18. НИИ. Годы в науке

        Интервью с именитым ученым:
        — Скажите, почему вы решили заняться
        поиском разума в космосе?
        — На Земле я уже искал. Здесь нет.

        Наука сделала нас богами прежде,
        чем мы стали людьми.
        Жан Ростан

        Бесконечны только две вещи –
        Вселенная и человеческая глупость.
        Правда, насчёт Вселенной я не уверен.
        Альберт Эйнштейн.

     ------------------------

   Это мой автобиографический рассказ.
   Рассказ о жизни и профессиональной деятельности обычного научного работника, занятого секретными исследованиями в интересах Министерства обороны. Научный работник это я.

     ------------------------

     НИИ оказался крупным научным центром Министерства обороны в Свердловске. Мне предложили должность младшего научного сотрудника. Прошу прощения, но я не могу распространяться по роду своей деятельности. Темы, в которых мне пришлось участвовать, носят гриф “Совершенно секретно”. Одно могу сказать, что даже в настоящее время эти темы весьма актуальны и правительства разных стран прилагают серьёзные усилия и серьёзные бюджетные ассигнования для обеспечения конкурентного преимущества в этих научных разработках.

     Мы точно знали, каким исследовательским центрам США противостоит наш институт. Внешняя разведка снабжала нас необходимыми данными о научных и технологических прорывах американцев. Крупные руководители в министерстве формировали научный запрос в наш институт для нейтрализации их усилий. А мы, имея теоретическую и практическую базу, в свою очередь дробили основной запрос на более узкие темы и распределяли среди отделов института.

     Я говорю “мы“, имея в виду институт в целом. Как младший научный сотрудник (МНС), я, конечно же, не был вхож в рабочие планы администрации института. Это генеральский уровень. Уровень докторов наук и членов-корреспондентов. Я всего лишь МНС и капитан. Мои функции – практическое выполнение задач, обозначенных в содержании научной темы, закреплённой за нашим отделом.  То есть проводить необходимые теоретические исследования и рассчитывать требуемые параметры.

     Здесь мне очень пригодились специальные разделы высшей математики, поскольку мне нужно было проводить расчёты с привлечением вероятностных методик на базе матриц со множественными входами. Звучит страшновато, но это для тех, кто не в теме.

     Элементы высшей математики я начал постигать в десятом классе школы. Наш класс был с математическим уклоном. К стыду своему, я должен констатировать, что в том периоде жизни математика не представлялась мне интересным занятием, и по этому предмету я был в середнячках, даже частенько списывал у Сашки Волкова. Важность и нужность этого пришла ко мне потом, через восемь лет, когда я готовился к вступительным экзаменам в академию. А также уже в академии, где невозможно было защитить курсовую и тем более дипломную работу без дифференциально-интегральных подходов к решению той или иной инженерной задачи, изобилующей сплошными формулами. К тому же ни одна курсовая не принималась без элементов математического программирования.

     Помнится, как наша классная дама, Медведева Вера Алексеевна, она же математичка, сколько раз назидательно втолковывала мне математические истины, уперев мне в лоб указательный палец, испачканный мелом. Спасибо вам, Вера Алексеевна, я, всё же, принял математику в систему своих приоритетов, но потом, намного позже. И даже проникся её стройностью и доказательной красотой. Даже сейчас я иногда достаю свои академические конспекты, сохранившиеся в паре штук с тех времен, листаю и удивляюсь - как я мог свободно ориентироваться в обилии математики, испещрившей эти страницы формулами от корки до корки. Сплошные  дифференциалы и закорючки пространственных интегралов.

     Мне доставляет удовольствие вспоминать институтские годы и сознавать, что я внёс посильный вклад в укрепление обороноспособности страны. Где-то в научных анналах и секретных архивах хранятся мои следы этого творческого процесса. Я, пока был МНС, участвовал в шести научных темах в качестве соисполнителя и моя фамилия указана там среди других авторов темы.

     Знаете, годы работы в НИИ запомнились мне лишь собственно работой. Я по-прежнему, как и в академии, по своей воле загнал себя в научные дебри и, подобно скаковой лошади с шорами на глазах, не видел удовольствий за КПП института. Я проходил и проходил мимо красивых моментов жизни, продолжая “чахнуть” за рабочим столом или в лаборатории в то время, как другие молодые сотрудники, которые не промах, устраивали себе праздник жизни по любому поводу. Иные просто занимались праздношатанием по Свердловску с целью посещения всего, что можно было посетить и оторваться по полной. А оторваться было много где. Одних ресторанов с красивыми полураздетыми девушками из варьете было по паре штук на центральных улицах.

      Я же был до одури ответственным за свою работу. Теперь, спустя много лет, сожалею об упущенных возможностях и память моя бродит не среди испытательных стендов института, а  в компании с редкими моментами, возбуждавшими не ум, а чувства. Просто в то время научная работа была для меня чем-то новым, интересным и я ещё ею  “не наелся”. Эх, судьба-индейка, вернуться бы снова в те годы, возможно, я бы пересмотрел своё отношение к девушкам из варьете. Шутка, конечно же. А может быть и нет. Понимайте, как можете. Это вам моя загадка.

     Мне нравилось, что моя работа это творческий процесс с максимальным задействованием серого вещества. Для меня было важно противопоставить американцам что-то своё, какой-то, пусть даже небольшой эпизод в большой институтской работе, какую-то научную продукцию с моим личным клеймом качества, которая могла бы достаточно успешно вписаться в работу всего института. Надеюсь, что мои усилия не пропали даром.

     Командование института, между прочим, оценило мой вклад в научные разработки. За хорошую исследовательскую работу мне было присвоено очередное воинское звание “майор” и приняты мои документы на допуск к работе над диссертацией (кстати, “капитана” я получил тоже досрочно, ещё в академии, и тоже за неумеренный интерес к науке, лишивший меня соблазнительных радостей разноцветной московской тусовки).

     Диссертационные экзамены я сдал достаточно быстро. Кандидатский минимум состоит из четырёх экзаменов. Первый - философия и история науки. Второй – иностранный язык (перевод и устная речь). Третий – русский язык (реферирование научного текста). Четвёртый – спецпредмет (защита реферата по теме диссертационного исследования).
 
     Мы, соискатели учёной степени, я и несколько других ребят, изрядно подзабыли русский язык, поэтому пришлось много работать в этом плане с репетиторами. И это в возрасте 28-30 лет. Кстати, это сильно подняло мой уровень владения русским языком, правописанием и речью. Если вы обратили внимание на рациональное построение текста в этой книге, на точное изложение мыслей, на минимальное количество ошибок в  синтаксисе, лексике, пунктуации, орфографии, стилистике и прочих вещах, то я  с удовлетворением сообщаю вам, что это моя собственная работа. При написании черновиков я не прибегал к консультациям русскоязычных корректоров из редакторской сферы. Пишу сам, без чьего-либо контроля и исправления. Мне не стыдно за мой русский язык. Я его знаю достаточно хорошо. Ну, разве что, кое-где придётся подправить оформление прямой речи и цитат, и воспользоваться профессиональной корректурой при издании книги.

     Однако, с неким стыдом мне приходится сообщить о том, что со школьной скамьи я не вынес осязаемой для себя любви ни к русскому языку, ни к литературе. Всё как в тумане. Чем мы занимались на этих уроках? Не помню от слова “вообще”. Хотя сочинения писал неплохо, вы, наверное, уже это поняли. Литература и русский язык вошли в меня не из школьной программы, а из нашей районной библиотеки на улице Карла Маркса. Меня там принимали всегда  приветливо. Я был самым активным читателем и об этом посетители узнавали из доски почёта библиотеки, где красовался мой “умный” фейс с косой чёлкой и с подписью, что я самый эрудированный и любознательный читатель.

     Мне это льстило, но в читательскую нирвану я уходил не по желанию выделиться. Меня увлекали и словно тайфуном засасывали пиратские приключения капитана Блада в романах Рафаэля Сабатини, обычаи других стран в рассказах Редьярда Киплинга, фантастические миры Роджера Желязны, храбрые дети капитана Гранта в одноимённом романе, боевые подвиги Пала Кинижи, витязя с двумя мечами, борьба за жизнь доисторического мальчика Вамирэха. Меня словно жаркой вуалью накрывало ощущение счастья когда я открывал новую книгу фантастики и приключений. Я даже не помню сюжеты всех перечитанных мною книг, но вот это предвкушение счастья, когда я открывал первую страницу, мне не забыть никогда.

     Впрочем, и философию я тоже проштудировал достаточно глубоко. В академии весь первый курс мы грызли классическую философию, но в институте она нужна было в другом ракурсе, применительно к общемировым научным проблемам. В некоторых предыдущих главах этой книги, в публицистических статьях, вы могли убедиться и ещё убедитесь в наличии у меня стремления мыслить философскими категориями.
 
     Немецкий язык тоже пришлось зубрить почти по новой. Но я и теперь владею им слабо в силу недостаточной разговорной практики, только переводческая и то в малом объёме. К тому же институтская тематика была насыщена специальными терминами и профессиональными речевыми оборотами, что выходило далеко за рамки школьной программы. Кстати, я с большим уважением вспоминаю нашу школьную учительницу немецкого языка Галину Петровну Ямову. Ей удавалось быть на одной волне с нами, великовозрастными оболтусами старших классов. Наверное, поэтому немецкий язык в то время я знал очень неплохо, правда, в рамках школьной программы.

     Несколько раз, собираясь с пацанами на двухдневную рыбалку с ночёвкой, мы, для лучшего закрепления языка, договаривались всё время говорить только на немецком. Эффективный, скажу я вам, приёмчик. Всем советую.

     Спецпредмет - это по сути моя ежедневная деятельность, которую я уже к тому времени почти освоил, но всё равно большой объём этого экзамена отнял много времени для подготовки.

     Таким образом, я всё сдал, мне утвердили научного руководителя, тему исследования, и я приступил к разработке материалов по утверждённой диссертационной проблеме.

     -------------------

     Немного отвлечёмся от науки.

     Воспоминание из тех времён 1.

     Однажды я собственными усилиями чуть не поставил жирный крест на всём том благополучии, о котором сейчас вещаю. Даже не собственными усилиями, а собственным языком. Давайте немного пройдёмся по боковой аллее нашего повествования. Дело было так: К нам в институт приехал один ответственный товарищ из Министерства иностранных дел с лекцией о международном положении. Товарищ был очень высокого ранга и на лекцию в Дом офицеров были приглашены все старшие офицеры в добровольно-принудительном порядке. В партере актового зала сидели, естественно, генералы и старшие офицеры, а мы, майоры и капитаны, от середины и дальше к галёрке.

     Его выступление содержало анализ действий светских войск в Афганистане. После лекции, как положено, вопросы. И дёрнул же меня чёрт поднять руку и задать свой “очень умный” вопрос: “Cкажите, пожалуйста, в какой степени законным было введение наших войск в Афганистан? Насколько мне известно, это решение было продиктовано интересами советской стороны, но никак не афганской. С их стороны не было просьбы об оказании военной помощи”.

     Вроде и сформулировал-то как можно мягче, но неуместность вопроса я понял мгновенно. Передние ряды присутствующих, включая генеральские, как по команде повернулись ко мне. Все хотели увидеть этого смелого офицера, подвергшего сомнению законность нашей государственной политики в вопросе ввода войск в Афганистан. Мне стало не очень уютно. Я сел, но краем глаза успел заметить свирепое лицо моего начальника полковника Лапиньша. На нём было написано всё. У меня заныло под ложечкой, и я сразу просёк, что будут последствия.

     Лектор, конечно, ответил на вопрос. Знаете, эти дипломаты, любой сложный вопрос могут замотать так, что непонятно ответил он или нет.

     На следующий день ко мне в кабинет заявился один из представителей Особого отдела КГБ, майор-оперативник, товарищ Сергеев. Провёл якобы дружескую беседу. На самом деле по заданию своего начальства выяснил, чем я живу, чем дышит семья, какие у меня мысли по поводу тех или иных действий правительства, чем занимаюсь в структуре института, каковы мои увлечения, хобби и всё в таком духе.

     Я уже не рад был, что вылез со своим вопросом и чувствовал себя политическим провокатором, хотя на просторах страны наступали новые времена и на всех информационных каналах утверждался культ “нового мышления”, составной частью которого как раз и было такое понятие как гласность. То есть, стало возможным, вроде бы, говорить о политике без оглядки. Оказалось, что не совсем возможно. КГБ был самым мощным инструментом для подавления диссидентства и в те годы, сохраняя инерцию, ещё не растерял своей грозной силы. Это была, по сути, политическая инквизиция для инакомыслящих. И вот этот инквизитор собственной персоной сидит передо мной и задаёт вопросы, от которых пот струится между лопатками.

     Он ушёл. Явился начальник отдела и ещё целый час гнобил меня за мою глупость. В общем-то, его мотивация была абсолютно верной. Он говорил о том, что если уж ты, майор Попов, Женя-дорогой, удостоился роли баловня судьбы и тебе повезло работать в этом секретном институте на совершенно непыльной должности, о которой мечтают тысячи выпускников академий по всей стране, то твоя задача не открывать рот там, где не нужно, иначе можно навсегда расстаться с научной работой, изобилующей сверхсекретными материалами и продолжить службу где-нибудь в забытой богом точке на Севере среди малярийных болот.

     После этого как бы всё затихло, но на самом деле, в моём личном деле появилась страничка с отметкой о моей политической близорукости и способности делать неправильные выводы из решений партии и правительства. В те времена клеймо о политической неблагонадёжности могло стоить всех возможных перспектив в службе. Об этой страничке я не знал и узнал только потом, когда через пару лет оказался на новом месте службы в новой должности. В первые же дни меня посетил местный особист КГБ-шник. Справился о моём здоровье, о состоянии семьи, проверил мои успехи в марксистско-ленинской подготовке (бред настоящий, тупой какой-то КГБ-шник, майор Колесников) и ушёл, заявив, что я теперь под его здешней персональной опёкой, то бишь под колпаком КГБ.

     Вот видите, как мало нужно было в те времена, чтобы привлечь внимание всесильного комитета. Всего один вопрос не в том месте и не в то время. Отмечу только, что каких-то санкций со стороны комитетчиков, помимо контроля моей служебной деятельности, я не испытал. Наверное, потому, что первое предупреждение оказалось весьма действенным и я больше “не открывал рот там, где не просят”, как советовал полковник Лапиньш.

      В общем, серьёзных санкций мне не предъявили. И слава Богу. Казалось бы, всё хорошо, всё идет лучше некуда. Будущее рисовалось мне в розовых красках. Года через два-три защищу диссертацию, стану старшим научным сотрудником, потом начальником отдела, полковником и так далее. Однако, мне не удалось завершить диссертационную работу и представить её на учёный совет института. Я совершил большую карьерную ошибку, которая навсегда отринула меня от научной работы. Увы и ах. Очень тяжёлая для меня тема, перевернувшая всю последующую жизнь и впечатавшаяся в сердце и в память воспоминаниями, от  которых сводит скулы, а к горлу подступает обида. Но… это в другом рассказе, он называется “Роковая ошибка. Ссылка на Кавказ”.

       Воспоминание 2:

     В те времена (середина восьмидесятых) ещё не были распространены персональные компьютеры. За бугром они уже входили в личное бытовое употребление, а у нас, в академии, для программирования инженерных задач использовалась вычислительная машина ЕС-1022. Своим объёмом она занимала целый кабинет, но к ней были подключены персональные терминалы, расположенные в соседних кабинетах.

     Программирование велось на языке FORTRANS (Формула-Транслятор). Информация для ввода в машину набивалась на перфокартах через клавиатуру. Результаты вычислений тоже выходили на перфокартах или перфолентах. Хранение информации осуществлялось вот в таком допотопном виде. Это вам не нынешние малогабаритные жёсткие диски, флешки или  облачные хранилища.

     Как видите, уже сорок лет назад, в 1985 году, я освоил операционную работу на стационарном компьютере и занимался программированием, хотя ещё в помине не было бытовых настольных компьютеров, без которых немыслимо что-то сделать сейчас, в 2025 году.

     Воспоминание 3:

     Перфокарты объёмными стопками, стянутыми канцелярской резинкой,  мы носили с собой в наших портфелях вместе с остальными учебными причиндалами. В то время очень популярны стали портфели, которые назывались “кейс” или “дипломат”. Это такой плоский чемодан из пластика или тонкого металла. Все буквально помешались на этом модном аксессуаре делового человека, стоимостью 20 - 25 рублей в ценах 1982 года. Помните этот ажиотаж?

     Кстати, мой “дипломат” однажды, ещё в академии, спас меня от пулевого ранения, а может быть, от смерти. Было так. Один из офицеров производил контроль разрядки своего пистолета, который он, после дежурства, должен был сдать в оружейную комнату. При этом неосторожно, не желая этого, загнал патрон в патронник и нажал на спуск. Пистолет выстрелил. Патроны были боевые. Пуля, а куда ей деваться,  вылетела и полетела туда, куда смотрел ствол пистолета. А там, как на грех, сидел я собственной персоной, а передо мной на коленях лежал  “дипломат”. Пуля попала в металлический угол “дипломата”, пробила насквозь стенку и всё, что там было и застряла в другом углу. К счастью, углы были самыми жёсткими элементами всей конструкции, иначе пуля непременно попала бы мне в живот и неизвестно, грузил бы я вас сейчас этими воспоминаниями или нет.