Мацей и София жили в небольшой, но уютной квартире в центре города. Они давно не проводили генеральную уборку, и теперь жилище нуждалось в хорошей чистке. Мацей любил порядок и чистоту, а София была готова поддержать его в этом.

— Ну что, сестрёнка, — бодро начал Мацей, потягиваясь после утреннего сна. — Приступим к очищению нашего жилища от скверны?

— Давно пора, — улыбнулась София, осматривая комнату. — Посмотри, что творится! Пыль столбом стоит.

— Тогда за дело! Ты — на кухню, я — в гостиную. И без нытья!

— А кто первый ныл? — смеясь, парировала София. — Ладно, давай, генералиссимус!

Мацей улыбнулся в ответ и направился в гостиную, прихватив с собой ведро и тряпку. София пошла на кухню, чтобы начать с неё. Мацей включил энергичную музыку, и уборка началась.

Они всегда работали слаженно, несмотря на то, что иногда подшучивали друг над другом. Мацей был серьёзным и ответственным, а София — весёлой и жизнерадостной. Но когда дело касалось уборки, они объединялись, чтобы навести порядок.

София начала с кухни, открывая шкафчики и протирая полки. Мацей тем временем собирал разбросанные вещи в гостиной, расставлял книги на полки и вытирал пыль с мебели.

София, вооружившись тряпками и чистящими средствами, принялась оттирать кухонные шкафы от жира и копоти. Мацей тем временем пылесосил ковёр в гостиной, ловко маневрируя между мебелью.

— Мацей, а ты не видел мою любимую кружку? – крикнула из кухни София.

— Какую? Ту, с розовыми единорогами? — отозвался Мацей.

— Да-да, ту самую!

— Кажется, я её вчера видел… в твоей комнате, на столе, под кучей учебников.

— А, точно! Спасибо!

Уборка шла полным ходом. Мацей, закончив с гостиной, переместился в свою комнату. Он разобрал завалы на письменном столе: убрал разбросанные учебники, конспекты и старые журналы. В центре стола теперь стояла настольная лампа, освещая аккуратные стопки бумаг и книг.

Мацей вытер пыль с полок, стараясь не пропустить ни одного уголка. Его комната была небольшой, но уютной.

Он аккуратно сложил одежду в шкаф, разглаживая каждую вещь. В ящике с носками Мацей нашёл старый фотоальбом и открыл его. На пожелтевших страницах были фотографии семьи, друзей и школьных лет. Он улыбнулся, вспоминая весёлые моменты и друзей, с которыми давно не виделся. Мацей отложил фотоальбом и заметил много старых драных носков который он постоянно забывал выкинуть.

— София, а где пакет для мусора? – крикнул он.

— В шкафу под раковиной! – отозвался голос Софии из ванной, где она уже драила плитку.

Через пару часов квартира преобразилась. Полы блестели, мебель сияла чистотой, а воздух наполнился свежим ароматом.

— Уф, ну наконец-то! – выдохнула София, вытирая пот со лба. — Теперь можно и помыться.

— Давай, я за тобой, — сказал Мацей. — Мне тоже не помешает освежиться.

Пока София принимала душ, Мацей написал сообщение ксёндзу Кириллу: «Всё в силе. В пятницу в 21:00 будем у костёла».

Ответ от ксёндза Кирилла не последовал. Мацей решил, что ксёндз занят подготовкой к Пасхальному триденствие, и не стал ничего задавать.

После душа, переодевшись в свежую и чистую одежду, Мацей и София с улыбками на лицах отправились на местный рынок. Весенний воздух был наполнен ароматами свежей выпечки и цветов, которые продавцы выкладывали на прилавки. В этот день рынок особенно оживал, привлекая людей со всех концов города.

Мацей, коренастый и крепкий, уверенно вёл Софию за руку, рассказывая ей о том, какие продукты нужно купить для праздничного стола. Он знал, что София любит экспериментировать с рецептами, и хотел помочь ей создать что-то особенное. София внимательно слушала его, иногда кивая и улыбаясь.

Первым делом они направились к мясным рядам. Мацей выбрал несколько свежих кусков свинины и говядины, обсуждая с мясником качество мяса. Затем они перешли к овощным прилавкам, где Мацей выбрал лучшие овощи для салатов и гарниров. София заметила несколько пучков свежей зелени и попросила Мацея добавить их к списку покупок.

Проходя мимо прилавка с фруктами, они остановились, чтобы выбрать сладкие апельсины и яблоки. Мацей предложил Софии попробовать один из апельсинов, и она с удовольствием откусила кусочек, наслаждаясь сочным вкусом.

— Что будем покупать? – спросила София.

— Всё как обычно, — ответил Мацей. — Яйца, колбасу, творог, масло… И, конечно же, пасхальные яйца! И шоколадных кроликов!

— А ещё бабку надо испечь, — добавила София.

— О, точно! Бабка — это святое! – воскликнул Мацей. — Пасха без бабки — не Пасха!

Пасхальная бабка в Польше — это традиционный праздничный хлеб, который готовят на Пасху. Обычно это высокий и пышный кекс, который может быть сдобным и содержать различные добавки, такие как изюм, орехи или цукаты. Пасхальная бабка символизирует благополучие и достаток в доме и является важной частью пасхального стола.

Рынок гудел, как растревоженный улей. Люди сновали между рядами, выбирая самые лучшие продукты к празднику. Мацей и София присоединились к этому оживленному потоку. Они долго выбирали нужные яйца, рассматривая разноцветные узоры. В итоге купили целую корзину – белых куриных больших яиц

— Смотри, какие кролики! – воскликнула София, указывая на прилавок с шоколадными фигурками.

Прилавок с пасхальными кроликами притягивал взгляд, словно магнит. Он пестрел всеми цветами радуги и сиял от обилия шоколада и глазури. Посреди возвышался настоящий шоколадный король-кролик – огромный, величиной с небольшую собачку, с золотой короной на голове и скипетром из белого шоколада в лапе. Вокруг него, словно верные подданные, располагались кролики поменьше: пузатые и упитанные, стройные и изящные, задумчивые и веселые.

Одни были выполнены из молочного шоколада, другие – из темного, третьи – из белого. Некоторые были украшены разноцветной глазурью, посыпкой, орешками, цукатами и даже маленькими марципановыми цветочками.

На спинках у некоторых красовались бантики из атласных ленточек, а в лапках они держали крошечные шоколадные яйца или корзиночки с сахарными цветами.

Аромат шоколада, ванили и других сладостей витал над прилавком, щекоча ноздри и пробуждая аппетит. Маленькие дети, завороженные этим шоколадным великолепием, тянули руки к прилавку, умоляя родителей купить им хотя бы одного кролика. Взрослые тоже не могли скрыть своей улыбки, разглядывая это праздничное изобилие. Казалось, что от одного взгляда на этот прилавок на душе становилось теплее и радостнее, а в воздухе появлялся неуловимый аромат волшебства.

— Берём! – решительно заявил Мацей, хватая сразу трёх пузатых кроликов.

— А ещё возьмём вот эти, с орешками! – добавила София. — Три штучки, подарим их Фёдору, Петру, Марии.

— А не хочешь своему подарить вон того, — спросил у неё Мацей, указывая на очень красивого кролика, который держал в лапках шоколадное сердечко.

— Ого, — сказал София, подошла к тому кролику, рассмотрела внимательно его и взяла в руки. — Вот его Фёдору и подарю. Но тех тоже берём.

Пасха была любимым праздником Мацея. Он любил эту особую атмосферу ожидания чуда, радость от встречи с родными и близкими, вкус традиционных пасхальных блюд. Он с нетерпением ждал этого дня, предвкушая праздничное застолье, веселье и, конечно же, поиски пасхальных яиц, спрятанных по всему дому.

— Ну вот, кажется, всё купили, – сказала София, осматривая полные сумки.

— Почти, — улыбнулся Мацей. – Ещё нужно заехать в кондитерскую за глазурью для кулича. Я хочу сделать самый красивый кулич в мире!

— Ты у меня самый лучший! – засмеялась София.

Они вышли с рынка, нагруженные сумками, и направились к остановке. Воздух наполнялся ароматами весны и предстоящего праздника.

Мацей и София, нагруженные сумками с пасхальными покупками, шли по улице, обсуждая, какой вкусный кулич у них получится. Вдруг рядом с ними остановилась машина, и из окна водительского сиденья раздался знакомый голос с русским акцентом:

— Привет, ребята!

Это был Фёдор.

— Вас подвезти? — предложил он, открывая дверь.

— Да, было бы здорово, — с благодарностью ответила София.

Они разместились на заднем сиденье. На переднем пассажирском месте сидел солидного вида мужчина, которого ребята раньше никогда не видели.

— Познакомьтесь, — сказал Фёдор, — это мой отец, Александр Владимирович.

Александр Владимирович повернулся к ним. Это был высокий, статный мужчина с благородными чертами лица, проницательными серыми глазами и седыми висками.

— Здравствуйте, молодые люди, — произнес он с лёгкой улыбкой по-польски. — Фёдор много рассказывал о вас.

Ребята, ошеломленные, поздоровались в ответ.

— Пап, это София, моя девушка, — сказал Фёдор по-русски. — А это её брат, Мацей.

— Очень приятно, — ответил Александр Владимирович, также по-русски. — Рад наконец-то познакомиться с ними.

— Я тоже много рассказывал отцу о вас, — добавил Фёдор, обращаясь к Мацею и Софии.

— Мне очень приятно, — еще раз повторил Александр Владимирович, теперь уже по-польски, с лёгким акцентом.

Вскоре машина подъехала к дому Мацея и Софии.

— Спасибо, что подвезли, — поблагодарила София и они с Мацеем вышли из машины.

— Не за что, — ответил Фёдор, выходя из машины и закуривая сигарету. Мацей тоже достал сигарету.

— Вы с отцом очень похожи, — заметила София. — Но это было так неожиданно!

— А твой отец знает, что ты куришь? – спросил Мацей у Фёдора, выпуская дым.

— Да, знает, — спокойно ответил Фёдор. – А что в этом такого?

— Ничего, — пожал плечами Мацей. – Просто спросил. Впечатляющий у тебя отец. Настоящий дипломат.

— Да, он такой, — с легкой гордостью произнес Фёдор. — А что вы на рынке покупали?

— Да всё к Пасхе, — ответил Мацей. — Яйца, колбасу, кроликов шоколадных…

— Мы тоже закупались сегодня, — сказал Фёдор. — Зайду к вам вечером, поболтаем. Только уже без отца.

— Нас вечером не будет, — кивнул Мацей. — Мы вечером пойдём на мессу Тайной вечери в костёл.

— А что, у вас месса вечером? – удивился Фёдор. – У нас, в православной церкви, литургия утром была.

— Да, у нас вечером, – подтвердил Мацей.

— Если хочешь, можешь с нами пойти, – предложила София. — Посмотришь, как у нас проходит католическая служба.

— Подумаю, — ответил Фёдор, улыбаясь.

Ребята попрощались. Фёдор сел в машину, и они с отцом уехали.

— Ничего себе, — прошептала София, едва слышно, словно боясь нарушить тишину, и её голос дрожал от волнения. Она не могла оторвать взгляда от удаляющейся машины. — Мы только что видели живого посла!

Мацей молча кивнул, его лицо отражало смесь удивления и восхищения. Он был явно поражён.

— Впечатляет, — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучало искреннее уважение.

Они стояли на пороге своего дома, чувствуя, как свежий весенний ветер треплет их волосы. Мимо проходили соседи, но София и Мацей не замечали их. Всё их внимание было приковано к тому, что только что произошло.  Когда машина посла скрылась за поворотом, они медленно вошли в дом, всё ещё пребывая в лёгком шоке. София бросила сумку на пол и глубоко вздохнула, словно пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.

— Подумать только, — начала она, и её голос дрожал от переполняющих эмоций. — Мы видели самого настоящего посла! Это же... это просто невероятно!

Мацей молча кивнул, всё ещё не в силах полностью осознать произошедшее. Он подошёл к окну и посмотрел на пустую улицу.

— Да, это действительно впечатляет, — сказал он, его голос звучал задумчиво. — Ты заметила, как он выглядел?

София кивнула, её глаза всё ещё блестели от волнения.

— Он был таким важным, таким... настоящим. Я никогда раньше не видела послов так близко.

Мацей улыбнулся, но в его улыбке сквозила лёгкая грусть.

— Да, этот момент точно запомнится.

Они замолчали, погружённые в свои мысли. София подошла к сумке и начала разбирать покупки. Она достала аккуратно завёрнутых кроликов, и разложила их на столе.

— Ты думаешь, он был доволен? — спросила она, глядя на Мацея.

Мацей пожал плечами. София рассмеялась, её настроение немного улучшилось.

— Что ж, тогда я рада, что мы увидели папу Фёдора. Это было действительно впечатляюще.

Мацей подошёл к ней и обнял за плечи.

— Я тоже рад, — сказал он, и его голос был полон искренности. — И я уверен, что этот момент запомнится нам надолго.

София кивнула и улыбнулась.

— Да, я тоже так думаю.

— София, я сегодня утром писал Петру, а он молчит, — сказал Мацей, задумчиво помешивая ложкой чай. – И сейчас не отвечает. Что-то мне неспокойно. Схожу-ка я к нему в общежитие, проверю, всё ли в порядке.

— Да, конечно, сходи, — согласилась София. — Мало ли что.

Мацей быстро переоделся в свою любимую ветровку цвета хаки, натянул удобные кроссовки, схватил со сола шоколадного кролика с орешками – специально для Петра – и вышел из дома.



Глава XV. Апостол Пётр

Да приблизится вопль мой пред лице Твое, Господи; по слову Твоему вразуми меня (Пс. 118:169)

Весенняя улица благоухала ароматами цветущих яблонь. Воздух был напоен теплом и свежестью. Нежно-розовые лепестки, кружась в воздухе, словно снежинки, устилали асфальт. Мацей шагал по улице, наслаждаясь красотой пробуждающейся природы, но мысли его были заняты Петром. Трижды он пытался дозвониться до друга, но тот не брал трубку. Наконец, на четвертый раз, Пётр ответил.

— Ты спишь, что ли, в два часа дня? — спросил Мацей.

— Да так… Занят, — устало ответил Пётр.

— Спускайся, я у общежития. Потрещать надо, — сказал Мацей.

— Хорошо, сейчас буду, — ответил Пётр.

Пётр повесил трубку и тяжело вздохнул. Под футболкой всё тело болело, синяки, оставленные Ковальским и его дружками, зудели. Он не сомкнул глаз всю ночь, мучаясь от физической боли и душевных терзаний. "Предатель," – крутилось у него в голове. Но потом он начал размышлять. "А как я их предал? Ковальский и так всё про нас знал. Я только сказал, что полиции не будет… Хотя она ведь будет… И почему семь?.." Эти мысли путались в его голове, не давая покоя.

Пётр вышел из общежития. Мацей сразу заметил, что с другом что-то не так. Он выглядел бледным и измученным.

— Ты какой-то не такой, — заметил Мацей. — Что случилось?

— Да что-то неважно себя чувствую, — ответил Пётр, стараясь говорить бодро. – Магнитные бури, наверное.

— Магнитные бури? – усмехнулся Мацей. – Вроде, синоптики ничего такого не обещали. Ты точно в порядке?

— Да, всё нормально, просто немного голова болит, – отмахнулся Пётр.

Мацей достал из кармана ветровки шоколадного кролика и протянул его Петру.

— Держи, это тебе. С орешками.

Увидев кролика, Пётр неожиданно расплакался. В памяти всплыло детство: Пасха, поиски спрятанных яиц и сладостей, радость от найденного шоколадного кролика… "Я предал Мацея, – думал он, – а он мне кролика дарит…"

— Эй, ты чего? – испуганно спросил Мацей. – Что случилось? Кролик не понравился?

— Нет, что ты! – Пётр вытер слезы. – Просто… спасибо тебе.

— Да ладно, не за что, — смутился Мацей. — Ты точно в порядке? Может, к врачу сходить?

— Нет-нет, всё нормально, — повторил Пётр. — Просто устал немного.

Они ещё немного поговорили. Внезапно Пётр спросил:

— Мацей, а есть ли грехи, которые не прощаются?

— Прощаются все грехи, — ответил Мацей. – Кроме хулы на Духа Святого.

— А что это такое – хула на Духа Святого?

— Это когда человек сознательно и упорно отвергает действие Божьей благодати в своей жизни. Когда он видит чудо, но говорит, что это не от Бога, а от дьявола. Это – непростительный грех, потому что человек сам закрывает себе путь к спасению.

— Понятно, — тихо сказал Пётр. – А Иуда… Если бы он покаялся, Бог бы его простил?

— Конечно, простил бы, — уверенно ответил Мацей. – Ведь Он простил и апостола Петра, который отрёкся от Христа трижды, испугавшись за свою жизнь. А Иуда раскаялся, но не поверил в милосердие Божие. Это его и погубило.

— А что сделал апостол Пётр? — спросил Пётр, всё ещё теребя в руках шоколадного кролика. — Я читал детскую Библию, но там такого не было.

Мацей присел на скамейку под цветущей яблоней, это же сделал Пётр, и начал свой рассказ:

— Апостол Пётр был одним из самых близких учеников Иисуса. Он был горяч и импульсивен, всегда первым бросался в бой, защищая своего Учителя. Иисус очень любил Петра и даже доверил ему ключи от Царства Небесного, сказав: "Ты – Пётр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют её". Но когда Иисуса схватили, Пётр, испугавшись за свою жизнь, трижды отрёкся от Него. Представь себе: холодная ночь, костры горят во дворе первосвященника, люди столпились вокруг, а Петра спрашивают: "Ты не из учеников этого человека?" А он отвечает: "Нет, не знаю Его". И так три раза. В Евангелии от Луки написано, что после третьего отречения Пётр услышал пение петуха, и в тот же миг Иисус обернулся и посмотрел на него. Этот взгляд пронзил Петра насквозь. Он вспомнил слова Иисуса, сказанные ему накануне: "Петр, говорю тебе: не пропоёт петух сегодня, как ты трижды отречешься, что не знаешь Меня". И Пётр вышел вон и горько заплакал.

— Он предал Христа, — тихо сказал Пётр, и внутри подумал "Как и я предал своих друзей…"

— Да, — кивнул Мацей, — но Пётр раскаялся в своем малодушии. После Воскресения Христос явился ему и трижды спросил: "Симон Ионин, любишь ли ты Меня?" Тройной вопрос был задан для того, чтобы исцелить тройное отречение. И каждый раз Пётр отвечал: "Господи! Ты всё знаешь; Ты знаешь, что я люблю Тебя". Иисус простил Петра и вернул ему свой дар – быть пастырем Своей Церкви. Именно Петр стал первым Папой Римским, первым епископом Рима. Мы, католики, считаем его князем апостолов, основателем нашей Церкви.

— Значит, Бог простил его? – спросил Пётр.

— Да, конечно, простил, — ответил Мацей. – Пётр всей своей последующей жизнью доказал свою любовь к Христу. Он проповедовал Евангелие, обращал в христианство тысячи людей, творил чудеса именем Иисуса и, в конце концов, принял мученическую смерть, будучи распятым на кресте вниз головой, считая себя недостойным умереть так же, как его Учитель. Его отречение стало для него горьким уроком, который он никогда не забывал. Он понимал, как хрупка человеческая природа, как легко поддаться страху и малодушию. Именно поэтому он стал таким сильным и непоколебимым в своей вере.

Пётр молчал несколько минут, теребя в руках шоколадного кролика. Мысли вихрем проносились в его голове. История апостола Петра поразила его до глубины души. Он чувствовал странное родство с этим человеком, предавшего своего Учителя из страха. Ему казалось, что он сам переживает сейчас нечто подобное, только масштаб предательства был гораздо меньше, но боль от этого не становилась слабее.

— Мацей, — тихо произнес Пётр, — я тоже… апостол Пётр.

Мацей, погруженный в свои мысли о величии апостола Петра, не сразу понял, что имеет в виду его друг.

— Ну да, ты же Пётр, — ответил он машинально. — Назван в честь него.

— Нет, ты не понимаешь, — Пётр поднял на Мацея взгляд, полный отчаяния. — Я… я тоже отрёкся. Только от вас.

— Что ты имеешь в виду? — Мацей наконец-то обратил внимание на странный тон друга.

И тут Пётр рассказал ему всё. Про Ковальского, про взлётку, про деньги, про то, как он согласился рассказать всё, что знает, в обмен на безопасность друзей. Он говорил сбивчиво, запинаясь, перескакивая с одного события на другое. Он описал страх, который сковал его, когда Ковальский угрожал ему пистолетом. Он рассказал о своем малодушии, о том, как соблазн избежать боли и унижения заставил его предать друзей. Он говорил о своем стыде и раскаянии, о том, как он ненавидит себя за этот поступок.

— Они били меня, — прошептал Пётр, приподнимая футболку и показывая Мацею синяки на своем теле. — Они обещали, что если я расскажу всё, что знаю про него, и про то, что они вчера меня встретили, меня в пятницу он убьёт... первым...

Пётр не смог договорить. Слезы снова хлынули из его глаз. Он закрыл лицо руками и разрыдался.

Пока Пётр рассказывал свою историю, лицо Мацея менялось. Сначала на нем было недоумение, потом — недоверие, затем — гнев. К концу рассказа лицо Мацея побагровело, кулаки сжались, а в глазах появился огонь ярости.

Ярость, подобно раскаленной лаве, жгла Мацея изнутри. Его смуглое лицо потемнело еще сильнее, карие глаза горели огнем. Он схватил Петра за грудки.

— Предатель! — выкрикнул он. — Ты рассказал всё отцу Матеушу! Ты всё испортил! Убить тебя мало!

— Мацей, я… — попытался оправдаться Пётр, но Мацей не дал ему договорить.

— Заткнись! — рявкнул он. — Я тебе доверял! Мы все тебе доверяли! А ты… ты оказался трусом и предателем!

Коренастый, мускулистый Мацей, словно разъяренный бык, навис над высоким, полноватым Петром. Мир вокруг сузился до размеров этой маленькой площадки перед общежитием. Весеннее солнце, цветущие яблони – всё исчезло. Осталась только слепая ярость, жажда мести, желание причинить боль, равную той, что он сам испытывал сейчас.

— Я… я не хотел… — пролепетал Пётр, съежившись под гневным взглядом Мацея. Очки съехали набок, делая его еще более беспомощным.

— Не хотел?! — Мацей с силой оттолкнул Петра. Тот пошатнулся и чуть не упал. — А что ты хотел?! Спасти свою шкуру?!

Не дожидаясь ответа, Мацей ударил Петра кулаком в лицо. Удар пришелся в скулу, и Пётр, вскрикнув от боли, отшатнулся. Он не пытался защищаться, не пытался уклониться от ударов. Он понимал, что заслужил это. Он – предатель.

Мацей, словно одержимый, продолжал избивать Петра. Сильные, мощные удары сыпались на него градом. Один – в живот, другой – в грудь, третий – снова в лицо. Пётр застонал. Удары приходились по синякам, оставленным Ковальским, причиняя невыносимую боль.

— Прости… — прошептал он, хватаясь за живот.

Но Мацея это только раззадорило. Он схватил Петра за волосы, крепко сжав их в кулаке. Пётр вскрикнул от боли – скальп словно горел огнем. Мацей рывком притянул его голову ближе к себе, наслаждаясь беспомощностью друга, а затем с силой ударил его затылком о кирпичную лавку, на которой они сидели.

Раздался глухой удар. Мир перед глазами Петра взорвался вспышкой белой боли. В ушах зазвенело, словно кто-то ударил в огромный колокол.

Всё вокруг закружилось, цвета смешались в неразличимую кашу. Он попытался ухватиться за что-то, чтобы не упасть, но руки не слушались. Тело стало ватным, ноги подкосились. Он начал медленно оседать на землю, проваливаясь в темноту.

Внезапно, в самый разгар этой яростной, безумной драки, в голове Мацея всплыли слова ксёндза Кирилла, сказанные в костёле Святого Станислава во время первой поезди туда: «Любите врагов ваших, — говорил он, — благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас».

Рука Мацея застыла в воздухе. Он тяжело дышал, глядя на окровавленное лицо Петра. В памяти всплыл и его собственный рассказ об апостоле Петре, о его отречении и покаянии. Мацей вспомнил, как в Евангелии апостол Пётр однажды спросил Христа: "Господи! Сколько раз прощать брату моему, согрешающему против меня? До семи ли раз?" — и слышал, что ответил Учитель: "Не говорю тебе: до семи раз, но до по семидесяти по семь раз". То есть — до бесконечности.

Мацей медленно опустил руку. Ярость начала отступать, уступая место раскаянию и стыду. Он сам только что был готов совершить то же самое, что и Пётр – предать друга. Только предательство его было бы еще страшнее – предательство дружбы, предательство человечности. Это был бы не грех Петра, а грех Каина - братоубийство.

Видя, как Пётр безвольно осел на землю, Мацей с ужасом осознал, что натворил. Ярость мгновенно испарилась, сменившись жгучим стыдом и раскаянием. Он упал на колени рядом с Петром, крупные слёзы покатились по его щекам.

— Господи, прости меня! — прошептал он, перекрестившись. — Пётр...

Мацей осторожно перевернул Петра на спину и начал приводить его в чувство, легонько похлопывая по щекам.

— Пётр! Пётр, очнись!

Пётр слабо кашлянул, открыл глаза и сфокусировал взгляд на склонившемся над ним Мацее.

— Что… что случилось? — пробормотал он, морщась от боли.

— Ты потерял сознание, — ответил Мацей, подавая ему руку. — Вставай.

Пётр с трудом поднялся, сел на лавку, опираясь на руку Мацея. Он пошатывался, глаза не могли ничего найти. Рядом сел Мацей.

— Прости меня, — прошептал Пётр, глядя на друга виноватым взглядом.

Мацей обнял его.

— Ты не виноват, — сказал он. — Прости и меня. Я не должен был…

— Всё в порядке, — ответил Пётр, всё ещё чувствуя слабость. – Я заслужил. Фух

Мацей поднял с земли шоколадного кролика, которого обронил во время драки,и очки друга, и, не выпуская их из рук, помог Петру, позволив ему опереться на своё плечо, дойти до общежития.

— Как объясним синяки и ссадины на входе? – спросил Мацей.

— Скажу, что упал, – ответил Пётр. – Там, за общежитием, всё в цветущих яблонях, никто ничего не видел.

Они прошли внутрь.Коменданта на входе даже не было, потому не пришлось врать. Пётр шёл очень медленно, болели следы от ударов. Они поднялись на лифте на восьмой этаж —  там была его комната. В комнате Петра Мацей принялся искать аптечку. Найдя её, он начал обрабатывать раны друга. Пётр несколько раз просил прощения, но Мацей, устав повторять одно и то же, просто кивнул.

— Ничего страшного, — сказал он наконец, закончив обрабатывать ссадины. — Этого следовало ожидать. Ковальский – гад, но… мы что-нибудь придумаем.

Мацей сел на край кровати. Он был в шоке от собственной вспышки ярости. Он никогда не думал, что способен на такое. Раскаяние жгло его не меньше, чем физическая боль Петра. Он чувствовал себя так, словно ударял не только Петра, но и самого себя, свои принципы, свою веру.

Пётр молчал, благодарный Мацею за заботу и понимание. Он понимал, что Мацей тоже переживает, и это понимание было для него важнее любых слов. Шоколадный кролик лежал на столе, напоминая о мимолетной радости, о разговоре под цветущей яблоне, о драке и о предстоящей Пасхе.

— Мацей, — тихо произнес Пётр, — а как мне помолиться, чтобы Бог простил мне мой грех… грех предательства?

Мацей присел рядом с ним на кровать.

— Давай помолимся вместе, — предложил он. — Повторяй за мной.

И Мацей начал медленно, нараспев читать молитву «Отче наш»:

— Отче наш, сущий на небесах!

— Отче наш, сущий на небесах! — повторил Пётр робко и совсем не на распев.

— Да святится имя Твоё…

— Да святится имя Твоё…

— …да придёт Царствие Твоё; да будет воля Твоя и на земле, как на небе…

— …да придёт Царствие Твоё; да будет воля Твоя и на земле, как на небе…

— Хлеб наш насущный дай нам на сей день…

— Хлеб наш насущный дай нам на сей день…

— …и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим…

— …и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим…

— …и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого.

— …и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого.

— Ибо Твое есть Царство и сила, и слава, Отца, и Сына, и Святого Духа, ныне и всегда, и во веки веков. Аминь.

— Ибо Твое есть Царство и сила, и слава, Отца, и Сына, и Святого Духа, ныне и всегда, и во веки веков. Аминь, – повторил Пётр.

— А что это за долги? – спросил Пётр, когда они закончили молиться.

— Это наши грехи, — объяснил Мацей. – Когда мы грешим, мы как бы становимся должниками перед Богом. Мы просим Его простить нам наши долги, то есть наши грехи, так же, как и мы прощаем тем, кто перед нами виноват.

— То есть, если я не прощу кого-то, то и Бог мне не простит? – уточнил Пётр.

— Именно так, — подтвердил Мацей. — Поэтому очень важно уметь прощать. Прощение – это не слабость, а сила. Это освобождение не только для того, кого прощают, но и для того, кто прощает. Затаенная обида, гнев, желание мести – всё это разрушает человека изнутри. Прощая, мы освобождаемся от этого груза и открываем свое сердце для любви и милосердия Божьего.

— Значит, нам нужно простить Ковальского? — с сомнением в голосе спросил Пётр. — Даже после того, что он сделал?

Мацей задумался.

— Это сложный вопрос, — признался он. — Прощать — не значит забывать или оправдывать зло. Прощать — значит отпустить гнев и желание мести, которые разрушают тебя самого. Это не значит, что Ковальский не должен понести наказания за свои поступки. Мы должны защищать себя и других, бороться со злом.

— Мацей, прости меня, — снова начал Пётр, голос его дрожал. — Я знаю, что подвел тебя, подвел всех. Я… я просто не смог…

Слезы снова навернулись на его глаза. Он уткнулся лицом в ладони, не в силах сдержать рыданий.

— Я… я был так напуган, — всхлипывал он. — Я не хотел, чтобы с вами что-то случилось…

Мацей обнял его за плечи.

— Я знаю, Пётр, я знаю, — тихо сказал он. — Я тоже был не прав. Прости меня, что поднял на тебя руку. Я был в ярости, не контролировал себя…

Голос Мацея тоже дрогнул. Он крепко обнял Петра, и по его щекам тоже потекли слезы. Они сидели так, обнявшись, два друга, объединенные общей бедой и общим раскаянием. Плакали по-мужски, беззвучно, стараясь не показывать друг другу свою слабость, но в то же время находя утешение в этом молчаливом единении.

— Прости меня, Пётр, — сквозь слезы повторял Мацей, крепко обнимая друга. — Я… я не знаю, что на меня нашло.

— Всё в порядке, — всхлипывал в ответ Пётр. — Я виноват… не стоило ему рассказывать…

— Нет, это я виноват, — перебил его Мацей, отстраняясь и всматриваясь в лицо друга. — Где болит? Скажи честно.

Пётр поморщился, осторожно прикоснулся к голове, потом к ребрам.

— Голова немного гудит… и ребра болят, — признался он. — Но, вроде, ничего не сломано. Только ссадины…

Мацей с облегчением выдохнул.

— Слава Богу, — прошептал он. — Я так испугался… Думал, я тебя…

Он не договорил, снова обняв Петра.

— Прости меня, друг, — повторил он. — Я чуть не…

Пётр похлопал его по спине.

— Всё хорошо, Мацей, — успокаивал он друга, хотя сам ещё дрожал от пережитого. — Всё хорошо…

Внезапно Пётр вздрогнул, словно вспомнив что-то важное.

— Мацей! — воскликнул он. — У меня же есть запись!

— Какая запись? — Мацей удивленно посмотрел на него.

— Я… я включил диктофон на телефоне, когда отец Матеуш меня спрашивал начал меня допрашивать, — объяснил Пётр. — Он не заметил.

— Ты серьезно?! — глаза Мацея загорелись. — Это же… это же может быть очень важно! Где она?

Пётр достал телефон, дрожащими руками нашел нужный файл и нажал на кнопку воспроизведения. Комната наполнилась голосами – хриплым голосом отца Матеуша и дрожащим голосом Петра. Они слушали запись, затаив дыхание, вслушиваясь в каждое слово. Это был ключ, который мог помочь им понять, что задумал Владислав Ковальский, и, возможно, даже остановить его.



Глава XVI. Ужин

Да придет моление мое пред лице Твое; по слову Твоему избавь меня (Пс. 118:170)

…Голос Ковальского: «Вы, ребята, думали, что сможете нас перехитрить. Но я умнее вас. Я знаю, кто такой Пётр, София, Мацей, Фёдор и Мария».

— Он знает всех нас! — воскликнул Мацей, останавливая запись. — Как… как это возможно?

— Я… я не знаю, — повторил Пётр, бледнея. — Я ничего ему не говорил…

Из динамика телефона доносился отца Матеуша: «…Сколько вас будет в пятницу?» Затем — дрожащий переходящий на крик голос Петра: «Пятнадцать!». "Не ври!" — "Семь… Точно семеро… И никакой полиции…"

— Семь? — переспросил Мацей, прерывая запись. — Почему семь?

— Я… я не знаю, — Пётр нервно пожал плечами. — Первая цифра, которая пришла в голову.

— Понятно, — кивнул Мацей и снова нажал на воспроизведение.

— Он… он сказал, что если я сообщу в полицию, то… — Пётр замолчал, не в силах продолжить.

— Что «то»? — настаивал Мацей.

— Убьет меня... первым, — прошептал Пётр. — С вами… со всеми нами.

Мацей задумался.

— Значит, он знает всех нас по именам, и уверен, что полиция не вмешается… К чему это может привести? — Мацей нервно прохаживался по комнате. — Он планирует что-то… Что-то ужасное…

— Что нам делать, Мацей? — Пётр с тревогой смотрел на друга.

— Нужно предупредить остальных, — решительно сказал Мацей. — А ещё лучше связаться с ксёндзом Кириллом.

Мацей достал из кармана мобильный телефон и набрал номер священника. Гудки. Еще раз. Снова гудки. Мацей повторил попытку пять раз, но ксёндз Кирилл не отвечал. Нехорошее предчувствие, холодной змеей, скользнуло по спине Мацея. Что-то случилось. Что-то страшное.

— Может, он… он сдал нас? — неуверенно предположил Пётр. — Может, они заодно с Ковальским?

Мацей резко встал и подошел к окну.

— Вряд ли, — сказал он, глядя на цветущие яблони за окном. — У ксёндза Кирилла нет причин помогать человеку, который… — Мацей запнулся. — Который убил его мать. Даже если этот человек — его отец.

— Но он же не отвечает на звонки, — повторил Пётр, слегка раздражённо. — Может, нам съездить в Александров-Лодзинский, поговорить с ним лично? 

Мацей задумчиво кивнул, постукивая пальцами по столу. Он понимал, что молчание собеседника вызывает беспокойство. 

— Да, ты прав, — наконец сказал он, поднимая взгляд. — Надо ехать. Ситуация требует личного вмешательства. 

— Тогда собирайся, — добавил Мацей.

Пётр быстро переоделся, снимая испачканную кровью одежду. Выходя из общежития, они столкнулись с комендантом.

— Добрый день, Пётр, — поздоровалась она. — А это кто?

— Одногруппник, — ответил Мацей, прежде чем Пётр успел открыть рот. — Упал на улице, я помог ему дойти до комнаты. Вот, назад идем.

Комендант понимающе кивнула и пропустила их.

Выйдя за ворота общежития, они окунулись в весеннюю Лодзь. Воздух был напоен ароматом цветущих яблонь. Яркое солнце заливало улицы, ветви деревьев, усыпанные нежно-розовыми и белыми цветами, качались на ветру. Город жил своей обычной жизнью, не подозревая о буре, которая разыгрывалась в душах двух молодых людей.

Мацей, в своей любимой ветровке цвета хаки, шагал быстро, решительно. Его смуглое, коренастое тело словно излучало напряжение. Пётр, высокий и полноватый, в синей ветровке и голубых джинсах, едва поспевал за ним. Его обычно веселое лицо сейчас было бледным и озабоченным. Темные волосы обоих друзей были слегка взъерошены ветром.

Они шли молча, каждый погруженный в свои мысли. Контраст между внешним спокойствием цветущей весны и их внутренней тревожностью был разительным. Весна — время обновления, надежды, радости. Но в их сердцах царили страх и неопределенность.

Вокруг зеленели газоны, украшенные яркими пятнами тюльпанов и нарциссов. По тротуарам прогуливались студенты, смеялись дети, играя в догонялки. Мир вокруг казался безмятежным и счастливым. Но Мацей и Пётр не замечали этой красоты. Их мысли были заняты Ковальским, его угрозами и зловещим молчанием ксёндза Кирилла.

Дойдя до дома Мацея, друзья обнаружили Софию и Марию на кухне. Девушки сидели за столом, их руки ловко двигались, снимая тонкую шелуху с луковиц. Лук был крупный, с золотистой кожицей, и каждая луковица требовала внимания. София аккуратно держала луковицу одной рукой, а другой аккуратно поддевала и стягивала шелуху, стараясь не повредить нежный белый слой внутри. Мария, напротив, работала быстрее, но иногда ее пальцы слегка соскальзывали, и шелуха разлеталась по столу. Девушки смеялись, но продолжали свое занятие. На столе уже лежала гора шелухи. Воздух на кухне наполнялся терпким запахом лука, который смешивался с ароматом свежих трав и специй, придавая кухне уютный и праздничный вид..

Увидев побитое лицо Петра, София ахнула.

— Боже мой, Пётр! Что с тобой случилось?!

— Д-да, так, упал неудачно, — пробормотал Пётр, отводя взгляд.

— Упал он, как же! — фыркнула Мария, бросив на Мацея подозрительный взгляд. — На чьи-то кулаки, похоже, упал.

София, заметив сбитые костяшки на руках Мацея, нахмурилась.

— Что у вас произошло? — спросила она, пристально глядя на обоих. — На вас напали?

— Да нет, что ты, — попытался отшутиться Мацей. — Мы с Петром… кое-что не поделили. Чисто мужские дела.

— Да, — подтвердил Пётр, стараясь не встречаться взглядом с Софией.

— Не поделили они! — Мария недоверчиво покачала головой. — Пётр, расскажи, что случилось на самом деле.

— Да всё в порядке, Мария, правда, — успокоил её Пётр. — Небольшая… стычка.

— Ладно, — София вздохнула, понимая, что правды от них сейчас не добьётся. — Но если что — сразу говорите.

— Хорошо, — ответил Мацей. — А теперь, послушайте… Пётр кое-что важное узнал. Отец Матеуш… он знает про нашу… про нашу засаду на него.

— Что?! — воскликнули София и Мария в один голос.

— Да, — подтвердил Пётр. — И… и нужно срочно связаться с ксёндзом Кириллом.

— Мы пытались дозвониться, — сказал Мацей. — Но он не отвечает. Мы решили съездить в Александров-Лодзинский, поговорить с ним лично.

— Я с вами, — решительно заявила София.

— И я, — поддержала её Мария.

— Хорошо, — кивнул Мацей. — Тогда поехали. На моей машине.

— Хорошо, — кивнула София, быстро вставая из-за стола. — Я сейчас. — И она поспешила в свою комнату переодеваться, на ходу снимая фартук. Шелуха от лука, прилипшая к её домашнему платью, посыпалась на пол.

Мария, не говоря ни слова, начала рыться в своей большой сумке, которую всегда носила с собой. Она доставала и складывала обратно какие-то вещи, бормоча себе под нос: «Так, паспорт… телефон… зарядка… пластырь… бинты... прокладки... перекись... а вдруг что-то случится…». Её лицо выражало тревогу и сосредоточенность.

Пётр, оставшись один на кухне, вздохнул и потянулся к вазочке с конфетами, стоявшей на столе. Он развернул блестящий фантик и отправил шоколадную конфету в рот. Жевал он медленно, бесцельно глядя в окно, погруженный в свои мысли. В его глазах читалась смесь страха и непонимания. Он всё ещё не мог поверить в происходящее, чувствуя себя маленькой пешкой в чьей-то большой и страшной игре. Он съел ещё одну конфету, затем ещё одну, словно надеясь, что сладкий вкус сможет хоть немного заглушить горький ком тревоги, подступивший к горлу.

Мацей ушёл в свою комнату. Закрыв дверь, он упал на колени перед Остробрамской иконой Богородицы, висевшей на стене.

— Господи, прости меня! — шептал он. — Прости, что поднял руку на друга… Дай мне сил справиться с этой ситуацией… Защити нас всех…

Помолившись, Мацей снова набрал номер ксёндза Кирилла. Тишина. Затем он позвонил Фёдору.

— Фёдор, мы едем в Александров-Лодзинский к ксёндзу Кириллу. Что-то случилось, он не отвечает на звонки. Поедешь с нами?

— Конечно, Мацей, — ответил Фёдор без колебаний. — Через десять минут буду.

Выйдя из комнаты, Мацей понял, что на вечернюю мессу воспоминания Тайной вечери  сегодня, скорее всего, не попадут.

— Соня, Мария, Пётр, — сказал он, — давайте немного перекусим, пока ждём Фёдора.

София и Пётр аккуратно доставали еду из холодильника, стараясь не нарушать тишину. На столе уже стояла пластиковая коробка с запечённой курицей, источающей аппетитный аромат, рядом — миска с холодным картофельным салатом, украшенным зеленью. Пётр вытащил из холодильника буханку хлеба, которую София разрезала на ломтики, и коробку красного виноградного сока. Мария поставила на стол чайник, из носика которого поднимался лёгкий пар, наполняя кухню уютным запахом свежезаваренного чая.

Когда все блюда были разложены, а чай налит, четверо друзей сели за стол. Мацей взял ломоть хлеба и налил себе сока, немного подумав, откусил его и запил. Мария положила себе на тарелку несколько кусочков курицы и салата, Пётр взял ломтик хлеба и намазал его маслом, София откусила кусочек огурца, запивая его виноградным соком из бутылки, которую она достала из холодильника. Напряжение, висевшее в воздухе, казалось, усиливалось с каждой минутой. Никто не решался начать разговор, и лишь изредка кто-то произносил короткое слово или вопрос, не нарушая общего молчания.

Внезапный звонок в дверь прервал молчаливую трапезу. Мацей подскочил, словно пружина, и бросился открывать. На пороге стоял Фёдор. Высокий, спортивного телосложения, со светлокожей кожей и темными, коротко стриженными волосами. Его серые глаза, обычно спокойные и внимательные, сейчас были полны тревоги. Он был одет в простую серую футболку, темные джинсы и лёгкую спортивную куртку.

— Привет, Мацей, — сказал Фёдор, крепко пожимая протянутую руку. — Что случилось?

— Проходи, — пригласил Мацей, пропуская его в квартиру. — Сейчас всё расскажем.

Фёдор поздоровался с Софией, Марией и Петром, прошел на кухню и сел за стол, отломив кусок хлеба.

— Какой вкусный у вас хлеб! Сами пекли? — спросил Фёдор, откусив кусок белой буханки хлеба.

— Нет, это из пекарни, — ответил Мацей, нервно улыбаясь

Фёдор отпил из стакана виноградный сок, затем вопросительно посмотрел на Мацея. Заметив сбитые костяшки друга и побитое лицо Петра, Фёдор нахмурился.

— Что это с вами? — спросил он, обращаясь к Мацею.

— Да так, — ответил Мацей, стараясь говорить как можно более беззаботно. — С Петром кое-что не поделили.

— Не поделили, — повторил Фёдор, поднимая бровь. — Серьёзно?

— Да, всё в порядке, — вмешался Пётр. — Уже всё уладили.

— Что-то вы темните, — заметила София.

— София, не стоит придавать этому значения, — отмахнулся Пётр.

— Так что с ксёндзом Кириллом? — спросил Фёдор, возвращаясь к первоначальному вопросу.

— Не отвечает на звонки, — ответил Мацей. — Вот и решили поехать к нему.

— Отец Матеуш… — начал Пётр, — он знает про… про нашу засаду на него. Нужно поговорить с ксёндзом Кириллом, всё ему рассказать.

Фёдор, услышав это, тут же достал телефон и начал быстро что-то печатать, нахмурив брови.

— Давайте не поедем, — вдруг неожиданно предложила Мария.

Все посмотрели на неё с удивлением.

— Я… я просто предложила, — пробормотала Мария, смутившись под всеобщими взглядами. — Нет, так нет. Я ж не говорю, что я ливаю...

Вновь повисла тишина, которую нарушало лишь позвякивание приборов о тарелки. Покончив с едой, все поднялись из-за стола. София и Пётр начали убирать со стола, а затем прошли в прихожую одеваться. Мацей закрыл входную дверь, но в суматохе уронил ключи. Пётр, заметив это, поднял связку с пола.

— Держи, — сказал Мацей. — Пусть пока у тебя будут.

Пётр молча кивнул и спрятал ключи во внутренний карман своей ветровки.

Выйдя из подъезда, все расселись. Мацей сел на водительское кресло, Пётр — рядом с ним на пассажирское. На заднем сидении разместились, отметив, что в тесноте, да не в обиде, Мария, София и Фёдор. Они выехали на улицу, где цветущие вишни и яблони осыпали дорогу бело-розовым снегом лепестков.

Солнце уже начало спускаться к горизонту, окрашивая небо в нежные оттенки розового, оранжевого и фиолетового. Длинные тени от деревьев ложились на асфальт, создавая причудливые узоры. Воздух, еще недавно наполненный теплом весеннего дня, становился прохладнее, принося с собой ароматы вечерней свежести и цветущих садов. Наступал вечер, окутывая город своей таинственной тишиной и предвкушением ночи. Впереди лежала дорога, полная неизвестности и тревожных предчувствий.



Глава XVII. Гефсимания

Да будет рука Твоя в помощь мне, ибо я повеления Твои избрал (Пс. 118:173)

Дорога до Александрова-Лодзинского прошла в напряженном молчании, лишь изредка прерываемом обрывками фраз. Мацей, крепко сжимая руль своего старенького "Фиата", сосредоточенно смотрел на дорогу. Рядом с ним сидел Пётр, позади — София с Марией и Фёдор.

— Думаете, с ним что-то случилось? — спросила София, нарушив тишину.

— Надеюсь, что нет, — ответил Мацей, не отрывая взгляда от дороги. — Может, просто телефон сломался, звонки пропускает, а поднять не даёт.

— Или он не хочет с нами разговаривать, — мрачно добавил Пётр.

— Не говори глупостей, — одернул его Мацей. — Ксёндз Кирилл всегда готов помочь.

— А вдруг отец Матеуш ему что-то сказал? — предположил Фёдор. — Что-то, что заставило его… замолчать.

Эта мысль повисла в воздухе, тяжёлым, немым вопросом. Больше никто не проронил ни слова до самого Александрова.

Подъехав к костёлу Святого Станислава, Мацей припарковался неподалеку. Краснокирпичное здание костела, величественно возвышавшееся над окружающими домами, в лучах заходящего солнца казалось особенно мрачным и загадочным, словно иллюстрация к какой-то старинной, готической сказке. Ветер, доносивший аромат цветущих яблонь и вишен, принес с собой вечернюю прохладу.

— Как красиво, — прошептала Мария, выходя из машины.

— Да, — согласилась София, поежившись от легкого ветерка. — Но как-то… тревожно.

— Здесь всегда так, — сказал Пётр. — Этот костёл… он будто из другой эпохи.

— Как из мрачной польской сказки, — добавил Фёдор, обнимая Софию за плечи.

Подойдя к тяжёлой деревянной двери костела, Мацей попытался её открыть. Дверь не поддалась.

— Закрыто, — удивленно сказал он. — Странно…

— Может, рано ещё? — предположила Мария.

— Нет, — возразил Пётр. — Сегодня же Великий Четверг. В это время должна быть вечерняя месса. Люди должны быть внутри.

— Может, они закрыли костел, чтобы никто посторонний не входил во время службы? — предположила София.

— Глупо как-то, — фыркнула Мария. — А если кто-то опоздает?

— Пойду посмотрю, горит ли свет в окнах у алтаря, — сказал Пётр и направился в обход костела.

Мацей, София, Мария и Фёдор остались стоять на паперти, обмениваясь тревожными взглядами. Внезапно раздался голос Петра:

— Эй, ребята! Идите сюда!

Они поспешили на зов и пошли в сторону, куда шёл Пётр. На боковой стене костёла висел большой баннер. На нем был изображен молодой священник. Стройный молодой человек лет двадцати пяти, с яркими, огненно-рыжими волосами, в черной сутане с белой колораткой – вставкой в воротнике, символизирующей чистоту и святость. Под фотографией была надпись: «Ксёндз Кирилл Ковальский». Далее указаны даты рождения и смерти.

— Три дня назад, — прошептала Мария, указывая на даты. — Он умер три дня назад…

Все замерли в оцепенении. С портрета на них смотрело лучезарное, доброе лицо ксёндза Кирилла. Они стояли, не в силах вымолвить ни слова, парализованные ужасом и непониманием. Что теперь делать?

— Не может быть… — прошептал Мацей, не веря своим глазам. — Ксёндз Кирилл… мертв?

— Три дня назад… — повторила Мария, голос её дрожал. — Как… как это могло произойти?

— Убит, — глухо произнес Фёдор, сжимая кулаки. — Убит…

София молчала, закрыв лицо руками. Пётр стоял, бледный как полотно, не в силах отвести взгляд от портрета.

— Но… но как? — наконец выдавил он. — Кто мог это сделать?

— Отец Матеуш, — уверенно сказал Фёдор. — Кто же ещё?

— Но… зачем? — спросила Мария. — Ксёндз Кирилл же… он же ничего ему не сделал.

— Он был сыном его жены, — напомнил Мацей.

— А зачем убил? — спросила София, убирая руки от лица.

— Не знаю, — пожал плечами Мацей. — Может, он просто… ненавидел его.

— Но… ксёндз Кирилл же… он же был таким добрым, — сказал Пётр, голос её дрожал. — Он всегда всем помогал…

— Доброта не защищает от зла, — мрачно произнес Фёдор. — Особенно от такого зла, как отец Матеуш. Наверное, он был слишком добр для этого мира...

— Нужно… нужно что-то делать, — сказал Пётр, очнувшись от оцепенения. — Нужно сообщить в полицию…

— А что мы им скажем? — спросил Мацей. — Что мы подозреваем Ковальского в убийстве? У нас нет никаких доказательств.

— Но… но мы же знаем! — воскликнул Пётр.

— Этого недостаточно, — покачал головой Мацей.

— Но… ксёндз Кирилл… — прошептала Мария. — Он же… он же должен был что-то знать…

— Он знал, — сказал Мацей. — И он пытался нам помочь. А отец Матеуш… он убил его за это.

Мацей достал пачку сигарет из кармана, вынул одну и, чиркнув зажигалкой, закурил. Фёдор последовал его примеру: он вытащил сигареты, щёлкнул зажигалкой и тоже закурил. Пётр присоединился к ним: он достал свою пачку, выбрал сигарету и закурил, вдохнув дым.

— Боже… — София снова закрыла лицо руками. — Какой ужас…

— Царствие Небесное… — прошептал Мацей, крестясь. — Упокой, Господи, душу раба твоего служителя твоего Кирилла…

— Что же нам теперь делать? — спросила Мария, беспомощно оглядываясь по сторонам.

— Не знаю, — ответил Мацей. — Нужно… нужно подумать.

— Может, стоит посмотреть, нет ли каких-нибудь объявлений на приходском стенде? — предложил Фёдор со своим русским акцентом. — Вдруг там что-то написано про… про ксёндза Кирилла.

— Да, пойдемте, — согласился Мацей.

Они медленно направились к стенду с объявлениями, который стоял у входа на площадь, со стороны дороги. Сумерки уже сгущались, окутывая городок мягкой, синеватой дымкой. Уличные фонари, один за другим, вспыхивали желтым светом, отбрасывая длинные, причудливые тени. Воздух стал еще прохладнее, а аромат цветущих деревьев смешался с запахом влажной земли.

На стенде висело несколько объявлений. Одно из них сразу привлекло их внимание:

«По причине убийства священника Кирилла Ковальского все службы Страстной Седмицы, начиная со среды, отменены. Заупокойная месса состоится утром в четверг. О времени освящения пасхальной еды и дополнительной мессе на Святую Пасху будет сообщено дополнительно».

— Убит… — прошептал Пётр, читая объявление. — Так и написано… убит…

— Ковальский… — процедил сквозь зубы Фёдор. — Я уверен, это он.

— Но… как? — спросила София. — Зачем?

— Он боялся, что ксёндз Кирилл расскажет нам правду, — ответил Мацей. — Правду о том, что он задумал.

— Но… что он задумал? — спросила Мария, испуганно глядя на Мацея.

— Не знаю, — покачал головой Мацей. — Но я уверен, что это что-то страшное.

— Нужно уезжать, — сказал Фёдор. — Нам нужно уезжать отсюда.

— Куда? — спросила София.

— Не знаю, — ответил Фёдор. — Куда угодно. Главное — подальше от Ковальского.

— Он прав, — поддержал его Мацей. — Нам нужно уезжать.

— Давайте уедем, — дрожащим голосом сказала Мария. — Давайте просто уедем. Мне страшно…

Они поспешили обратно к машине, охваченные страхом и неизвестностью. Сумерки сгущались, и тени от деревьев казались все длиннее и зловещее. Вечерний ветерок, доносивший аромат цветущих садов, теперь казался холодным и пронизывающим. В воздухе висело предчувствие беды.

Из-за поворота выплыла машина, которую Мацей узнал мгновенно. Это был не просто старый автомобиль – это был призрак автомобильной промышленности, ржавый и скрипучий реликт давно ушедшей эпохи. Облупившаяся черная краска кое-где обнажала проржавевший металл, словно открытые раны на теле старого зверя. Фары, тусклые и мутные, напоминали потухшие глаза, а провисшие дверцы держались на честном слове и, казалось, вот-вот отвалятся. Вся эта конструкция, громыхая и дребезжа, передвигалась с мучительной медлительностью, оставляя за собой шлейф едкого дыма. Мацей помнил эту машину – именно её он видел в тот день, когда заметил отца Матеуша у своего дома.

Машина, к которой ребята уже успели повернуться спиной, затормозила у площади перед костелом. Из неё, словно черти из табакерки, высыпала компания из пяти человек. Грязные, небритые, с озлобленными лицами, они выглядели угрожающе. Из-за руля выбрался Владислав Ковальский — отце Матеуш. Одетый в засаленную кожаную куртку, с непроницаемым выражением лица, он медленно оглядел площадь.

— Это ещё что за хрень? — прошипел Фёдор, заметив подозрительную компанию.

— Отец Матеуш, — прошептал Мацей, сжимая кулаки. — И его… друзья.

— Бежим! — крикнул Пётр, хватая Марию за руку.

Пятеро друзей, переглянувшись, бросились бежать к своему "Фиату". Но не успели они сделать и нескольких шагов, как раздались выстрелы.

— Ха-ха-ха! — раздался грубый хохот одного из мужчин. — Вы что, детишки, приехали Богу помолиться? Сейчас мы вам устроим святую месвсу!

— Стоять! — рявкнул Ковальский. — А ну стоять, кому говорят!

Пули свистели над их головами, словно злобные шмели, и каждый звук заставлял ребят судорожно вздрагивать и метаться из стороны в сторону, пытаясь найти укрытие. Воздух был пропитан запахом пороха, а страх сковывал движения, мешая думать. Они понимали, что до машины, которая могла бы стать их спасением, уже не добежать — враг был слишком близко.

Они вбежали в парк-сад, который находился рядом с костёлом. Здесь, среди цветущих деревьев и кустарников, можно было попытаться спрятаться. Листья и ветки создавали густую завесу, которая могла бы защитить их от пуль.

Фёдор, который был впереди, первым добрался до ближайшего дуба дерева и присел за его толстым стволом. Остальные последовали за ним, стараясь не издавать ни звука. Они затаили дыхание, прислушиваясь к звукам боя, который продолжался где-то неподалёку.

— Мы в безопасности здесь, пока нас не найдут, — прошептал Пётр из ребят, пытаясь успокоить остальных.

Но все понимали, что это лишь временное убежище. Враг мог прийти в любой момент, и тогда им придётся снова бежать, искать новое место, где можно спрятаться.

— Вызывайте полицию! — крикнула Мария, прижимаясь к стволу огромного дуба. — Они нас убьют!

Фёдор набрал номер службы спасения. Гудки раздавались в трубке, и он нервно сглотнул. Сердце билось быстрее, а в голове мелькали мысли о том, что произошло и как помочь. Наконец, на том конце провода ответили:

— 112, служба спасения, — раздался голос оператора в телефоне Фёдора. — Что у вас случилось?

— Стреляют! — кричал Фёдор, стараясь перекричать звуки выстрелов. — В Александрове-Лодзинском, у костела Святого Станислава! На нас напали! У них оружие!

— Ваш адрес? Сколько нападавших? Есть ли пострадавшие? — засыпал вопросами оператор.

Пётр громко назвал адрес, Фёдор повторил его и быстро отвечал на вопросы, в то время как остальные, прижавшись друг к другу, пытались оценить ситуацию.

— Долго мы здесь не продержимся, — сказал Пётр, осматривая окрестности. — Они нас окружат.

— И с голыми руками против вооруженных бандитов мы ничего не сделаем, — добавил Мацей. — До машины нам не добежать.

— Нужно бежать к костелу! — предложил Пётр. — За ним мы сможем укрыться, а потом… потом убежим через город. Я знаю здесь все улочки.

— А там ничего нет типа заборов? — спросила София.

— Не везде, — ответил Пётр. — За костёлом есть проход.

Мацей и Фёдор, прикрывая Софию, а Пётр — Марию, бросились бежать к стене костёла. Пули продолжали свистеть над головами, но, к счастью, никто не пострадал. Добежав до стены, они обнаружили, что она украшена изящными коваными решетками.

— Здесь перерытая дорога, — прошипел Мацей, заметив траншею, тянувшуюся вдоль стены костеёа. — Твои данные устарели, Пётр!

— Черт! — выругался Пётр. — Но… подождите…

Он показал на небольшую деревянную дверь, расположенную рядом с алтарной апсидой.

— Это что-то вроде пожарного выхода, — сказал он. — Может, мы сможем спрятаться внутри?

— Да, — поддержал его Фёдор. — Там мы дождемся полиции. А как мы откроем?

Ребята подбежали к деревянной двери. Пётр попытался открыть дверь. Она была заперта. Он дернул ручку три раза, а затем сунул руку в потайной карман и начал лихорадочно перебирать ключи, которые ему дал Мацей. Один из ключей неожиданно подошел. Дверь распахнулась.

— Быстрее! — крикнул Пётр, пропуская вперед Софию и Марию.

За ними проскочил Мацей и Фёдор. Пётр быстро захлопнул дверь и изнутри закрыл её на щеколду.

— Как ты дверь открыл? — спросил Мацей, оглядываясь.

— Не знаю, — ответил Пётр, пожимая плечами. — Как-то само получилось. Решил ключи перебрать…

— Ну, ну правда апостол Пётр, — сказала София, отдышавшись, — с ключами...

Они оказались внутри темного, прохладного костёла. Воздух был наполнен запахом ладана и старого дерева, смешанным с тонким ароматом свечей. Свет сумерек, пробивавшийся сквозь высокие, узкие окна, создавал причудливые узоры на полу, играя на полированных каменных плитах и витражах. В глубине костела стоял величественный алтарь, украшенный изысканной резьбой и позолотой, его детали сверкали в полумраке, словно оживая под светом.  На стенах висели старинные иконы, изображающие святых и библейские сцены, их образы были словно застывшими во времени.

Тишина, нарушаемая лишь их тихим дыханием и шелестом одежды, казалась почти нереальной после шума недавней перестрелки. Звуки выстрелов и крики остались где-то далеко, словно в другом мире.



Глава XVIII. Костёл

Я заблудился, как овца потерянная: взыщи раба Твоего, ибо я заповедей Твоих не забыл (Пс. 118:176)

— Что теперь? — прошептал Мацей, оглядывая сумрачное пространство костёла. — Каковы наши дальнейшие действия?

В этот момент в дверь церкви раздался стук, сопровождаемый издевательским смехом. Костёл погрузился в тишину, нарушаемую лишь позвякиванием деревянной запертой двери.

— Вы там? — раздался голос Владислава Ковальского. — Не прячьтесь, мы всё равно вас найдем!

Ребята замерли, боясь даже дышать.

— Тихо! — прошипел Пётр. — Ни звука!

— Сидим здесь и не высовываемся, — добавила София, прижимаясь к Фёдору.

— Нужно забаррикадироваться, — предложил Пётр. — И ждать полицию.

— Чем забаррикадироваться-то? — спросил Мацей, оглядывая внутреннее убранство костела. — Тут же ничего нет.

— Скамейки, — сказал Фёдор, указывая на деревянные лавки. — Из них можно сделать заграждение.

— Точно! — подхватил Пётр. — Нужно заложить ими входную дверь и ту, через которую мы вошли.

— Но как мы будем их двигать? — с тревогой в голосе спросила Мария, указывая на массивные деревянные лавки, стоящие вдоль стен костела и скамьи в нефе. — Они же такие тяжелые…

Мацей, нахмурившись, задумчиво посмотрел на нее, затем перевел взгляд на остальных членов группы. Его лицо выражало беспокойство, но он старался сохранять спокойствие.

— А как же порядок? — пробормотал он, словно сам себе. — Это же храм Божий…

— Сейчас не время думать о порядке в костёле, — резко оборвал его Пётр, его голос звучал решительно и немного раздраженно. — Нам нужно защищать себя.

— Фёдор, тогда берись за дело, — сказал Мацей, поворачиваясь к своему другу. — Ты и Пётр берите самые тяжелые лавки. Пётр, помогай ему. Я займусь остальными.

Фёдор кивнул и, не теряя времени, подошел к ближайшим лавкам. Пётр последовал за ним, его движения были уверенными, но слегка неуклюжими из-за тяжести груза.

— А мы с Марией чем можем помочь? — спросила София, ее голос дрожал от волнения. Она нервно сцепила руки перед собой, не зная, как еще можно быть полезной.

— Идите в ризницу, — сказал Мацей, его голос стал мягче, но в нем все еще чувствовалась настойчивость. — Посмотрите, может там найдется что-нибудь, чем можно защищаться. Острые предметы, палки, что угодно.

Мария кивнула и, не дожидаясь разрешения, поспешила к выходу. София последовала за ней, ее сердце билось быстрее с каждым шагом. Они вошли в ризницу, которая обычно была местом тишины и покоя, но сейчас выглядела как хаос. Свечи, алтарные украшения, сосуды с благовониями — все было разбросано по полу.

Женщины поспешили в ризницу – небольшое помещение, примыкающее к алтарю. Дверь в неё была приоткрыта. Внутри царил полумрак, пахло ладаном и воском. На полках стояли различные церковные принадлежности: подсвечники, кадила, чаши, церковные облачения. София и Мария начали лихорадочно рыться в шкафах и ящиках, в надежде найти что-нибудь подходящее для обороны.

— Здесь… — начала София, но замолчала, увидев старинный серебряный крест, который должен стоять на алтаре. Она осторожно взяла его и, убедившись, что он не слишком тяжелый, взяла с собой.

— Что-нибудь еще? — спросила она, оглядываясь вокруг.

— Да, — Мария кивнула. — Возьми эту палку. Она может пригодиться.

София взяла деревянную палку, лежащую у нижнего шкафа, Мария схватило несколько железных подсвечников, тяжёлых бочковых свечей.

Вернувшись в костел, они увидели, как Мацей и Фёдор уже установили несколько лавок у входа, создавая импровизированную баррикаду. Пётр помогал им, его лицо было напряженным, но решительным. Фёдор, словно настоящий силач, с легкостью поднимал и перетаскивал тяжёлые дубовые лавки, устанавливая их у дверей. Мацей и Пётр, хоть и не обладали такой силой, как Фёдор, старались не отставать, подтаскивая скамейки поменьше и укрепляя заграждение.

В ризнице девушки, найдя несколько длинных, крепких палок, которые использовались для церковных процессий, принялись затачивать их концы, создавая импровизированные копья.

Мацей, быстро оценивая ситуацию, руководил всем процессом, отдавая чёткие и лаконичные распоряжения.

Девушки, тем временем выйдя из ризницы в основное помещение костёла, принесли всё найденное, что они посчитали нужным, и положили на лавку, которая стояла самой ближайшей к алтарю, а что не поместилось, то на пол.

— Вот смотри, — сказала София, передавая крест Мацею. — Это может быть полезно.

— Отлично, — кивнул он, быстро оценив ее находку. — Только зачем нам крест... Дай я его поставлю на алтарь.

Мацей бережно взял четырёхконечный крест и поставил его на алтарный престол.

Когда всё, что можно было передвинуть — было передвинуто, молодые люди стали посреди костёла. Мария и София заняли свои места рядом с остальными, их руки дрожали, но они старались сохранять спокойствие. В воздухе витало напряжение, но все понимали, что это только начало. Мацей, Фёдор и Пётр взяли в руки заточенные палки.

— Мы справимся, — сказал Мацей, его голос звучал уверенно, хотя и немного хрипло.

Внезапно в дверь костела начали ломиться. Раздались громкие удары снаружи, сопровождаемые издевательским смехом отца Матешуа и его сообщников.

— Открывайте, святоши! — кричал Ковальский. — Все равно вам не спрятаться!

Мужики начали стрелять по окнам. Разбивались стекла, осколки цветных витражей разлетались по полу, превращая его в мозаику из разноцветных фрагментов. София и Мария, услышав выстрелы, в ужасе прижались друг к другу, их сердца колотились, словно вот-вот выпрыгнут из груди. Они не могли поверить, что это происходит с ними. В костёле царила мертвая тишина, прерываемая лишь эхом выстрелов и звоном разбитого стекла.

— Где полиция?! — кричала София. — Почему они не едут?!

Мацей, стоя на коленях перед занавешенным алтарем, начал горячо молиться, вкладывая в каждое слово всю свою веру и надежду.

— Господи, защити нас! — шептал он. — Спаси нас от зла! Пусть свет твоей благодати озарит наши души и защитит от всех бед и напастей. Укрепи нашу веру и даруй нам силу противостоять испытаниям. Аминь.

Его молитва была полна искренности и глубины чувств. Мацей верил, что только в вере и молитве он найдет утешение и защиту. Он знал, что в трудные времена важно не терять надежду и продолжать верить в лучшее.

Звуки выстрелов разрывали тишину, словно хищные когти, впивающиеся в сердце. Пётр бросил палку на пол, повернулся к алтарю, упал на колени, его руки дрожали, а губы шептали молитву. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, и его душа наполнялась страхом и раскаянием.

"Боже, прости меня, что я, дурак такой, всю жизнь занимался непонятно чем," — повторял он, закрывая лицо руками. В ушах звенел гул выстрелов, а перед глазами мелькали образы тех, кого он мог потерять сегодня. "Я пил, курил, употреблял наркотики, грешил блудом и прелюбодеянием, осуждением других..."

Его голос дрожал, а слезы стекали по щекам, смешиваясь с пылью, которая стояла столбом, а из разбитых витражных окон в костёл проникал весенний холодящий воздух. Пётр чувствовал, что время ускользает, и каждый миг может стать последним. "Господи, помоги мне, дай мне шанс все исправить."

Он поднял голову вверх, надеясь увидеть ответ. Но там был лишь серый, безмолвный потолок костёла, на котором вверху изображена фреска «Тайная вечеря», где в окружении апостолов сидел Бог, который, казалось, знал все его тайны.

София прижалась к Фёдору, обняла его крепко и не переставала повторять: «Я тебя люблю». В этот момент Фёдор ощутил невероятный трепет и страх за свою возлюбленную. Он посмотрел ей в глаза и сказал:

— Если мы выйдем из этого костёла, я перед Господом сейчас тебе обещаю, мы поженимся.

София ничего не ответила. Ей было очень страшно

Мария подошла поближе к алтарю и посмотрела на серебряный крест. Она закрыла глаза и прошептала молитву, надеясь, что её слова найдут отклик в этом священном месте.

Мацей, чувствуя, как леденящий ужас сковывает сердца его друзей, поднялся с колен. Он подошел к алтарю, на котором лежала закрытая Библия и стоял крест. Пётр продолжал молиться, склонив голову и шепча слова молитвы. Мария, бледная как полотно, повторяла за ним. Фёдор, будучи православным, пытался вспомнить знакомые молитвы, но в голове был лишь сплошной туман из страха и обрывков церковных песнопений. София, съежившись, прижалась к своему молодому человеку, закрыв лицо руками и тихо всхлипывая. Страх, острый и жгучий, проник в каждый уголок их душ, парализуя волю и заставляя сердца биться в бешеном ритме. Молодые люди чувствовали себя загнанными зверями, попавшими в ловушку.

Мацей, глядя на испуганные лица своих друзей, почувствовал, как в его груди поднимается волна гнева и отчаяния. Но вместе с тем, в глубине души, зарождалась и крепла непоколебимая вера, дающая ему силы противостоять нависшей над ними угрозе. Он поднял руку, призывая к тишине, и начал говорить, голос его звучал твердо и уверенно, несмотря на дрожь в коленях:

— Друзья мои, — начал он, — сегодня особенная ночь. Ночь Великого Четверга. Ночь, когда наш Господь Иисус Христос был предан и взят под стражу. Ночь, предшествующая Его распятию.

БАХ! — раздался оглушительный выстрел, пуля пробила витражное окно, осыпав пол осколками цветного стекла. София вскрикнула, Пётр сильнее сжал четки.

Мацей, не обращая внимания на шум, продолжил:

— Он знал, что Его ждет. Он знал, какую цену Ему придется заплатить за наши грехи. Но Он не отрекся от нас. Он не оставил нас.

Бум! Бум! Бум! — загрохотали удары в дверь. Казалось, еще немного, и она не выдержит.

— И нас Он не оставит, — твердо произнес Мацей. — В эту ночь, в самую трудную минуту, Он с нами. Он защитит нас. Мы должны верить в это.

— Но… но они… они нас убьют! — прошептала София, дрожащим голосом.

— Не убьют, — сказал Мацей, подходя к ней и кладя руку ей на плечо. — Бог с нами. И мы должны быть сильными. Как был силен Он.

Треск! — раздался звук ломающегося дерева. Дверь начала поддаваться.

— Вспомните, — продолжил Мацей, — как Он молился в Гефсиманском саду, зная, что Его ждет. Как Он принимал страдания за нас. Мы должны быть достойны Его жертвы. Мы должны быть мужественными. Христу тоже было страшно, как человеку, перед распятием Он просил, чтобы миновала Его чаша страданий.А потом Он молча, без стонов и содроганий, перенес все оскорбления, истязания и самую мучительную казнь. Но нам не надо бояться... Как там у пророка...

Дзинь! — еще один выстрел. Пуля пролетела совсем рядом с головой Петра.

— Не бойся, ибо Я с тобою. Не смущайся, ибо Я Бог твой. Я укреплю тебя, и помогу тебе, и поддержу тебя десницею правды Моей, — сказал Мацей.

Дзинь! — снова выстрел. И вновь пуля пролетела совсем рядом с головой Петра.

— Мы не одни, — сказал Мацей, голос его окреп. — С нами Бог. И Он нас не оставит. Мы должны верить в это. Мы должны быть сильными. Мы должны быть вместе.

Его слова, проникнутые глубокой верой и спокойствием, вселяли надежду в сердца его друзей. Они верили Мацею. Они верили в Бога. Они верили, что в эту страшную ночь, ночь Великого Четверга, они не останутся одни.



С оглушительным треском не выдержавшая входная дверь костёла распахнулась, впуская внутрь толпу разъяренных мужчин. Смех  отца Матеуша и его банды эхом разносился по сводам древнего храма, будто оскверняя святое место. Шестеро мужчин, словно демоны, вторгшиеся в мирный сон святилища, начали перелезать через наспех сооруженную баррикаду.

Девушки, несмотря на охвативший их ужас, действовали быстро и решительно. София схватила первую попавшуюся под руку тяжелую книгу в целлофановой упаковке и метнула её в ближайшего бандита. Мария, не раздумывая, последовала ее примеру, хватая принесённые бочковые свечи, зажигая их зажигалкой Петра и бросая их на нападающих, целясь в лица нападавших. Горячий воск обжигал кожу, заставляя мужчин отступать с криками боли.

Фёдор, видя, что враги уже почти преодолели баррикаду, вскочил на скамью и с яростным ревом бросился в рукопашную. Он схватил одного из бандитов за грудки и с силой отшвырнул его назад. София, не теряя времени, поддержала его, обрушивая на нападавших град свечей.

Мацей, увидев схватку, подбежал к Фёдору и помог ему столкнуть еще одного бандита с баррикады. Тот, схватившись за голову, скатился по груде скамеек и выкатился на паперть.

Пётр, словно вихрь, носился между ризницей и баррикадой, подтаскивая все, что могло пригодиться для обороны: тяжелые подсвечники, кадила, толстые молитвенники, доски.

— Палки! — крикнул Мацей. — Где наши копья?!

Фёдор и Мацей, вооружившись заостренными палками, начали отгонять нападавших, нанося им удары. В какой-то момент, когда бандиты на мгновение отступили, Пётр принес из ризницы охапку церковных облачений – тяжелые парчовые рясы, расшитые золотом сутаны, покровцы с алтаря.

— Щиты! — крикнул он. — Нужно сделать щиты!

Схватив тяжелую дубовую доску от сломанного шкафа, он начал наматывать на нее рясы и сутаны, создавая импровизированную защиту. Доска была невероятно тяжелой, и Петру приходилось прилагать все свои силы, чтобы удержать её и одновременно наматывать ткань. Его руки дрожали от напряжения, пот градом катился со лба, но он упорно продолжал свою работу, понимая, что от этого зависит их жизнь.

Когда бандиты вновь пошли на приступ, открыв беспорядочную стрельбу, молодые люди были уже готовы. Пули рикошетили от импровизированных щитов, защищая их от свинцового града. Девушки, не переставая, метались в нападавших все, что попадалось под руку.

Мацей, Фёдор и Пётр, прикрываясь щитами и копьями, отчаянно защищали баррикаду, не давая бандитам прорваться. Они действовали слаженно, внимательно следя друг за другом и за движениями врагов. Каждый из них понимал, что от их сплочённости и решительности зависит их спасение.

Внезапный выстрел снаружи разорвал относительную тишину, царившую внутри костела. Осколок витражного стекла, разлетевшись веером, вонзился в левую руку Петра, которую он не успел прикрыть импровизированным щитом. Пётр закричал от резкой боли, из раны хлынула кровь, вытекая медленно, но обильно. Кровь была бурой и пульсировала, явно указывая на повреждение крупной вены. Она быстро пропитывала одежду, образуя вокруг раны растекающееся пятно.

— Боже! — вскрикнула София. — Пётр! У кого-нибудь есть что-нибудь, чтобы остановить кровь?!

— В моей сумке… — пролепетала Мария, указывая на сумку, лежащую у стены. — Я кое-что взяла…

София, не теряя ни секунды, бросилась к сумке. Она быстро вытащила оттуда упаковку бинтов, пластыри, маленький пузырек с перекисью водорода и пачку женских прокладок.

— Помогите мне оттащить его в ризницу! — крикнула она Мацею.

Вместе с Марией они подхватили стонущего Петра и потащили его в относительную безопасность ризницы. София, стараясь не обращать внимания на крики и грохот, быстро обработала рану перекисью. Пётр, стиснув зубы от боли, замолчал. София прижала к ране несколько прокладок, чтобы впитать кровь, а затем туго забинтовала руку.

В этот момент в костёл, перемахнув через баррикаду, ворвался Владислав Ковальский, он же отец Матеуш. Лицо его было искажено злобой.

— Ну что, голубки, — прошипел он. — Поиграли и хватит.

Мацей и Фёдор, вооружившись импровизированными копьями, бросились на отца Матеуша. Его телосложение внушало страх, а сила казалась безграничной. Он легко отбивался от атак молодых людей, которые, несмотря на усилия, не могли нанести ему ощутимого вреда.

— Вы за всё заплатите! — прорычал Ковальский, уворачиваясь от удара Мацея. Его голос был низким и угрожающим, а глаза горели злобой. — За то, что вмешались тогда…

Фёдор, тяжело дыша, стиснул зубы и приготовился к очередной атаке. Он понимал, что их шансы на победу невелики, но не собирался сдаваться. Мацей, сжимая копьё, смотрел на неприятеля с яростью. Его руки дрожали, но он не отступал.

— Ты чудовище! — крикнул Мацей, стараясь сбить Ковальского с ног. Его голос дрожал, но в нем звучала решимость. — Ты не имеешь права так поступать с людьми!

Ковальский рассмеялся, его смех был холодным и издевательским. Он сделал шаг назад, уклоняясь от удара Фёдора.

— Чудовище? — переспросил он, его лицо исказилось в усмешке. — Может быть. Но я лишь хотел немного позабавиться. Твоя сестричка показалась мне интересной. А вы мне все испортили!

Фёдор замер, его руки дрожали. Он не мог поверить своим ушам. Мацей, услышав слова Ковальского, вспыхнул от ярости. Его глаза налились кровью.

— Ты мерзавец! — прохрипел Фёдор, с трудом поднимая копье. Его голос был полон ненависти и боли. — Ты не имеешь права так говорить о Софии!

Мацей, не раздумывая, бросился на Ковальского. Его копье свистнуло в воздухе, но Ковальский легко уклонился. Он сделал резкий выпад, пытаясь схватить Мацея за горло, но тот успел увернуться.

Фёдор, увидев, что Мацей оказался в опасности, бросился ему на помощь. Он поднял копье и ударил Ковальского в бок. Ковальский вскрикнул от боли, но не отступил. Он схватил Фёдора за руку и с силой толкнул его на землю.

— Это только начало, — прошипел Ковальский, склонившись над Фёдором. Его глаза горели злобой, а губы изогнулись в жестокой улыбке. — Вы ещё пожалеете, что встали у меня на пути.

Мацей, видя, как Фёдор оказался в опасности, собрал все свои силы и бросился на помощь брату. Он поднял копье и нанес удар по спине Ковальского. Ковальский застонал от боли, но не упал. Он схватил Мацея за плечо и с силой ударил его о землю.

Молодые люди, несмотря на ранения и усталость, не сдавались. Они продолжали бороться, зная, что от их действий зависит не только их жизнь, но и жизнь близких им людей. Ковальский, чувствуя, что его силы на исходе, начал отступать.

— Сдавайтесь! — крикнул он, тяжело дыша. — Вы не сможете меня победить, щенки, сукины дети!

Мацей и Фёдор, услышав слова Ковальского, лишь усмехнулись. Они знали, что победа будет за ними, и готовы были сражаться до последнего вздоха.

— Мы не сдадимся! — ответил Мацей, поднимаясь на ноги. — И ты заплатишь за всё, что сделал!

Фёдор, сжимая копье, сделал шаг вперед. Его глаза горели решимостью, а в сердце пылала ярость. Он был готов к финальному удару, который решит исход этой жестокой схватки.

Силы Мацея и Фёдора были на исходе. Ковальский, казалось, только разогрелся. Вдруг из ризницы вышел Пётр, с забинтованной рукой. Увидев, что происходит, он почувствовал, как в нём вскипает праведный гнев.

Схватив с пола острый осколок витражного стекла, Пётр бросился к дерущимся. В его глазах пылала ярость, а руки дрожали от напряжения. Он понимал, что должен вмешаться, иначе всё может закончиться гораздо хуже. 

Отец Матеуш,увидевший приближающегося Петра инстинктивно отпрянул. Пётр ударил по его лицу, но осколок просвистел мимо, лишь слегка задев ухо неприятеля. Но этого было достаточно, чтобы тот вскрикнул от боли. Его рука рефлекторно потянулась к пострадавшему месту, и на пальцах тут же появилась кровь. 

Фёдор, заметив слабину, воспользовался моментом. Он бросился вперёд, нанося удар в грудь Ковальского. Тот, ошеломлённый болью, не успел среагировать. Мацей нанос ещё один удар по нему. Ковальский упал на колени, тяжело дыша и хватаясь за грудь. 

В этот момент раздался громкий голос из мегафона:

— Полиция! Всем лежать!

В костел ворвалась группа захвата. Все, кто был внутри, мгновенно замерли и легли на пол. Только Ковальский, обезумев от боли и ярости, продолжал стоять на коленях, но и его быстро скрутили и повалили на пол бойцы спецназа.

— Слава Богу… — прошептал Мацей, лежа на полу и глядя на полицейских. — Наконец-то…

— Мы живы… — добавила Мария, дрожащим голосом.

Чувство облегчения, смешанное с истощением и остаточным страхом, наполнило их сердца. Они были живы. Они были спасены.

Внезапно в костёл вбежал мужчина в строгом костюме и, оглядывая лежащих на полу людей, громко спросил по-русски:

— Здесь есть Фёдор Каширин?

Фёдор, не отрываясь от пола, поднял руку.

— Да, это я.

Мужчина подошел к нему, помог подняться и, обращаясь к Фёдору, сказал:

— Ваш отец в ярости. Куда вы ввязались? Это международный скандал! На сына российского посла напали маньяки! Зачем вы полезли в это дело?

— Я не мог оставаться в стороне, — ответил Фёдор. — Это мои друзья. Я должен был им помочь.

В этот момент в костел вошел руководитель группы захвата. Атташе посольства, перейдя на польский, быстро объяснил ему ситуацию.

— Пан комендант, — обратился он к полицейскому, — это сын посла Российской Федерации. На него и его друзей напали вооруженные бандиты. Им пришлось защищаться.

— Понятно, — кивнул руководитель группы захвата. — А откуда вы узнали о происшествии?

— Молодой человек успел сообщить отцу, послу, пану Каширину, — ответил атташе, — а тот сразу же связался с нами. Кроме того, Фёдор вызвал полицию по номеру 112.

Руководитель группы захвата, строго посмотрев на Мацея, Петра, Софию и Марию, приказал им встать.

— Вставайте, — сказал он. — Нам нужно задать вам несколько вопросов.

Молодые люди, переговариваясь и поддерживая друг друга, поднялись с пола и вышли из костела.

— Ты как, Пётр? — спросила София уже на улице. — Рука сильно болит?

— Терпимо, — ответил Пётр. — Главное, что все живы.

— Что теперь будет? — спросила Мария, оглядывая площадь, заполненную полицейскими машинами и каретами скорой помощи.

— Сейчас нас будут опрашивать, — ответил Мацей. — Нужно рассказать все, как было.

Полицейские начали опрос потерпевших. Молодые люди подробно рассказали о том, как они приехали в Александров-Лодзинский, чтобы навестить своего друга, ксёндза Кирилла, как на них напали бандиты, и как им пришлось защищаться. Отдельные полицейские фотографировали повреждения костела, собирали улики.

Фёдор, обратившись к одному из полицейских, сказал по-польски:

— Простите, пан комендант, что такое произошло. Но я думаю, что мы предотвратили еще больший международный скандал.

— Не беспокойтесь, — ответил полицейский. — Главное, что все живы.

Врачи скорой помощи осмотрели рану Петра и оказали ему необходимую помощь. Ковальского и его сообщников заковали в наручники и посадили в полицейские машины.

Полицейский, обращаясь к атташе посольства, заверил его, что будет проведено самое тщательное расследование, и виновные понесут наказание.

— Пан, — сказал он, — уверяю вас, этот вопиющий акт агрессии на человека с дипломатическим иммунитетом не останется безнаказанным. Мы сделаем все возможное, чтобы виновные понесли заслуженное наказание.

Когда все формальности были соблюдены, молодые люди начали расходиться. Фёдору позвонил отец.

— Пап, все хорошо, — сказал Фёдор по-русски, стараясь говорить в телефон спокойно, чтобы не волновать отца. — Я в порядке. Да, немного пострадал, но ничего серьезного. Уже все закончилось, полиция приехала. Не волнуйся, все будет хорошо.

После разговора с отцом Фёдор присоединился к друзьям, Мацею и Петру, которые стояли у костела и курили, и рядом стоящим Софии и Марии.

— Ну что, — сказал Мацей, выпуская дым, — вот так приключение.

— Главное, что все живы, — ответил Пётр.

— Да, — согласилась София. — Это был настоящий кошмар.

— Надеюсь, этих подонков посадят надолго, — сказал Фёдор.

— Не сомневаюсь, — ответил Мацей. — Полиция обещала провести тщательное расследование.

— А что будет с костелом? — спросила Мария.

— Его восстановят, — ответил Пётр. — Это же исторический памятник.

Они стояли молча, наблюдая, как потемнело за это время небо. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь шорохом ветра, который, казалось, пытался унести с собой воспоминания о пережитом. Их взгляды были устремлены в одну точку, но мысли каждого витали где-то далеко. 

Прошло всего несколько часов, но для них это время растянулось в вечность. Они только что вернулись из того, что казалось невозможным. Страх и отчаяние, охватившие их, теперь уступали место чему-то новому — осознанию, что они прошли через это испытание вместе. 

Каждый из них пережил что-то своё. Это было не просто чувство товарищества, а нечто большее — глубокая связь, рождённая общей бедой.  Они стояли, прислонившись к холодным стенам костёла, и молчали. Слова были не нужны. Они знали, что теперь стали сильнее. Испытание, через которое они прошли, закалило их души, сделало их взгляды твёрдыми, а сердца — более открытыми. 

Каждый знал, что впереди их ждут новые трудности, но теперь они не боялись их. Они были готовы встретить их вместе, плечом к плечу, зная, что ничто не сломит их, если они будут держаться друг за друга.

— Я вспомнил! — воскликнул он. — Я же обещал!

— Что обещал? — спросила София, с удивлением глядя на него.

— Если мы выберемся живыми… — начал Фёдор, и его голос задрожал от волнения, — …я сделаю тебе предложение.

Он отбежал к ближайшей вишне, ветви которой были усыпаны нежными белыми цветами, и, бережно обломав одну из них, вернулся к друзьям. Фёдор встал на одно колено перед Софией, протягивая ей цветущую ветвь. Глаза его сияли от любви и нежности.

— София, — сказал он, и его голос звучал тихо и проникновенно, — ты стала для меня всем. Ты — мой свет, моя надежда, моя любовь. Ты — та, с кем я хочу пройти весь свой жизненный путь. Выйдешь за меня замуж?

София замерла, не веря своим ушам. Слезы навернулись на её глаза, но это были слезы счастья. Она смотрела на Фёдора, на его сияющее лицо, а его серые глаза, цветущую ветвь вишни в его руке, и чувствовала, как ее сердце переполняется любовью и благодарностью.

— Да, — прошептала она, и ее голос дрожал от волнения. — Да, Фёдор, я согласна.

Фёдор, услышав заветное «да», вскочил на ноги и заключил Софию в крепкие объятия. Пётр и Мария, не скрывая радости, захлопали в ладоши. Мацей стоял, опустив глаза, на его губах играла едва заметная улыбка. В этот момент все пережитое ими отошло на второй план. Осталась только любовь, чистая и светлая, как цветущая вишня в руках Фёдора.

Фёдор нежно поцеловал Софию, а затем, повернувшись к Мацею, спросил:

— Пан Калина, вы благословите нас?

Мацей, словно очнувшись от задумчивости, поднял глаза. Он коротко кивнул, бросил сигарету на землю и, сложив пальцы для крестного знамения, произнес:

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Вы идеальная пара. Дай вам Бог счастья.

Его голос сейчас звучал мягко и тепло. В его глазах светилась гордость за сестру и искренняя радость за их счастье.

Они так простояли минут пять, в торжественном молчании.

— Какой же всё-таки тёплый воздух, — вздохнул Пётр и затянулся сигаретой. — Чувствуется весна...

— И не говори, — ответил ему Мацей, смотря на небо и вдыхая весенний воздух с ароматом цветущих вишен. — Люблю такое. Весной воздух тёплый...





ЭПИЛОГ

Солнечный свет, проникая сквозь большие окна, заливал просторную комнату в доме Мацея теплым весенним сиянием. Воздух был напоен ароматами цветущих деревьев и свежескошенной травы.

 В центре комнаты стоял огромный стол, ломящийся от яств. На белоснежной скатерти, словно драгоценные камни, блестели хрустальные блюда с традиционными польскими пасхальными угощениями: супница с ароматным журеком  с белой колбасой и яйцом, румяная запечённая утка в яблоках, изысканный свиной окорок с черносливом, разнообразные мясные деликатесы, сочная рыба, запечённая с травами.

Среди этого изобилия возвышалась большая плетеная корзина, переполненная разноцветными пасхальными яйцами, расписанными затейливыми узорами. Рядом примостились шесть шоколадных пасхальных кроликов: три пузатых, два с орешками, а один, самый маленький, держал в лапках шоколадное сердечко. Всё это создавало атмосферу праздника, изобилия и радостного оживления.

Мацей, в элегантном тёмно-синем костюме, белоснежной рубашке и галстуке с изысканным узором, и София, в нежно-голубом платье, подчеркивающем ее стройную фигуру, встречали гостей у входа.

Первой пришла Мария, в ярком желтом платье, словно воплощение весеннего солнца.

— Христос Воскресе! — радостно воскликнула она.

— Воистину Воскресе! — ответили они.

— Как чудесно ты выглядишь, София! — добавила Мария, восхищенно разглядывая ее платье.

— Спасибо, — улыбнулась София. — И ты прекрасна!

Следующим появился Пётр. Его левая рука была перебинтована, а одежда была простой и непритязательной, но на его лице сияла радостная улыбка. Он также обменялся традиционными пасхальными приветствиями с Мацеем и Софией.

Затем пришли Фёдор, в элегантном сером костюме, и его отец, Александр Владимирович, российский посол в Польше, в строгом черном костюме, но с добродушной улыбкой на лице. Фёдор, следуя русской традиции, трижды поцеловал Мацея и Софию. Александр Владимирович пожал им руки.

— Христос Воскресе! — сказал Фёдор.

— Воистину Воскресе! — ответили Мацей и София.

— Поздравляю вас с помолвкой, молодые люди, — сказал Александр Владимирович, обращаясь к Фёдору и Софии. — Счастья вам и любви!

— Спасибо, — ответили они, переглянувшись счастливыми взглядами.

Когда все гости собрались, они расселись за столом. Разговоры лились рекой, наполняя комнату смехом и радостным гулом. Говорили о будущем, о планах, о мечтах. В воздухе витала атмосфера надежды и оптимизма.

— Я верю, что все будет хорошо, — сказал Мацей, поднимая бокал с вином. — Мы пережили страшные испытания, но они только укрепили нас.

— За нашу дружбу! — добавил Пётр.

— За любовь! — воскликнул Фёдор, глядя на Софию.

— За счастье! — сказал Александр Владимирович.

— За счастливое будущее! — добавила Мария.

Они чокнулись бокалами, и комната наполнилась звуком звенящего хрусталя, словно символизируя начало новой, светлой жизни.

Разговоры за столом лились рекой, плавно перетекая от воспоминаний о пережитом к мечтам о будущем. Мацей, как хозяин дома и старший среди друзей, часто брал слово, делясь своими мыслями и размышлениями. Он говорил о значении праздника Пасхи, о том, что это не просто религиозный праздник, а символ победы жизни над смертью, торжество торжеств, ведь Иисус Христос воскрес из мёртвых, даруя надежду на спасение и вечную жизнь.

— Пасха, — говорил Мацей, его голос звучал проникновенно и торжественно, — это напоминание о том, что даже после самой темной ночи наступает рассвет. Это праздник возрождения, обновления и надежды. Мы с вами, друзья мои, прошли через настоящий ад. Эти последние недели были наполнены ужасом, страхом, предательством…

На слове «предательство» Пётр опустил глаза, вспоминая свой момент слабости, но тут же поднял голову, встречаясь взглядом с поддерживающей его Софией.

Мацей продолжил:

— Мы столкнулись с трусостью, слабостью, отчаянием. Но мы смогли пронести через все эти испытания самое главное — любовь и уважение друг к другу. Мы не потеряли друг друга, а, наоборот, стали еще ближе. Мы смогли не только сохранить, но и обрести — искреннюю веру в себя, в Бога, в светлое будущее. И это, друзья мои, настоящее чудо, настоящая победа!

Спустя некоторое время Мацей вышел на балкон покурить. За ним последовал Пётр. Они молча стояли, курили и смотрели на город, залитый теплым весенним солнцем.

— Помнишь, — начал Мацей, — ты говорил, что весной воздух теплый, там, в Александрове, у костела?

— Да, — ответил Пётр, глубоко затягиваясь. — Весна — чудесное тёплое время. Это как пробуждение души после долгой зимы. И неважно, что эта зима не всегда совпадает с календарной.

Он помолчал, а затем добавил:

— А ты ведь сначала плохо относился к Фёдору.

— Да, — признал Мацей. — Но я понял, что важно любить хороших людей, неважно, откуда они. И кто они по своему происхождению.

Они снова замолчали, продолжив смотреть на город, который раскинулся перед ними, словно сказочный ковер, сотканный из света и теней. Вдали виднелись высокие здания, чьи шпили терялись в небесной синеве, а ближе к горизонту тянулись бесконечные ряды жилых домов и уютных улочек, где жизнь била ключом. Лёгкий ветерок играл с их волосами, принося с собой запахи цветущих деревьев и свежескошенной травы. В воздухе витал аромат цветущих яблонь, расцветающих сирени и жасмина, который смешивался с запахом влажной земли и зелени.

Солнце в зените окрашивало всё вокруг в яркие золотистые тона. Город выглядел особенно красивым в этот момент. По улицам на праздник спешили люди. В этой  праздничной городской торжественности было что-то особенное, что заставляло их забыть обо всём и просто наслаждаться моментом. Они чувствовали, как время замедляется, и в этот момент им казалось, что весь мир вокруг замирает, чтобы позволить им насладиться этой волшебной тишиной и гармонией.

— Весной воздух тёплый, — проговорил Мацей.

— Весной воздух тёплый, — повторил Пётр, соглашаясь.

Они стояли, наслаждаясь наступившими в их жизни теплом, тишиной и ощущением мира, которое принёс им тёплый весенний воздух.