После вернисажа

               
    Слегка щуря зелёные глаза от вездесущего, высокого уже солнца и подставляя лицо свежему утреннему ветру, Она наслаждалась ощущением своей броской неотразимости.  Ветер игриво ластился к лимонному крепдешину в мелкий чёрный горох, скользил по золотистому загару шеи и декольте,  нежно льнул к коленям, до середины скрытым строгой офисной юбкой. Кончиками пальцев Она бегло коснулась идеально уложенной стрижки (проверила) – всё в порядке. Наивный ветер!

    – Ты всегда такая яркая. Как тропический мотылёк,  –  прозвучало рядом вместо приветствия.
    Комплимент коллеги – что может улучшить и без того хорошее настроение? 
    Она была свободна, Он – женат. Глаза Его сегодня, как и всегда, с тех пор, как Он появился в их коллективе, красноречиво сигналили, что Он готов к служебному роману.
    То был странный, стремительный и легковесный период Её жизни, когда Она редко испытывала сомнения и угрызения совести. Если же угрызения и посещали, Она  не могла ещё постичь истинную суть накрывающей порою меланхолии.
    Её хотелось нравиться, восхищать, влюблять в себя. При этом, Она была болезненно не уверенна в себе.
    Его комплимент был как нельзя кстати и не был банальностью. Сам Он был из тех, кто способен оценить всю прелесть женщины и каждую отдельную деталь её образа. Их объединяла тяга к  изысканному и утончённому, некое сибаритство. Он просто не мог не выделить Её, привлечённый  отсутствием  заурядности,  непохожестью на других. 
    Однажды они попали на распродажу дефицитного в то время Драйзера. Ей достался последний, бракованный  экземпляр «Гения»: книжный блок вместе с титульным листом был вклеен в переплёт вверх тормашками.  Представляете: серьёзная девушка в строгом английском стиле, в красивых очках, погружённая в солидный томик «вверх ногами»!
    И Она рассматривала экземпляр в недоумении перфекционистки: брать - не брать.
    –  Конечно, бери! Это так в твоём духе – быть ни на кого не  похожей! Ты будешь единственной обладательницей уникальной книги,  – улыбнулся Он.

    Тот утренний комплимент стал поворотным началом их новых отношений.    
    Время от времени Он делал Ей приятные, всегда продуманные  подарки, скорее полезные, чем просто знаковые. Как то в оптике Она долго колебалась, примерив дорогущую  оправу Burberry цвета «Гавана». Она очень  шла Ей, но цена... Он решительно сказал: «Берём», присовокупив и фирменный футляр.
    Красивые перчатки? – Да. Цвет шикарный, ему нравится. Завершат Её образ. Она тайком поглядывает на себя в зеркальную витрину, чтобы убедиться – не ошиблась ли с тоном, а Он хитровато поглядывает на Неё с улыбкой утра того первого комплимента.
    Они не упускали случая посетить  художественный салон, откуда Она неизбежно возвращалась с покупкой, ибо не могла устоять перед круглой керамической вазой, расписанной строгими чёрно-белыми сороками на голубоватом снегу. Деревья на  декоративной тарелке отбрасывали  такие же голубоватые тени на снег и чету всё тех же сорок. Прекрасная пара.
    Он мягко улыбался, одобряя  эксклюзивные серьги или идеально подобранный  шейный шёлковый платок. Шаловливый чёртик скакал в глазах: Он представлял, как будет снимать с Неё все эти прелести.
    Тем не менее, их роман оставался лишь служебным романом.

    …  То была весна. Они заглянули на  выставку работ современных художников и долго обсуждали два пейзажа одного мастера:  виды улочек старого города. Картины были выполнены в схожей технике, имели единый композиционный стиль, но различались тонами, как различаются по цветовой гамме сурика и охры лабиринты марокканского голубого Ишавена и силуэт медресе Шир-Дор в Самарканде с картины Верещагина. Настроением картины тоже различались.
    На этот раз Он выбирал для себя. Обе работы были, бесспорно,  хороши.  После долгих колебаний Он с трудом остановился, наконец, на  более яркой и оптимистичной, с пламенеющими клёнами, в оранжево-алых отсветах ясного осеннего дня. 
    Вторая картина представляла вид на старые, грязновато-розовые дома с тёмной аркой, крытые коричневато-жёлтыми островерхими  крышами, увенчанными кирпичными трубами на фоне размыто-голубоватого неба. Солнечные блики играли на жухлой, уже не зелёной, а немного оливковой траве. По ней скользили тени от тонких деревьев на переднем плане. Заходящее солнце золотой охрой отражалось в больших стёклах окон. Всё играло светом. Но вот набегающая сбоку  на передний план кладка старой коричневато-бурой стены… Она словно символизировала бренность осеннего буйства и… тупик. Тупик, в который зашли (она это видела) их отношения. 
    Ей тоже хотелось купить что-нибудь, но Она никогда ни о чем не просила сама. Цены кусались, и Она запретила себе даже думать об очередной трате. Однако Он, великодушный после  сделанного выбора, предложил и Ей присмотреть что-нибудь для себя. 
    Она остановилась почему-то на парном зимнем пейзаже, хотя не любила зимних: заметённый снегом монастырь, в серовато-мутных тонах ранних сумерек, с мрачными, присыпанными снегом,  голыми, безжизненными деревьями, словно символизирующий бесперспективность их нынешней, ведущей в «никуда» связи.  Лишь два решётчатых окошка, оживлённых теплым оранжевым светом,  условно напоминали, что они пока ещё вместе. Вторая картина, размером поменьше –  вид того же монастыря, но с другого ракурса, уже совершенно чёрного, безо всяких окошек и надежд.

    … Решение созрело спонтанно, вечером, после того, как были пристроены зимние пейзажи: куплю-ка себе ту, вторую! Тем двум картинам, как и им, не быть вместе. Так пусть живут каждая своей жизнью. Ей казалось, что оставшаяся в галерее картина –  отражение Её самой. Портрет Её жизни. Буйство красок и коричневато-бурая стена, тупик.
    Она отправилась на другой день в салон.  Самостоятельно оплатила покупку и бережно доставила домой.  Собственноручно продырявила в очередной раз стену,  всё в очередной раз на ней смешав и перевесив, благо, стены в её квартире были на удивление мягкие, а её настроение менялось часто. «Вот, теперь – хорошо».
    Через день, улучив момент,  Он сказал Ей: «Представляешь, решил докупить ту, вторую. Увидел дома, что они должны быть непременно в паре. Приехал в салон, а мне говорят: «Продана»».
    – Это я купила, – улыбнулась Она, и мстительная змейка шевельнулась в груди. 
    – Ты?! – воскликнул Он удивлённо. – Когда  успела?! Продай её мне!
    – Нет, не могу. Она идеально хорошо вписалась у меня. И пары не просит.
    – Ну, уступи! Мы купим тебе что-нибудь другое.
    – Не могу.
    – Не хочешь.
    – Не хочу.
    Он был снисходителен к Её капризам. По крайней мере, если и обиделся, то вида не показал. А в Неё словно вселился с той поры какой-то беспокойный дух предчувствия принятия решения или уже принятого решения. Её тупик не имел выхода - пелена спала.
    Они расстались. Затем Он навсегда уехал из страны. Она приняла это известие с горечью недоумения. Она сменила квартиру. Но картины по-прежнему занимали две смежные стены светлой, новой комнаты. Воспоминания о весне и вернисаже  меркли за другими встречами, отношениями, браком, разводом. Но картины всегда были на виду. И однажды, вытесняя всё то тёмное и нехорошее, что никак не изживалось окончательно, возникли стихи:

      Две картины, для них – две стены –
      Монастырь и пейзаж городской.
      Так темны, так тревожно темны
      Блики-тени в пыли снеговой.

      Так светлы, так душевно светлы
      Эти окна – квадратов витраж.
      Так нежны, бесконечно нежны
      Ты и я, и весна. Вернисаж.

      Так давно, бесконечно давно
      Не встречаю тебя по весне.
      Лишь картины хранить суждено,
      Что тобою подарены мне.

      Ну, вот. Теперь окончательная точка в той давней истории. Жаль, Он никогда не прочтёт этих стихов.

2.04.2025