Есть тело - есть дело

Станция транспортной компании «Братья Дилижанс», что расположилась на пересечение Гнилой и Подгнившей улицы, представляла собой нечто абстрактное, не поддающееся пониманию, но находящее всеобщее одобрение в лице завсегдатаев и просто посетителей бара «Диоген». Легкий, добротно сколоченный из всего, что было под рукой, навес, в непогоду закрывал от промозглости. Уютная дощатая скамья, позаимствованная из камеры № 4 отделения городской стражи, позволяла в минуты повышенной телесной падкости комфортно провести время в ожидании извозчика. Одним словом, это был рай — маленький локальный рай для своих, вот только этим ранним утром, около семи, на скамье, прячась от жаркого слепящего солнца, сидел кто-то иной, отличный от здешнего контингента.
Почему? — спросите вы. Все очень просто. Его лицо было гладко выбрито, а здешние персоны в большинстве своем предпочитали мужественную щетину. Что касаемо волос, то сидящий отрок носил прическу под номером семь, именуемую в народе «бокс-франт», а ведь здешние цирюльники приемлемо точно владели лишь тремя: полный ноль, «под горшок» и «взрыв», что попросту означало, да хоть помойте за эти гроши, сушить не надо.
И это были только цветочки, ибо запах, вы только подумайте: запах был не тот. Он благоухал качественным парфюмом, а не одеколоном, употребляемым как наружно, так и вовнутрь. Да и одежда выделяла его из общей массы. Беглого взгляда хватало, чтобы ужаснуться. Серый твидовый костюм, подобранная в тон жилетка, накрахмаленная до белизны сорочка, приукрашенная зеленым галстуком-бабочкой. На ногах, как и следовало ожидать, — серые носки, закрытые начищенными до блеска черными туфлями. В своих руках сей отрок держал саквояж. Словом, это был ухоженный молодой человек с ярко выраженными чертами обильного присутствия матушки в его повседневной жизни.
— Как странно: здесь нигде нет часов, как же они узнают время? — робко, сам того не ожидая, изрек молодой человек. Ужас овладел им. Где-то в глубине он услышал слова:
«Хорошие мальчики, Ларри Буккипер, не изрекают свои мысли вслух — это моветон! — вспомнив это, Ларри слегка побледнел: — Вы только подумайте: если бы каждый уважающий себя человек начал говорить все, что вертится у него в голове, чем бы мы тогда отличались от простейших, еще не обретших самосознания приматов?»
— Прости, матушка! — тихо, практически беззвучно прошептал он.
— Хм, пу-у-у! Ф-ф! Пу-у! Время молодой человек… — прозвучал где-то позади в кустах хриплый голос, прерванный громким носовым «ф-ф». По-видимому, незнакомец сморкнулся. Куда? В платок или же нет — этого Ларри не знал, поскольку не видел, но был уверен, что у лежащего в кустах мужчины платок имеется. Да и как без этого?
Ни одна достойная мать не отпустит чадо свое баз платка из дома. У самого Ларри всегда в кармане пиджака был наглаженный, сложенный треугольником платок и еще один, запасной в маленьком кармашке жилета, ну и, конечно же, платок на экстренный случай лежал в саквояже.
«О-о ужас, кажется, кто-то услышал меня! — Лицо Ларри стало бледнее бледного, мысль оттолкнулась от серого вещества и, набрав ходу, влетела прямо в сознание. — Я больше не хороший мальчик. Ох, горюшко! Мама, матушка моя, прости, твой сын становиться маргиналом!..»
— Молодой человек, — повторил голос. — Часы в нашей жизни — это не что иное, как проявление чванливости для бедных умом персон. Счастливым людям время без надобности, ибо они и так счастливы.
— Это вы мне? — осторожно спросил Ларри, поворачиваясь вполоборота к кустам.
— Ну а кому же, разве вы здесь еще кого-то видите? — прохрипел голос в ответ.
«По правде говоря, я и вас-то не вижу!» — подумал Ларри, но сдержал внутри себя звериный порыв — говорить первое, что приходить на ум, — произнеся скромное:
— Вам плохо, сэр? — это были прекрасные слова, фразы приемлемые в любой светской беседе. По ним вас никогда не осудят, не скажут дурного, ведь это клише — они продиктованы обществом в веках.
— Мне-е? — прохрипел незнакомец.
— Да, — лаконично ответствовал Ларри, а потом, набрав побольше воздуха, чтобы голос звучал объемней, выдал очередную зазубренную форму: — Сэр, если вам все же плохо, и я могу хоть чем-то помочь, то знайте Ларри Буккипер к вашим услугам.
— Так, значит, мы все же говорим обо мне и о моем состоянии? Не о часах или же о времени? — холодно и довольно пренебрежительно произнес голос из кустов.
Происходящее, по всей видимости, печалило его, ведь куда интересней обсуждать высокие формы бытия, окружающего всех нас, чем нас самих, заплутавших в этой высоте.
— Конечно, сэр! Только о вас! Только. О. Вас! — интонационно подчеркивая каждое слово, произнес Ларри, вгоняя собеседника в тоску.
— Значит, обо мне-с! — со вздохом изрек незнакомец.
— Только о вас, сэр! — повторил Ларри, как бы подводя итог.
— Печально это слышать, ибо у меня все хорошо. Все вокруг живет, и я вместе с ними.
— Это же прекрасно, когда все хорошо? — не понимая причины грусти в словах оппонента, вопросительно произнес молодой человек. — Что в этом может вас печалить? Кусты, в которых вы лежите, или же погода?
Беседы о погоде были излюбленным ходом Ларри, они лучше всего ему удавались. Долгая практика жизни, бесчисленные толки и обсуждения порывов ветра при игре в крикет, облаков и чистого неба для прогулок по озеру, осенних дождей, навевающих литературную хандру и, конечно же, снега — предвестника Рождества.
— Быть может, вас смущают кусты, в которых вы сейчас пребываете? — не дождавшись ответа, уточнил Ларри.
— Кусты? — удивленно произнес незнакомец. — Да что кусты, молодой человек, в наше время, когда всяк радуется хотя бы тому, что может существовать, свободно мыслить, а это дорогого стоит…
— Мыслю, следовательно, существую, — вырвалось из уст Ларри.
— И то верно, молодой человек. Наша мысль определяет наше бытие, поэтому то, что вы называете «плохо», не всегда является таковым…
— Как же это?! Плохо есть плохо, хорошо — это когда хорошо! — непонимающе воскликнул Ларри, удивляясь то ли тому, что язык его сегодня не хотел сидеть за зубами, то ли смыслу долетевших до его ушей слов.
— В нашем мире все просто, молодой человек, мы оцениваем то, что нас окружает при помощи призмы морали, вложенной в наши головы еще с детства. Вы это понимаете?
— Конечно, — подтвердил Ларри.
— Прекрасно. Понимание — это начало постижения.
Ларри инстинктивно кивнул в сторону кустов.
— Тогда, чтобы картина в ваших мыслях приобрела объем, я скажу следующее. Предположим, некий незнакомый нам человек стоит у забора, и, простите за мой биологический вульгаризм, исторгает содержимое своего желудка через ротовое отверстие — так сказать, проявляет рвотные позывы. Это будет означать, что ему плохо?
— Наверняка, — только успел произнести Ларри, как голос тут же продолжил:
— Вот видите, вы смотрите только на один аспект картины, не углубляясь в суть. А зачем он это делает?
— Могу предположить, потому что ему плохо. Он выпил лишку. Мама так всегда мне говорит: не пей лишку сынок, а то плохо будет, уж она-то знает…
— Что? — вновь перебил говорящего голос, введя хорошего мальчика в ступор.
— Прошу прошения, но я не понимаю вашего вопроса.
— Что ваша матушка может знать?
— Все! — с твердостью в голосе произнес Ларри, — Она знает все. В особенности отчего бывает плохо: от лишки, или от непослушания, от…
Незнакомец резко кашлянул.
— Молодой человек, у каждого в этом мире есть своя голова, и хочу вас разуверить. Ваша благоверная матушка, невзирая на ее лета, знает лишь то, что познала за жизнь сама, но никак не то, почему сей мужчина вчера пил.
— Но-о… — только и смог протянуть Ларри.
— Что это было, почему? Вопросы, требующие ответа. Быть может, его алкогольные пристрастия — это протест против неблагодарного общества или же просто побег от самого себя? А то, что он исторгает выпитое — это всего лишь необходимая пауза, дабы не закончиться в одночасье. Плохо ли это или хорошо — решать только ему, вам же дается возможность понять это для себя и только себя — с этими словами кусты зашевелились. Раздались недовольные вздохи и вскоре — не прошло даже и минуты — на станцию из кустов вылез седовласый мужчина в помятой форме стража с оборванным эполетом и подбитым глазом.
— Мое почтение, молодой человек! Это был достойный разговор двух мужчин! Вынужден откланяться, служба! — произнеся это, незнакомец кивнул головой и странным шатким из стороны в сторону строевым шагом пошел вниз по Гнилой улице, распевая вульгарную песенку.
«Смотреть в глубину? Интересно, как это?» — подумал Ларри.
Он всматривался во все, что только видел, пытаясь понять, что же это такое — глубина. Об этом матушка ему ни разу не говорила.
— Глубина, — незаметно повторил он, и тут ему в глаза бросилась пара сваленных прямо у скамьи мешков.
Чем больше он в них вглядывался, тем отчетливей Ларри видел очертания человеческого тела. Ком подкрался к горлу, он тяжело сглотнул. Первый опыт давался ему с трудом.
«Бежать, сидеть, кричать, не замечать!» — противоречивые мысли влетали в его голову одна за другой. Раньше все было гораздо проще: он не смотрел, не видел происходящего вокруг, но сейчас то, что окружало его, само бросалось прямо в глаза…
«Хорошие мальчики не должны влипать в передряги. Им следует держаться достойно, делать вид, что ничего противоречащего морали не происходит!» — голос матушки отразился где-то внутри, и тут произошло странное: среди привычных слов возникли иные, твердые, мужские: «Каждый несет ответственность за душу свою!»
— С-стража-а-а! — испуганно, но в то же время довольно громко протянул Ларри, вскакивая со скамьи. Саквояж упал на землю, оставшись незамеченным. Эмоции захлестнули молодого человека.
Глаза его суетливо забегали из стороны в сторону. Рядом с баром «Диоген» стояли двое в форме.
Один из них — младший сержант Зюзя Подзаборный. Всем своим видом этот субъект напоминал нечто неописуемое, но при этом запоминающееся. Стоило вам лишь раз увидеть его синюшный длинный нос, маленькие выпученные глазки, лопатовидные уши да еще этот вечно блуждающий окурок, торчащий из смердящего рта, и вы точно испытали бы шок, а может быть, даже молили богов, только бы больше никогда, даже краем глаза не видеть его черные, торчащие во все стороны бакенбарды.
И все же, как бы это ни было странно, Зюзя c пеной у рта доказывал всем и вся, что он — гордая, но почему-то всеми забытая ветвь рода человеческого — homo indefinitum — человек неопределенный.
Другим был констебль Боров Бездумный — туповатый детина, что, по слухам, являлся дальним родственником застентных великанов, но, ко всеобщему сожалению, приобрел от родни лишь внушительные размеры.
— Это точно стража, — прошептал Ларри, именно так матушка описывала их: странные существа в форме, не нашедшие для себя никакого иного применения в жизни.
— Стража! Стража! — подбегая ближе, прокричал молодой человек.
— Это он нам? — недоумевая, произнес констебль Боров.
— По всей видимости! И, скажу честно, это противно, стоишь вот так, ждешь конца смены, и нате здравствуйте, незнакомец голосит «Стража!». А в округе только мы! — недовольно бухтел Зюзя. Сквозь отдышку Ларри смог произнести лишь одно слово:
— Убийство!
— И что? — прогнусавил в ответ Зюзя.
— Убийство! — еле дыша, вновь повторил Ларри.
— Похоже, он хочет сказать, что где то произошло убийство! — пояснил констебль Боров.
— Это понятно, но тут, мой тугодумный друг, главное слово — «произошло» — ответствовал Зюзя. — Оно уже произошло и наша скорость она как бы бессмысленна, поспешай, но медленно, так меня учили. Да-да…
— Убийство! — в третий раз уже более твердо, нетерпеливо и напористо прокричал Ларри.
— Вот же пристал, как клещ к жопе! — буркнул Зюзя.
— Жо-опе! — с улыбкой протянул Боров.
— Достопочтимый пострадавший, нет, правильней сказать, достопочтимый свидетель, вы желаете заявить об убийстве, я вас правильно понимаю? — с пренебрежением в голосе произнес Зюзя.
— Да! — кратко на выдохе выдал Ларри.
— Прекрасно. Для протокола я должен спросить: жертва мертва или еще жива?
— Мертвее мертвого! — красочно и вполне литературно ответил Ларри, а мир вокруг него приобретал все новые и новые краски.
— Констебль, вы запомнили слова свидетеля? — обратился к другу Зюзя, но тот в ответ лишь кивнул.
— Превосходно. Итак, жертва мертва, а вам она кем приходится?
— С жертвой я не знаком.
— Странно!
— Очень странно! — поддакнул Боров.
— Что тут странного?
— То, что вы незнакомы и так печетесь о теле, к вам никак не относящемся. Быть может, это ваш гражданский долг? Наверняка именно это вы и хотели подчеркнуть своими словами.
Ларри лишь пожал плечами, не найдясь, что ответить, а сержант Зюзя продолжил:
— Итак, мы имеем мертвое тело, свидетеля и протокол, пока устный, все правильно?
— Угу! — подтвердил констебль Боров.
— Ну-у, тогда, по всей видимости, нам следует выдвигаться, ох, что за работа! Ни минуты покоя! Не люблю ночные смены и долгие утренние разводы! — сквозь гнилые зубы цедил Зюзя.
— Определенно! — поддакнул констебль Боров.
— Вот-вот…
— Может, мы пойдем? Здесь недалеко, всего пара шагов! — демонстративно указывая на скамью у станции, произнес Ларри.
— Ох, ну если вы настаиваете, тогда пройдемте! — недоверчиво произнес Зюзя, делая первый шаг в сторону станции. Раз и два, и вот они уже стоят напротив скамьи, правда мешков нигде не было…
— И так, где же оно?
— Если вы о теле, то оно было тут, в мешках! — откровенно произнес Ларри.
— Было, то есть тело было и…
— Сплыло! — прервал друга констебль.
— Вот-вот, я об этом и говорил, что мертвецам спешка не обязательна. Следует выждать, убедиться, что тело мертво, а только потом кричать «стража». Вы только подумайте, мы могли бы сейчас пить утренний кофе, и, может, даже с булочкой.
— Бу-улоч-ка-а! — аппетитно облизываясь, простонал констебль.
— Да, она самая, утренний перекус важен для служителей закона, а вот это, то, что вы сделали, достопочтимый свидетель, называется ложным вызовом!
— Вон они! — резко выкрикнул Ларри, указывая на гнома, идущего по дороге, с перекинутыми через плечо мешками.
— Ну что за день! Было тело, было дело, не стало тела, не стало и дела, и вот опять все по кругу! Может, мы лучше пойдем отсюда? — предложил Зюзя.
— Он же скроется! — выпалил Ларри.
— Ну да, и вместе с ним тело и дело, да и мы можем, наверное, быть свободны, так много дел, знаете ли, по утрам!
— Он же убийца! Он уходит!
— Понимаю! Впервые на нижних. Ну-у, так ладно, в погоню, что ли?
— В погоню! — прокричал констебль, бросаясь вперед.
За ним, поправляя слетающий с головы шлем, бежал сержант Зюзя, выкрикивая:
— Гражданин, остановитесь, производится задержание!
Гном обомлел, уронил мешки и, лебезя, спросил:
— Что-что происходит?
— Вы подозреваетесь… тьфу ты, мошка… в убийстве! — сквозь дикую отдышку прохрипел Зюзя.
— Я-а-а? — удивленно изрек гном, и глаза его округлились.
— Вы, гражданин! Что у вас в мешках? — грозно рыкнул констебль Боров.
— Камешки и ракушки для декора!
— Для чего? — шепнул Боров другу.
— Для декора, украшательства, по-нашему — пояснил Зюзя.
— Да, точно, я дорожный дизайнер Толли-Долли! — произнес гном, развязывая мешки.
— А где же тело? — недоверчиво буркнул Боров, осматривая поклажу.
— Какое тело? Я не понимаю! Я дизайнер! — истерично завопил гном.
— Н-н-да-а, ошибочка, по-видимому, вышла, — начал было Зюзя, подкрепляя свои слова дружеским хлопком по плечу гнома и радушным взглядом, которого лучше было бы и не видеть. — Вы можете быть свободны, гражданин!
— Свободен? От чего, свободен? — переспросил Толли-Долли.
— От закона и порядка! — буркнул Боров, сам не понимая своих слов.
— То есть я могу идти?
— Определенно, вы же свободны, в свободной стране, для вас все дороги свободны! — подтвердил Зюзя, подгоняя гнома.
— Я благодарен вам, наша стража лучшая во всем мире! — скрываясь в подворотне, крикнул гном, а эхо донесло его слова.
— Мешки забыли, гражданин! — выкрикнул ему вслед блюститель порядка.
— Может, догоним? — предложил Боров.
— Сам вернется, у нас и так много работы, — произнес Зюзя, подходя ближе к удивленному Ларри. Молодой человек выглядел так, будто на него напал столбняк. В жизни он никогда ничего подобного не видел.
— Вот так бывает, достопочтимый свидетель! — вздохнув, высказался Зюзя, всучив Ларри смятый гербовый листок. — Это вам за ложный вызов, сэр, оплатите в кассе или на почте, а мы — того самого — пойдем, работа не ждет, знаете ли…
— За кофе и булочкой? — поинтересовался констебль, ступая по дороге вперед.
— Определенно, просто нельзя же вот так начинать новый день…
Ларри посмотрел на листок и, сам того не сознавая, бросил беглый взгляд на станцию. Почтовая повозка только отъехала. На скамье валялись почтовые мешки, небольшие посылки и приоткрытой сундук, из которого выглядывал череп.
— Вот что значит «смотреть в глубину», — прошептал Ларри и изо всех сил громко закричал: «СТРАЖА!!! УБИЙСТВО!!!»
— Бежим отсюда! — хватая друга за руку, прогнусавил сержант Зюзя, оставляя в воздухе лишь одно слово, «Весна…»