Тени безумия. Часть 7. Воды памяти

— Сейчас, — сказал Данте на удивление тихо, — я бы посоветовал тебе спрятаться и закрыть глаза.

Ему не стоило повторять дважды. Нина быстро огляделась в поисках укромного местечка — таковым оказалось небольшое углубление в стене из плоти, вырытое кем-то или выгрызенное, — и ринулась туда. Сжалась в комок и закрыла глаза так плотно, как только смогла.

— Не выключай фонарь, — сказал Данте. — Просто спрячь свет.

Она на ощупь повернула фонарь передом к себе и закрыла луч, обняла его, как родное дитя, пряча от здешних обитателей. Может, несколько крохотных лучей всё же вырывались наружу, но лишь для того, чтобы дать понять тварям из стен, что им есть чего опасаться. Нина затихла, замерла, её дыхание стало поверхностным и лёгким, невесомым и неслышным. Даже сердце её замедлилось. Она вся обратилась в слух.

Поначалу ничего не было слышно — привычная тишина, изредка прерываемая странными звуками, напоминающими тихий вой, страдальческие стоны голодных существ. Но потом до её ушей донёсся шорох, и Нина вжалась в мягкую, сочащуюся чем-то вязким и тёплым стену углубления, подавляя тошноту. Она спрятала лицо в коленях и совсем перестала дышать.

Шорох, плавный и непрерывный, возрастающий, но не прерывающийся; скольжение кожи или чешуи по полу и стенам, мягкое, плавное и смертоносно быстрое. Нина слушала с замиранием сердца, как оно приближается спереди, там, куда они с Данте держали путь. Звук становился громче, и тоннель затрясся под давлением веса ползущего существа. Червь, змей ли… Нина сделала короткий вдох, и её едва не стошнило — воздух наполнился мерзким запахом разложения и гнили, словно пасть существа хранила в себе горы протухшего мяса. Тёплая вязкая жидкость, в которой Нина испачкала плечо, капнула на открытый участок кожи на шее и руке. Холодное касание спустя секунду превратилось в обжигающее до слёз, и Нина едва не застонала — ей хотелось смыть эту дрянь с себя, тряхнуть рукой, чтобы сбросить нестерпимую боль, но она лишь чуть шевельнулась, отстраняясь от стенки, и плотно стиснула зубы. Боль была здесь, напоминала о себе, постепенно перерастала в назойливое зудящее ощущение — Нине казалось, что её кожа растворяется под влиянием непонятной субстанции. Она услышала приближение червя и застыла, стараясь подавить желание почесаться и стряхнуть с себя остатки мерзости. Между плечом и мягкой стенкой осталось небольшое расстояние, но она чувствовала влажную горячую тяжесть на одежде, чувствовала, как склизкое нечто пропитывает ткань, пробирается к незащищённой коже.

«Это желудочный сок, — поняла Нина, и это осознание заставило её разум заметаться в тихой панике. — Этого не хватало!»

Едкая кислота с одной стороны, и ползущая громадная тварь — с другой… Нина застыла, стараясь не думать о том, что кожа её руки может вот-вот раствориться; она едва дышала смрадным воздухом, а тварь тем временем ползла к ней по тоннелю, покрытому толстым слоем желудочной кислоты… или чего-то наподобие её.

Некоторые наружные твари могли плеваться кислотой… Нина не удивилась бы, узнав, что подземные делают то же самое.

Ей оставалось лишь ждать, когда этот странный червь проползёт мимо, продолжая своё странствие, а до тех пор…

Когда же он свалит наконец?

Он приблизился. Возник за плечом Нины, огромный и молчаливый, пахнущий так мерзко, как могла пахнуть только куча сгнившего мяса и дерьма. Он полз плавно — не рывками, цепляясь частями продолговатого тела за стенки тоннеля, подобно червю, но скользил по тоннелю стремительно и уверенно. Это змей — или что-то похожее на него.

Данте молчал — не исчез ли он, оставив её здесь? Нине не хотелось об этом думать. Она задавила в себе страх, заставила очистить разум от пагубных мыслей. «Змей» прополз мимо, и его громадный гладкий бок задел её плечо — Нина едва заставила себя не отпрянуть, кривясь от омерзения. Если он почувствует, что она — не часть стены, а живое существо… Но тварь не почувствовала и просто проползла вперёд. Бок её был влажным, как стены тоннеля, и куртка Нины намокла уже с обеих сторон, но жжение чувствовалось пока только с правой — той, которой она вмазалась в углубление.

Тварь проползла мимо — бесконечно длинная, скользкая и толстая, — и постепенно шуршание её кожи по стенам начало затихать. Нина ждала, пока не наступит тишина, покрывшись потом с головы до ног — маленькие ранки на шее и руке пульсировали, жжение в плече непрестанно напоминало о себе. Она умоляла чудовище поскорее скрыться, умоляла, чтобы оно скорее уползло… Но шорох его передвижения удалялся слишком медленно, и она сжала зубы, чтобы не заорать от накатывающей боли. Кожу обожгло и закололо десятками тысяч игл — Нина сжала зубы так, что заныли дёсны, но всё же не открыла глаз, не пошевелилась, не издала ни звука.

Даже когда наступила тишина, она не выбралась из укрытия. Данте молчал — прислушавшись к ощущениям, Нина не могла понять наверняка, чувствует ли его присутствие. Если он исчез…

— Оно ушло. Выходи.

Наконец-то. Нина открыла глаза и отпрыгнула от стены на ноющих затёкших ногах. От её куртки шёл лёгкий, едва заметный дымок.

— Твою мать, — пробормотала она, сбрасывая её с плеч. Ткань продырявилась с одной стороны и насквозь пропиталась слизью червя-змея с другой. Жалкое зрелище, кусок тряпки, теперь ни для чего не пригодный. Нетронутой тканью на спине с внутренней стороны Нина стёрла остатки слизи с рукавов кофты. Хорошо, что она догадалась надеть больше слоёв одежды, чем один. Кофта тоже промокла и покрылась мелкими дырами, и водолазка под ней пострадала, но уже не так сильно.

— Я бы не советовал выбрасывать куртку, — предостерёг Данте, когда она уже собиралась бросить её на пол. — На ней — твой запах. Когда стена начала тебя переваривать, она сохранила память о нём. Тебя будет слишком просто найти.

— Если память о запахе осталась, они найдут меня в любом случае, — сказала Нина, но куртку всё же оставила в руке. Рюкзак, что она сбросила с плеч, не пострадал, только слегка намок от слизистой кожи ползущего существа. Нина отряхнула его, скривившись.

— Если оставишь свою вещь — найдут быстрее. Это будет ярким следом, доказательством, что здесь есть пища.

— Ладно, — пробормотала Нина. — Выброшу на поверхности. Если раньше не растворится.

Данте возник из темноты. Звёзды в его глазах напомнили ей о небе до Проклятия. Но разве оно когда-то было таким?

— Почему ты сказал мне закрыть глаза?

— Поверь, ты бы не захотела его видеть, — Данте повёл её туда, откуда приползло существо. Нина ещё чувствовала отвратительный запах разложения, но не так остро, как прежде. Стены тоннеля как будто стали ещё влажнее. Ей это не понравилось. — Я поведу тебя туда, откуда он вылез. Там неподалёку гнездо — тебе стоит вести себя осторожнее. Говори по минимуму.

Она только кивнула.

— Черви роют дополнительные тоннели. Мы отклонимся от основного пути и свернём в один из таких.

— Короткий путь?

— Да. Часы — где-то там. Мы уже совсем близко, нужно только пройти гнездо, чтобы до них добраться.

— Надеюсь, они валяются без присмотра, как камень в Тенях, — фыркнула Нина едва слышно. — Кто же выбросил их туда?

— Сложно сказать… быть может, они всегда были здесь. Или их сюда отправил кто-то из нас, когда Проклятие только обрушилось на Город. Одно лишь могу сказать: их притяжение столь же опасно, как притяжение камня. Не стоит испытывать судьбу в этот раз.

Нина поняла и не стала возражать. Уничтожающая боль в голове слишком запомнилась ей, чтобы ещё раз поддаваться любопытству.



***





Данте остановился возле огромной дыры в стене. Здесь стены меньше походили на дышащую, двигающуюся плоть, но и на привычный бетон и камень не тянули. Мясные ошмётки свисали с краёв дыры, с них капала вязкая прозрачная жижа. Нина сжала куртку в руке — ткань распадалась, исчезая под воздействием кислоты.

— Он прогрыз этот путь? — спросила Нина тихо, помня его предупреждения. Пока они шли сюда, никто не сказал ни слова. Странно, что Данте не подвергал её опасности, как было раньше, но защищал — Нина крутила эту мысль так и эдак, задаваясь вопросами, на которые вряд ли получит ответ. Все его слова о мечте и совершенстве походили на бред фанатика. Быть может, настал и его черёд окончательно сойти с ума, как его собратьям в Вечности… И неожиданное милосердие вместо безразличного наблюдения тоже входило в план его безумия.

— У него мощные челюсти. А здешние стены довольно питательны.

И даже кислота, покрывавшая их мясистую поверхность, была ему нипочём. Что ж, Нина мысленно поблагодарила Данте за то, что он запретил ей смотреть на червя. Вряд ли образ, что запечатлился бы в её памяти, не походил бы на то, что можно будет увидеть в кошмарах.

— Прекрасно, — пробормотала Нина монотонно. — Что за изумительная экосистема.

Данте не ответил на её сарказм — только молча пошёл вперёд. Нина покосилась на ошмёток ткани, зажатый в кулаке — нечто, что было курткой, растворялось с поразительной скоростью. Если разложение доберётся до пальцев, обожгутся ли они? Проверять не хотелось, но оставлять здесь частичку себя, в кромешной тьме, не хотелось сильнее. Нина представила, как здешние твари, почуяв и распробовав её запах на языке, ползут вслед за ней, ищут, вынюхивают, знают, что она где-то впереди. Прогрызенный червём провал в стене почудился ей широко раскрытой чёрной пастью, зловонной, беззубой и отвратительной. Мурашки побежали по телу. Только спустившись под землю, она дрожала от холода и страха, но теперь, когда стены вокруг превратились в нечто мясистое, влажное, покрытое полупрозрачной плёнкой и живое, Нина ощущала лишь удушающую духоту, смрад и омерзение. Ей не хотелось ступать по некогда земляному полу, в котором прорастали странные округлые бугры и спутанные комки светлых волос, не хотелось даже смотреть на хаотично сокращающиеся стены. Живя в Городе, она перестала испытывать отвращение… раньше ей так казалось. Может, она похоронила это чувство глубоко в себе, как многие другие, ещё очень, очень давно.

Данте исчез в темноте, не подавая голоса, не зовя её с собой. Нина сглотнула вязкую, горькую слюну. Подавить панику, подавить брезгливость, подавить воспоминания. Темнота была столь же густой, столь же беспросветной, влажной и осязаемой, и всё напоминала ей о чём-то, о чём думать не хотелось. Было бы радостно туда не смотреть, было бы легко туда не идти. Нина, оглянувшись назад, вслед громадному червю, тихо-тихо вздохнула и вошла в раскрытый зёв, беззубый рот огромной подземной пиявки.

Несколько долгих мгновений она шла, высматривая Данте и не находя; но вот он появился из темноты, застывший изящный силуэт, так странно гармонирующий с окружающими его беспорядком и мерзостью. Чистый снаружи, но глубоко прогнивший внутри. Слепые глаза нашли глаза Нины — она не знала, намерено или случайно. Ей порой думалось, что он далеко не так слеп, как представлялся.

— Рискованно задерживаться на одном месте дольше, чем на несколько минут, — сказал он спокойно. Голос его разнёсся по тоннелю, и стенки поглотили этот звук, спрятали и переварили, не оставив даже призрачного эха. Нина пожала плечами.

— Как видишь, мне нравится рисковать.

— Вряд ли тебе понравится результат этих рисков.

Стены вокруг были земляные, блестящие от влаги. Идти по такому тоннелю было куда приятнее, нежели по огромной трубке, походящей на кишку. Нина старалась не издавать слишком много звуков, как наказал Данте, и он тоже молчал, лишь ведя её за собой. Этот тоннель, короткий путь до часов, был несколько уже и меньше, чем предыдущие — округлый потолок нависал слишком низко над головой, но оттуда ничто не тянуло длинные мерзкие лапы, уже значительный плюс.

Они с Данте наткнулись на тело — издалека оно казалось человеческим, но, подойдя ближе, Нина поняла, что оно принадлежит одной из наземных тварей. Отбилась от стаи, зашла так далеко вниз… Белая тонкая кожица задымилась под воздействием света, то немногое, что осталось от рук, дёрнулось, и Нина едва не отпрянула. Данте, понюхав находку, молча пошёл дальше. Комментарии были излишни.

Уходя прочь, Нина оглянулась несколько раз. Она знала, что питомцы порой поедают друг друга, этим они прекрасно занимались и на поверхности, но что-то глубоко неправильное было в этом. Подобный не должен пожирать подобного — и тем не менее пожирает. Не ей рассуждать о том, что верно, что нет, но Проклятие породило питомцев исключительно для поедания людей. Так заведено с самого начала, так задумано богами. Данте говорил, что твари — нечто промежуточное между человеком и зверем, и среди тех и других встречаются каннибалы. Если под землёй нет пищи иного вида — охоться на свой.

Так было и в Городе. Нина не раз натыкалась на тех, кто не прочь был поживиться человеческим мясом; поговаривали, будто колдуны помышляют людоедством чаще и охотнее всех, откуда бы тогда ещё браться их странной магии? Но правдивость слухов ещё не удалось установить. Стоило бы спросить у Деламайна — потом, когда она выйдет отсюда.

Если выйдет.

Они с Данте вышли из тоннеля в некое расширение, подобие пещеры. Нина заметила лишь внезапное отсутствие стен и осеклась прежде, чем спокойно выходить. Здесь царил тот же смрад, что доносился из пасти ползущего чудовища, но в просторном пространстве ей не удалось высмотреть ни единого живого существа. Мёртвая тишина, абсолютное спокойствие. Нина осторожно выглянула наружу.

Пещера была довольно большая — странно, что земляной потолок не осыпался под весом отстроенных людьми подземных путей и тонн земли. Здесь не было почти ничего, кроме громадных кусков камня и бетона, земли и странных продолговатых наростов на полу высотой где-то в полметра. Нина присмотрелась к ним, но подходить не спешила. Наростов было много — сотни, рассыпанные по полу пещеры, а кое-где даже торчащие из стен. Они были слишком далеко, чтобы их сильно задевало фонарём, но в поле зрения попались, и от них было трудно отвести взгляд. Нина нахмурилась. Ей это совсем не нравилось.

Они походили на опухоли, растущие как бы одна из другой. Округлые и вытянутые, они расселились по пещере, как стая животных, даром что не двигались. Нина, стоя возле входа, наблюдала за ними, и воображение каждую секунду норовило подбросить ей иллюзию движения, имитацию жизни, но, стоило взглянуть на обман, как он тут же растворялся и превращался в обыкновенное ничто. Опухоли не двигались, не дышали, не смахивали на живых существ. Но и на странные растения, грибы или постройки, сделанные руками кого-то мыслящего, тоже.

Нина, в общем-то, поняла, с чем столкнулась, посему посмотрела на замершего Данте, выжидая, когда он определится с дорогой. Данте молчал, нюхая и выслушивая. Воображение всё подкидывало картины одну хуже другой, но реальность была тиха, как и прежде. Нина пристально вгляделась в ближайшую к ней кладку яиц, заметив какое-то движение. «Показалось опять, должно быть, — подумала она. — Или…»

Мысль оборвалась, растаяв в вязкой пустоте. Одно из яиц мелко дёргалось, раскачивалось из стороны в сторону всё сильнее и резче, и не заметить подобное было невозможно. Нина тихо вздохнула, сжала зубы. Даже если вылупившийся детёныш будет неопасен, инстинкт кричал ей, приказывая бежать, тело напрягалось, готовясь к нападению, кровь кипела в жилах. Данте молчал, словно издеваясь, и Нина не выдержала:

— Долго будешь думать?

— Их запах перебивает меня. Слишком резкая вонь.

Вонь была такая же, как в тоннеле, но Данте, возможно, имел в виду другую, ту, что Нина никогда не смогла бы почувствовать.

Она наблюдала за одним из яиц, напрягшись всем телом, забыв даже о том, что осталось там, позади… Данте наконец пошевелился и пошёл вправо. Другого выхода из пещеры Нина не видела — должно быть, он был на другой стороне. Ей думалось, что Данте отправит её прямо к кладкам начавших вылупляться яиц, но он пошёл в обход, прижимаясь к стене пещеры — возле стен, как ни странно, их было меньше всего.

— Полагаю, черви оставили немного места для себя, чтобы ориентироваться в пространстве, — пояснил Данте, и его голос звучал на удивление тихо. — Слепота заставляет их определять своё местоположение осязанием. Их кожа очень чувствительна.

— Почему тогда один из них не почувствовал меня, когда задел?

— Он почувствовал — просто я заставил его решить, что ты была лишь частью стены. Далось это не так просто. Питомцы, особенно подземные, довольно тяжело поддаются внушению.

— Создали то, что сами не в силах контролировать, — выдохнула Нина, слыша, как тихонько трескается с влажным чавканьем первая из многочисленных скорлупок. На вид они не казались твёрдыми — скорее походили на мягкие белёсые ткани, покрытые толстым слоем прозрачной слизи. — Как это на вас похоже…

— Как мы успели убедиться, ваш вид от нашего не отставал.

Нина подумала о сестре. О методах, которыми она пробивала себе путь к Вечности. Не согласиться с Данте здесь было невозможно.

Пещера, казалось, не кончится никогда. Нина не знала, настал ли срок детёнышам червей вылупиться, или они с Данте потревожили их своим присутствием и голосами, но ей, наверное, и не хотелось знать. Вопросы сами собой лезли в голову, нагоняя панику. Сколько взрослых особей? Где они? Почему оставили кладку так беспечно? Быть может, это была ловушка? Кто-то способен использовать собственный выводок в качестве приманки? От питомцев можно было ожидать чего угодно…

Наконец-то пещера кончилась, и её неровный потолок совсем низко навис над головой. Глазам Нины открылись три тоннеля разных размеров и форм. Данте остановился перед ними, размышляя. Нина нервно притопнула ногой — должно быть, его давняя привычка издеваться снова проявила себя.

— Слишком много запахов, — сказал он обыденно. — Перебивают друг друга, заглушают запах времени.

— У времени есть запах?

— Он есть у всего. Как, впрочем, и звук. Но даже видящим богам они недоступны, а уж смертным и подавно.

— Применяй своё божественное обоняние, и мы скорее свалим отсюда, — прошипела она раздраженно.

— Ты стала нервной, — заметил он, и Нине вдруг захотелось его ударить. — Впрочем, будь я на твоём месте, я бы тоже начал сходить с ума.

Сходить с ума?!

Сначала она открыла рот, чтобы сказать что-то грубое и громкое, но спустя секунду осеклась. Оглянулась на темноту за спиной, где один за одним из яиц вылуплялись отвратительные черви и только и ждали первой настоящей трапезы. Данте был прав — Тоннели постепенно взвинчивали её нервы до предела; и вот она стояла здесь, дрожа всем телом от дикого ужаса, и готова была распсиховаться на пустом месте. Ожидание напрягало мышцы, сводило зубы — мысли, перебивая друг друга, галдели на все лады одно и то же: быстрее уйти отсюда! Сбежать, спрятаться, лишь бы не быть здесь!

Может, таково было свойство Тоннелей — выталкивать наружу осознающих себя существ, нечаянно забредших жертв… Нина прижала ладонь ко рту, боясь, что предательские слова громким и неудержимым потоком польются из её рта, нарушат мёртвую тишину, дадут всем тварям подземелий понять, что она, еда, здесь — жаждет, чтобы ею полакомились. Данте прислушивался к чему-то, чего ей не удалось услышать. Нина ждала, кусая кожу на внутренней стороне ладони.

— Кажется, нашёл.

«Кажется?!» Нина оставила истерическую мысль при себе и пошла за ним в левый тоннель. На самом деле, он нравился ей меньше всего, но она не знала, почему. В сравнении с двумя другими он был слишком огромен и пуст — глаз не выхватывал мест, чтобы спрятаться, полые стены так и кричали: не сюда! Но что-то ей подсказывало, что, выбери Данте любой другой тоннель, ощущения были бы абсолютно такими же.

Снова — идти… Здесь стены стали походить на куски дышащей плоти, и из разных углов торчали длинные грязные волосы, распластанные по неровному рыхлому полу. Даже касаясь их обувью, Нина испытывала отвращение и старалась не ступать на них лишний раз. Данте ходил по ним, как ни в чём не бывало, и ей оставалось лишь позавидовать его безразличию. Она оглядывалась, едва слыша какой-либо странный звук — в столь тихом месте даже сердцебиение казалось оглушающим, далёким и чужим. Вздохи отделились от неё, превратились в бесплотных духов, привязанных к шее — они шептали на ухо неразборчивые слова, обретали собственные голоса, сливающиеся в один, до боли знакомый… Она провела рукой по шее, по выступающим под кожей позвонкам. Шепотки стихли, и голос пропал. Данте молчал и словно ничего не слышал; волос на полу с каждым шагом становилось вс; больше. Они росли из стен, из потолка, и свисали грязными свалявшимися колтунами, порой кровавыми — но во всей этой грязи Нине удалось рассмотреть их цвет. Ну конечно, они были светлыми, столь светлыми, что могли показаться седыми. Когда-то, когда они были много чище, солнечный свет падал на них и превращал в чистое золото: прядки и волоски стеклянно блестели, и прикасаться, а то и смотреть на них, было опасно… Нина всегда задерживала дыхание, наблюдая за тем, как бесстрашные солнечные лучи путешествуют между ними и превращают их в такое…

Но от чистоты и блеска теперь не осталось следа. Сальные патлы, к которым противно прикасаться — вот какие они были теперь. Жирные, вымаранные в чём-то чёрном и вязком, перемешанным с кровью. От одного их вида к горлу подкатывала тошнота. Стены поросли ими, покрылись, как густой паутиной, тысячей паутин — свисающие с потолка пряди мешали обзору, касались головы и плеч. Нина в отвращении отпрянула, стряхивая с волос попавшую на них чёрную мерзость. Свет фонаря не сжигал их, не заставлял скрыться. Они теперь были везде, ими зарос весь тоннель сверху донизу… Нина остановилась и поняла — дальше ей не пройти.

Ещё и Данте куда-то исчез… Она не видела, вошёл ли он в возникшие волосяные дебри, либо же задержался позади. Тоннель ещё сильнее стал похож на кишку, только теперь густо поросшую волосами. Дальше мимо них нельзя было протиснуться — они заняли собой всё пространство, и даже крошечной щели не оставили, чтобы проползти. Нину едва не вырвало при мысли, что ей придётся пробираться сквозь… это.

Она постояла немного, чувствуя себя дурой — Данте не появлялся. Она не чувствовала ни его присутствия, ни лёгкой поступи шагов. Она водила взглядом по темноте, пытаясь вырвать из неё бездны-глаза… Но тщетно. Осознание подкралось к ней незаметно, но больно ударило: он бросил её. Он исчез.

Нина посмотрела на заросли. Она не слышала течения времени, не чувствовала его. Меньше всего сейчас ей хотелось к нему идти. Но она знала, что часы — там, за этой грязной стеной. Можно попробовать пойти назад и сунуться в другой тоннель… Что ж, возможно, ей повезёт, и подземелье простит эту ошибку. Но Город, как правило, ошибок не прощает. Нина не питала иллюзий по этому поводу.

Странная нерешительность накрыла её. Вздохи-призраки невнятно бормотали, перебивали друг друга, говоря единым голосом. Может, призрак был один. Или два — или бесчисленное множество потерянных душ.

Сзади, в темноте, что-то шевелилось. Ноги утопали в волосах по щиколотку, запутывались, тянулись вниз. Оставаться здесь нельзя. Нина посмотрела на заросли и коснулась их дрожащей рукой.



***





Волосы были мокрые и пахли грязью и… чем-то ещё. Едва ли подобный запах можно описать словами — целый букет, смешение разной вони, какую только можно вообразить. Касаясь волос, Нина ощущала, как бегут противные мурашки-тараканы по позвоночнику. Внутренняя брезгливость подталкивала отдёрнуть руку, пойти назад, вырваться из клубка влажных толстых нитей, но она раз за разом твердила себе идти вперёд. Не отступать, пусть для этого и придётся глубже и глубже погружаться в мерзостный клубок, запутываться в нём, как в паутине.

Неясно было, откуда росла каждая из длинных прядей — они просто загораживали собой путь, путались, связывали руки и ноги, а позади нечто, что преследовало Нину, стенало, не желая или не имея возможности протиснуться в пакостные джунгли. Свет фонаря не действовал на волосы, даже не заставлял дёргаться. Кое-где были свободные от зарослей места, но в остальном не было видно ничего, кроме волос, на расстоянии вытянутой руки. Если тоннель впереди разделялся ещё на два или три, как выход из пещеры…

Данте не появился. Нина ещё не знала, удивляться ли этому, позволять ли всепоглощающей панике и ужасу окутывать разум; ей приходила в голову мысль, что мерзкая паутина, в которую она добровольно залезла, вполне могла оказаться ловушкой, и грязь и жир, которые пачкали её кожу, волосы и одежду с рюкзаком, были чем-то вроде желудочного сока подобно тому, какой выделяли живые стены тоннеля… или то, что на них паразитировало. Но кожа не чесалась от грязи, одежда не исходила дымком и не плавилась… Только сейчас до Нины дошло — она давным-давно потеряла клочки, оставшиеся от куртки! Мысленно прошлась по всему пути, что вёл до этого мига, но память не подсказала, где именно она бросила куртку, бросила ли, либо же не заметила, как та окончательно растворилась под воздействием страшной кислоты. Если Данте говорил правду — а в этом вопросе Нина доверяла ему полностью, — то, вероятно, каждая тварь, которая живёт в этих тоннелях, уже вполне догадывалась, что здесь есть живое существо.

Еда. Живая лакомая пища.

Она вспомнила взвинченное состояние, нервные мысли, метание перепуганного духа. Скорее всего она выронила куртку в один из моментов, когда пружины мыслей скрутились и сжались в напряжении столь сильном, что для предупреждений и разумных решений не осталось места. Нина представила, как на запах валяющейся где-то в тоннеле куртки собираются немыслимые чудовища. Принюхиваются, прислушиваются.

Данте исчез — он теперь не мог или не хотел её защищать. Неизвестно ещё, плотоядны ли волосы, в которых она бессильно дёргалась, стараясь не запутаться окончательно. Скоро каждое живое существо сбежится к куртке, сохранит память о её запахе; а потом запах этот окружит их обволакивающим туманом, сладкий, тёплый, должно быть, очень привлекательный, и они станут искать. В том, что найдут, сомнений у неё не было.

То, что силилось её догнать, видимо, коснулось волос — Нина ощутила вибрацию, волнами пришедшую к ней. Оно завыло, заплакало жалобно, совсем как капризный ребёнок. Его плач и был похож на детский. Нина ещё не отошла далеко — сквозь грязные дебри трудно было протиснуться.

Она зашагала вперёд.

Каждый шаг давался с трудом. Отвращение и брезгливость, довлеющие сначала, немного отступили, и грязь уже не казалась столь мерзкой, но запах… Она не дышала через рот, боясь проглотить аромат, оставить в своём теле. Краткие вдохи-выдохи, стенание позади, чавкающее прикосновение к ненавистным волосам… И вонь становилась сильнее. Волосы разносили вибрацию от каждого её движения, оглашали паукам, что могли сплести эту паутину, новость о том, что жалкая мошка свободно разгуливает по их владениям. Пауки не появлялись, но наблюдали. Нина бы ошиблась, подумав, что находится в зарослях одна.

С того мига, как она ступила в густую черноту тоннеля, она ни разу не была одна.

Не светились в темноте чьи-то многочисленные глаза, не доносилось угрожающего шипения, не шарахались от света неясные тени, но Нина знала — здесь что-то есть, и это что-то пристально смотрит за ней.

Наблюдает, принюхивается.

А может, метит своим запахом — грязью с волос, кровью, жирным салом и кто знает ещё какой мерзостью, что оно способно выработать своими железами.



— Красивые, — неслышным шепотком выдохнула Нина, надеясь, что сестра не услышит.

Она услышала. Резко повернула голову, и расчёска, застряв в толстой пряди, выпала из рук Нины, повисла на волосах. Но даже так она стал случайным украшением. Нина засмотрелась, пропустив привычный полный презрения взгляд.

Лицо сестры исказилось в добродушной улыбке.

— Правда? — она погладила волосы, такие мягкие, любовным движением. Нина смотрела на неё зачарованно, ощущая себя загнанной жертвой. — Ты правда так думаешь?

Они редко разговаривали. Нина знала — сестра ненавидит её. Даже у неё в безмозглом малолетнем возрасте хватило ума понять. Попытки мамы примирить их не привели к результату. Сестра могла отвесить ей подзатыльник, оплеуху или толкнуть и сбить с ног без всякой веской причины. В школе приходилось терпеть то же самое. Было в этом что-то унизительное, но столь привычное, что Нине не хватало сил сопротивляться.

Она боялась говорить — на каждое слово следовало резкое: «Закрой рот», и даже мамины крики не меняли смысла слов, не стирали их следы из разума. Ничего не помогало. Ни попытки примириться, ни отданные и подаренные просто так игрушки. Приятные слова только раззадоривали её причинять Нине боль. Нина устала от боли.

Но невольное восхищение сестриными волосами так захватило её, что невозможно было сдержать его при себе. Нина мельком глянула на свои — тёмненькие, жиденькие, те, что бережно отращивала, не позволяя даже матери к ним прикасаться.

Она залилась краской и кивнула, потупив взгляд. Ласковая улыбка сестры обманула её, заставила думать, что в этот миг, быть может, всё изменится. Они давно не ссорились, не дрались…

Сестра наклонилась к ней. Нина расчёсывала её и заплетала чудесные волосы в школу, как она требовала. «Хоть на что-то твои руки годятся, чудовище», — говорила она.

Нина моргнула и ойкнула — это сестра взяла её за одну из длинных прядей и с силой дёрнула, выглядя так, словно невинно шалила.

— Завидуй молча, мелкий уродец, — и её улыбка стала похожа на оскал дикого зверя.

Тем вечером Нина тайком взяла ножницы из маминого столика и отрезала волосы до плеч неровно и небрежно, и больше никогда не отращивала их вновь.



Непроходимые джунгли кончились. Нина, едва зацепившись ногой за очередные связанные из волос канаты, едва не упала, но схватилась за попавшуюся под руку прядь. Выпростав себя из отвратительных пут, она наконец сделала полноценный вдох. Здесь, где волосы покрывали лишь стены и пол, не воняло так сильно.

Но постоять спокойно и передохнуть не вышло, ибо впереди, на самой границе света и тьмы, стоял размытый белый силуэт.

Нина пристально вгляделась в него, едва задев взглядом. Он не двигался, но дышал. Она никогда не жаловалась на зрение, но рассмотреть его никак не удавалось — вроде бы в нём угадывались человеческие черты. Знакомые черты… но она выбросила эту мысль из головы, внезапную и робкую, как собственный голос в детстве. Как слабый, жалостливый голос в голове.

«Пойдём, пойдём отсюда».

«Она ненавидит нас».

Как давно он появился, вытесняя её взрослые мысли, споря с ними, умоляя поскорее уйти?

Нина, забыв отряхнуться от прилипшей к одежде и коже грязи, медленным шагом пошла вперёд.

Силуэт болезненно задёргался, стоило свету направиться на него, окружить и накрыть. В глазах у Нины прояснилось, и она застыла, сделав лишь несколько шагов. Как только тьма отступила, отпустила размытую фигуру, та вдруг обрела знакомые очертания, ожила, забилась в болезненной судороге и пробормотала невнятно:

— Выключи… выключи…

Нина не выключила, только опустила фонарь ниже, чтобы он напрямую касался лишь нижней части тела существа, связанного волосами. Существо, настойчиво твердила она себе, глядя на торчащее из стены туловище и голову, с которой плавными светлыми волнами падали на плечи и грудь те волосы, что она расчёсывала и заплетала когда-то в детстве. Мягкие, шелковистые, завлекающие любой свет в свою кристальную ловушку.

Это была сестра.

То, что приняло её облик.

Нина облизнула пересохшие губы. Всё её тело напряглось. Она стояла теперь достаточно близко, чтобы рассмотреть каждую деталь удивительно точно воссозданного облика. Такой ли она её помнила? Теперь казалось, что да. Лик её цветом напоминал луну, гладкая кожа всегда сияла свежестью и здоровьем, но теперь измождённое лицо блестело от пота и грязи, и лишь волосы, пушистые и волнистые, мягко падали, струились по обнажённым плечам и едва скрытой какой-то порванной тряпкой груди. Она была почти обнажена, голое колено виднелось сквозь волосяные путы, что связали её руки и ноги, обвили бёдра и даже покрытую синяками шею. Нина рассматривала её почти без страха, лишь со странным неумолимым возбуждением, словно месть её сейчас была как никогда близка.

Глаза её были закрыты. «Открой, — думала Нина неистово, — открой».

Она открыла. Медленно и вымученно. Глаза её были подёрнуты белёсой плёнкой, и даже в полумраке, что Нина создала для неё, ясно, что они слепы. Плавный изгиб сомкнутых губ превратился в перекошенную линию. Рот приоткрылся, голос, что возник в наступившей тишине, был неуловимо искажён. Нина не помнила, звучал ли он когда-то так на самом деле.

Сестра протянула:

— Нина… ты нашла меня. Наконец-то.

Нина не ответила. Сестра повернула голову с явным трудом и уставилась прямо туда, где она стояла. Видимо, тварь была не так слепа, как хотела показаться.

— Ну, не молчи. Вот она я — ты же меня искала. Подойди, дай мне тебя обнять. Мы славно играли в детстве. Помнишь?

Мутные картины пронеслись перед мысленным взором — нечто до тошноты душное, смрадное и отвратительное, — но Нина отмахнулась от них, закрасила чёрной краской. Ей не хотелось узнавать о себе сверх того, что она уже узнала.

— Тебя нет. Ты не здесь, — хрипло сказала она. — Ты на Грани.

Сестра улыбнулась, обнажив немного кончики заострённых жёлтых зубов. Мелкая ошибка в некогда безупречном облике.

— Я ждала тебя. Я звала тебя. Я по тебе скучала. Вижу, что ты тоже. Мы не виделись целую вечность.

Глупые попытки завлечь… Нечто подобное уже случалось раньше. Не та ли это тварь, что звала её из-под земли на площади, когда Данте в очередной раз оставил её одну? Возможно. Нина покосилась на уходящий вдаль тоннель. Если она пройдёт мимо твари, накинется ли та на неё? Руки ниже локтей увязли в густой волосяной паутине, торчало лишь туловище и голова, но видимость могла быть смертельно обманчива.

Неестественно наклонив голову — лоб и подбородок встали почти горизонтально, — сестра говорила:

— Ты охотнее шла ко мне в детстве. Боялась, но шла и любила меня. Жаль, что сама ты этого совсем не помнишь.

— Вряд ли это была нормальная любовь, — низко проговорила Нина, кривясь в отвращении.

— Кто бы мог любить тебя так, как я? Моё сладкое маленькое чудовище… Ты всё, всё забыла, но я помнила всегда. Чудесное детство, беззаботные времена. Ни один из твоих мужиков не смог заменить меня. Даже тот, от которого ты родила.

Что за мерзость… Тёмные картины проявлялись под слоем чёрной краски, но Нина наложила ещё один, и ещё, и они снова исчезли, до конца не оформившись в воспалённом мозгу. Снова низ живота заныл от боли, но она была не так сильна, чтобы сгибаться пополам и кричать. Нина сделала шаг к противоположной от сестры стене.

— Ты меня нашла. Иди же сюда, сестрёнка, — Нина не ответила, и тут сестра сорвалась на повелительный крик: — Иди же сюда, маленькая сучка!

Нина было бросилась бежать, но чьи-то длиннопалые белые руки схватили её за плечи, обняли, прижали к себе. С замершим сердцем она ощущала, как знакомые губы касаются уха, как влажный язык проникает в ушную раковину. Она застыла, словно в шею ей вкололи парализующий яд; ноги бессильно задрожали. Неестественно длинные и тонкие ладони с нечеловеческими пальцами накрыли её груди и начали их массировать.

В ухо зашептали:

— Мерзость, ты не заслуживала ничего, кроме всего, что получила. Кусок мяса, родившийся от такого же куска мяса, только и способный, что жрать, срать и трахаться. Бездушная, безыдейная… Тебе всегда было на всё плевать.

Что-то влажное и горячее, скользнув, обвило её ногу, направилось вверх по напряжённому бедру. Нина таращилась на то, как тварь, прикованная к стене, освобождается от волосяных пут. Та, что держала Нину, прижимая к себе, начала пощипывать её соски сквозь плотные слои одежды.

— Я всегда думала, что такие люди, как ты, Нина, подобны вещам. Ничего не желать и плыть по течению, разве это удел настоящего человека? Если ты не приносишь пользы, ты не имеешь права на жизнь.

— Много же пользы ты принесла, наслав на нас Проклятие, сука, — прошипела Нина и дёрнулась вперёд, но цепкие руки удержали её. Нечто, ползущее по её ноге, попыталось стянуть с неё штаны. Нет. Нет!

— Я хотела познать мир, сделать хоть что-то великое. Тебя я не использовала только потому, что любила… Да, я тебя любила, и ты это знаешь. Я любила тебя сильнее всех. Сильнее матери. Сильнее девочки. Сильнее…

Нина вспомнила про фонарь и направила луч сначала на тварь, что почти вырвалась из пут, потом на ту, что держала её сзади. Крики и вопли разорвали тишину тоннеля, и Нина, не теряя времени, пустилась прочь. Скользкое нечто, прилипшее к её ноге, упало и было растоптано — краем глаза Нина усмотрела его очертания: оно было похоже на слизня. Крики тварей, бешеные и яростные, ещё звучали в её ушах, омерзительные касания не смывались с испачканной кожи… Да, вот какая она была — испачканная. Грязная. Всю жизнь, с самого детства, она была грязной мерзкой девчонкой, мясом, которым пользовались все, кто того желал… Мясом без чувств, собственного мнения, без смысла к существованию.

Обе твари пронзительно кричали ей вслед:

— Я тебя любила, Нина! Ха-ха-ха-ха-ха, да кто же тебя, отродье, мог любить, кроме меня?! Вернись, милая, вернись! Хорошенькая девочка, ты же будешь слушаться сестрёнку?

И без пауз, без перерывов, резче и громче, утробным полузвериным рыком:

— МЯСО, ТЫ — ЖАЛКОЕ МЯСО. ШЛЮХА БЕЗ СОБСТВЕННОЙ ВОЛИ, ТЫ НЕ ЧЕЛОВЕК, ДАЖЕ НЕ ЖИВОТНОЕ. ПРАВИЛЬНО ЭТОТ УРОД СДЕЛАЛ, ЧТО ТРАХНУЛ ТЕБЯ. ЕСЛИ БЫ Я МОГЛА — Я БЫ ОТДАЛА ТЕБЯ ВСЕМ ТВАРЯМ МЕЖДУМИРЬЯ НА РАСТЕРЗАНИЕ, ТЫ ВЕДЬ ЗАСЛУЖИЛА ЭТО, НИНА, ПОВЕРЬ, ТЫ ЗАСЛУЖИЛА ВСЁ ЭТО, АБСОЛЮТНО ВСЁ!

Всё, что с ней произошло… Унижения, боль, кровь, потери и поганую жизнь, а теперь, похоже — ещё более поганое посмертие. Нет, нет… Она бежала, задыхаясь от бегущих по щекам слёз, таких же противных, как она сама. Живот снова распирало от боли, груди налились чем-то тяжёлым и ныли, и липкая горячая мерзость распространилась по всему телу, покрыла её с головы до ног. Она всегда была в этой мерзости, родилась в ней и сдохнет в ней, потому что таков удел её, жалкого, презренного существа, недостойного ничего светлого и хорошего. В пасть ли монстра она прибежит сейчас, в очередную паутину, в тупик, из которого не будет выхода, кроме как в лапы тварей — неважно. Она застряла здесь.

Она заслужила здесь застрять.



***





— Нина.

Она не открыла глаз. Что-то мягкое и прохладное ткнулось в её ключицу, закрытую высоким воротом плотной водолазки. Потом коснулось подбородка, носа и щеки, как ласковая рука, дарующая утешение.

— Нина, открой глаза.

Она лишь спрятала лицо, и волосы упали на него, закрыли от бьющего в глаза света тёмной занавесью. Голос был столь же мягок, как прикосновение, и снова мягкая лапа пощекотала кожу лица.

— Нина, ты пришла. Осталось совсем немного.

Она всё же открыла глаза. Фонарь лежал рядом и светил ей в лицо, а ещё между ней и фонарём сидел Данте, как никогда похожий на сказочное, непостижимое уму существо. Он и был им — непостижимым, сказочным… Шесть ушей и дымчато-серая шерсть, бездны-глаза, прячущие огоньки всех съеденных им звёзд. Две маленькие вселенные, навсегда заключённые в слепой темноте.

Нина не знала, когда отключилась, отключалась ли. Она не помнила, как оказалась здесь и когда упала. Не было ни волос, ни тоннеля — только громадная пещера куда больше той, в которой хранились многочисленные яйца подземных червей. Сталактиты свисали с округлого потолка, с их острых кончиков капала вода. По краям пещеры виднелись и сталагмиты, а неподалёку тёмный выход из пещеры окружали колоннообразные сталагнаты, создающие галерейный коридор, уводящий отсюда прочь. Нина смотрела туда секунды, пытаясь осознать, как оказалась здесь, потом опять посмотрела на Данте. Твёрдые острые камни болезненно впивались в бок.

Она приподнялась, опираясь на руку. Голова раскалывалась от давящей боли, особенно пульсирующие виски не давали покоя, и ей хотелось зажмуриться, лишь бы болезненный свет не резал припухшие глаза.

— Ты бросил меня, — бесцветно сказала она, глядя куда-то мимо, туда, где недалеко от неё пологий склон постепенно уходил… под воду.

Здесь, в пещере, тёмная глубина хранила в себе подземное озеро.

Большое подземное озеро.

— Ты должна была пройти через это одна.

— Ну-ну, — она помассировала виски, убрала спутавшиеся волосы с лица. — Можешь не говорить. Мне всё равно.

Она поднялась. Здесь не было тварей и чудищ, не было тех, кто притворялся её сестрой, не было волос, мясных паразитов, сочащихся кислотой, не было громадных червей. Ничего и никого, кроме воды и неровных сводов потолка столь высокого, что рассмотреть его удавалось лишь хорошенько приглядевшись. Лишь спустя минуты Нина поняла, что сверху доносится дуновение холодного ветра. Там, наверху, узкая расселина открывала смутный вид на бездонное чёрное небо.

Пещеры под Городом… С озёрами. Отсюда был лишь один выход — тот, что окружён каменными естественными колоннами. Как она забрела сюда? Нина совсем ничего не помнила, кроме…

— Полагаю, мы не в Городе, — глухо произнесла она. У неё не было сил удивляться.

— Верно. Маленький слом в пространстве, крохотное искажение. Люди бы назвали это порталом. Короткий путь.

Нина подозрительно посмотрела на гладь озера, чёрную и спокойную. Обманчиво ли?

— Где часы?

— Там. Под водой, на самом дне.

Нина подошла к кромке воды. Ни черта не было видно. Конечно, что можно рассмотреть в такой тьме? Она села на один из крупных камней и уткнулась локтями в колени. Данте смирно сидел на прежнем месте.

— Ты понимаешь, туда придётся нырнуть.

— Хоть помыться, — прошептала она, глядя на застывшую на одежде и коже грязь. Голова неприятно чесалась, руки так и тянулись поскрести зудящий скальп. — Там кто-то есть?

— Только твоё прошлое.

Она вздохнула.

— Не удивлена.

Но столкновения с прошлым уже изрядно ей надоели. Одно за другим, одно за… нет, так больше нельзя. Слишком много вскрылось такого, чего не хотелось ни помнить, ни знать, и всё это осталось с нею, не стёрлось, как то, что она видела в Лунном Камне, оставившее после лишь головную боль. Если бы можно было стереть всё, забыть и оставить лишь причины для ненависти и мести… Нет, и так нельзя. Она жила теперь и дышала лишь местью, и забыть её причины значило обесценить весь пройденный путь. Даже бесполезная тварь имеет право отомстить за причинённую боль. Даже жалкий кусок мяса…

— Ты никогда не была мясом, Нина, — голос Данте был на удивление нежен. Нина не посмотрела на него, не ответила. Сейчас она не чувствовала ничего, кроме всепоглощающей усталости, кроме следа его касания, что ощутила при пробуждении. — Ты — человек. Такой же, как все остальные.

Она хмыкнула почти зло.

— А совсем недавно ты пытался меня в этом переубедить, — он промолчал. — Оставь утешения при себе. Они мне не нужны.

— Ошибаешься. Или лжёшь. Ты нуждаешься в утешении, в том, чтобы кто-то сумел сгладить твою боль.

Что-то в горле и глазах остро защипало, но Нина ясно помнила, как бежала и не различала дороги из-за застилающей глаза пелены. Хватит. Надоело это всё.

— А ты это можешь? — резко спросила она. — Ты — жалкое божество? Ты хоть что-то там, в своей гнилой душонке, чувствуешь? Ты хоть самую каплю понимаешь меня? То, что ты умеешь читать мои чувства, или слышать мои мысли, или что ты там делаешь, ничего не значит. Ты ни капли не способен меня понять.

— Я знаю, что ты обижена, что ты в отчаянии. Что ты боишься и тонешь в горе. Тебе страшно, что всё останется так, как есть, что старый мир, каким бы гнилым он ни был, не вернуть. И ты ненавидишь себя — самой лютой, самой ужасной ненавистью, на которую способен человек. Ты презираешь себя так, как даже сестра твоя не могла презирать. Ты винишь себя за бездействие, за пассивность, за невмешательство и безразличие. Ты винишь себя даже за то, что с тобой делали против твоей воли с самого детства. За тех людей, которых не спасла, за разумы, утонувшие в пучине всего этого безумия. Ты винишь себя за Проклятие, потому что отчасти виновна в нём. Но лишь отчасти, — он ненадолго затих. Нина безучастно смотрела в глубины озера. — Проклятие наслали мы, боги. Твоя сестра лишь дала этому толчок, а ты просто не понимала, к чему может привести твоё бездействие. Ты не знала последствий, не могла знать. Каждый в Междумирье думал, что мы давно закрылись от людей.

— Так и было, — хрипло произнесла она.

— Мы немного наблюдали за вами, даже если не выходили на контакт. Проникновение в Вечность, даже тот факт, что жалкая смертная букашка оказалась способна узреть то, что мы видели, и не сойти с ума… Потерявший рассудок ребёнок — не причина, мы даже не знали о нём. Девочка видела только часть Вечности, а твоя сестра открыла к ней дорогу, затронула наши сознания, заговорила с нами. Мы не могли этого простить. Ни ей, ни человечеству, вознамерившемуся узнать о нас всё.

Нина промолчала. Открытие сестры знатно пошатнуло научный мир, а маги только и могли биться головами о стены, подыхая от зависти. Первые дни открытия — трепетная радость и бесконечное удивление от осознания, что придётся переосмыслить картину мира, устоявшуюся и надёжную… Подтверждение священных догм, догадок о том, что Грань и Вечность существуют, что боги ещё живы и всё же могут контактировать с людьми… Всё это свалилось на головы людей внезапно, без предупреждения, и целый мир замер, затаив дыхание ожидая последствий.

Они наступили. Скоро и болезненно.

От старого мира не осталось ни единого следа, ни пепла, ни мокрого места, ни сияния звёзд на небе, ни даже солнечного света. Нина скучала по нему, пожалуй, сильнее всего, что потеряла. Сильнее — лишь по лицу ребёнка, что помнила теперь размыто и смутно, не могла даже вычленить из памяти фрагменты его образа и соединить. Ни имени, ни лица, ни голоса. Лишь воспоминания о нескольких счастливых мгновениях, а потом — о потере, в которой виновна сама. И всему виной — её бездействие, в котором её упрекала сестра. Полное отсутствие характера и собственной воли.

— Ничто уже не изменится, — прошептала Нина, словно осознание неизбежного забвения только дошло до неё, спустя столько прожитых жизней. — Всё сгинет, сгниёт, и ничего не останется. Как у вас, в Вечности. Вы снова останетесь сами с собой. Навсегда. Вы никогда не выберетесь отсюда.

Данте отошёл к воде и сел. Хвост его беспокойно змеился, извивался, как живое существо.

— Мы всегда это знали. Потому и сошли с ума.

Нина вздохнула и поднялась. Нужно достать чёртовы часы и скорее уйти отсюда. Неважно как. Снова встретиться с сестрой под водой? Пожалуйста. Она сбросила рюкзак, положила на него фонарь. От воды веяло холодом. Она стянула ботинки и носки, сняла мешковатую кофту через голову и штаны. Холодный воздух пещеры неприятно коснулся оголённой кожи ног, и по телу побежали мурашки. Нина нехотя стянула и водолазку, оставшись только в нижнем белье. В мокрой одежде особо не согреешься… Она сняла и бельё, не желая, чтобы оно пропитывалось озёрной водой и потом мочило штаны и водолазку, надетые сверху. Она не помнила, когда полностью обнажалась в последний раз.

Взяла фонарь и пальцами ноги коснулась поверхности воды. Данте молча наблюдал своим божественным взором. Нина задрожала в ознобе, пытаясь привыкнуть к ледяной воде. Ступая по острым камням, зашла по колени, потом ещё глубже — вода поднялась до самого пупка. Кожа её сплошь покрылась пупырышками. Фонарь был водонепроницаемым — по крайней мере с такой характеристикой он продавался у торговца, когда Нина его покупала… Она попробовала опустить его в воду — работал. Поистине чудесная вещь.

Дрожа, она погружалась всё глубже, но не решалась нырять с головой — вот и дно пропало из-под ног, вода холодной тяжёлой тканью накрыла плечи, а Нина держалась на поверхности, не осмеливаясь погрузиться до конца. Она оглянулась на Данте — он смиренно сидел на берегу рядом с её вещами. Почувствовав её взгляд и замешательство, он сказал:

— Я буду ждать тебя здесь.

Нина хмыкнула. Ну конечно.

И она, сделав глубокий вдох, погрузилась под воду.



***





Множество тел. Каменное дно. Озеро оказалось не таким глубоким, каким Нина его воображала, но и не было мелководным. Нина плыла, чувствуя нестерпимый холод всем телом. Лёгкие не горели от нехватки воздуха, хотя она плыла довольно долго. Наверняка Данте снова помогал ей. Нина плыла параллельно неровному каменистому дну, покрытому густым слоем ила, высматривая хоть намёк на желанную находку, а потом увидела вдалеке свечение и направилась прямо к нему.

Тела не привлекали её внимания — принадлежали они не только людям, но и многим другим существам, но Нине было всё равно. Уставшие мышцы неохотно напрягались и работали, когда она разгребала густую воду и плыла к свечению, не отрывая от него взгляда, почти не моргая, хотя очень хотелось. Ноги цеплялись за что-то скользкое, но ей удавалось отд;ргивать их и уплывать, чтобы ничто её не схватило. Прошлое не воскресало перед ней, открывая новые ужасные подробности, не происходило ничего. Нина приблизилась к источнику света и заметила наконец песочные часы, лежавшие меж двумя крупными валунами в небольшой впадине. Протяни руку и возьми.

Так сильно походило на ловушку.

Нина остановилась, выглядывая угол, под которым можно было просунуть руку, не поранившись о камни. Острые, словно бритвенные лезвия, они отражали сияние, исходившее от часов — мягкое, но не блеклое, не слишком яркое, чтобы увидеть его с поверхности. Если действовать аккуратно и неспешно, можно справиться без лишних ран и сэкономить время. Толща воды давила сверху, безграничная темень создавала иллюзию бесконечности озера. Глубочайшая в мире подводная впадина, а сверху — километры и километры океана, разлившегося из крохотного озера.

В ушах звучал низкий раскатистый гул — Нина не могла до конца понять, шумела ли это попавшая в уши вода, либо же дело было в чём-то другом… Она приблизилась к расселине, коснулась скользких холодных камней. Их многочисленные грани были так же остры, как блестящие лезвия-края. Нина, помедлив немного, осторожно опустила туда руку.

Когда пальцы коснулись гладкого стекла, она вздрогнула — по телу и мозгу будто прошёл разряд. Странное секундное ощущение, тут же канувшее в пучины памяти и забытое. Она замерла, глядя внутрь часов, туда, где из одной половины в другую медленно-медленно перетекал песок — но то был не песок вовсе. То были тёмно-синие клубящиеся облака, столь тёмные, что Нине показалось сначала, будто она увидела дым. Серые, сизые, синие, переливающиеся редкой чернотой, они светились, будто таили в своих загадочных глубинах само солнце. Нина замерла и жадно всмотрелась в них, в свечение, что обещало появление светила — скоро, прямо сейчас… Но светило не появлялось, ожидание растягивалось, но ждать, когда солнце выйдет из-за облаков Нина была готова вечно.

«Часы столь же опасны, как камень», — промелькнул голос Данте на задворках сознания, и она растерянно моргнула.

Только сейчас она поняла — ей больше не хватает воздуха.

Она с силой выдернула руку, не поранившись, верно, лишь благодаря прихоти судьбы, и оттолкнулась ногами от скользкого дна, энергично двигая конечностями, вытаскивая себя наверх.

Очарование неведомым зрелищем как рукой сняло. Нина отчаянно гребла, оставляя позади то, за чем так усердно гналась, то, что представляло собой смертельную опасность… И наконец её руки нашли воздух, а затем она вынырнула и открыла рот так широко, как смогла, лишь бы сделать первый сладостный вдох.

Прокашлялась, огляделась, на миг потерявшись в пространстве. Она отплыла ещё дальше от берега, но увидела, что Данте ещё был там, прилежно стерёг её вещи; хвост его беспокойно дёргался, и Нина поймала себя на мысли, что видела когда-то это нетерпеливое нервное движение.

— Я думала, ты помогаешь мне быть под водой дольше, — прохрипела она и закашлялась, но Данте, несмотря на расстояние, её услышал.

— Вода создала иллюзию. Это не совсем обычное озеро.

Нина дышала неглубоко, стараясь насладиться теми крошечными глотками воздуха, что ей удавалось сделать.

— Часы, видимо, не хотят, чтобы их брали, — с трудом проговорила она.

— Дело не совсем в этом. Магия этих часов и камня слишком сильна и воздействует на каждое живое существо… смертное, само собой. Это не прихоть артефактов. Создавая их, мы не думали о том, что когда-то ими будут пользоваться люди.

Нина вспомнила чудесные облака, вот-вот готовые открыть завесу и показать наконец давно исчезнувшее солнце. Мысли были слишком сладки — сию же секунду её охватило сильнейшее желание опуститься под воду, посмотреть ещё.

— Берегись, — предостерёг Данте. — Внутри них — такая же ловушка, какая была в камне.

— Ещё одна маленькая вселенная?

— Не совсем. Лишь время в самых разных его проявлениях. Смешение прошлого, будущего и бесконечного настоящего. Всё, что было и будет, спрятано в них. И в то же время они — дополнение к пространству, заключённому в камне. Вселенная не может существовать без времени.

— Но Междумирье существует, — протянула Нина задумчиво. — И Грань с Вечностью тоже.

— Вы не существуете без времени — оно здесь попросту исказилось. Грань и Вечность живут вне времени. Это немного другая материя.

Нина шмыгнула носом и только сейчас поняла, что снова дрожит. Вода озера казалась теперь едва тёплой, а вот кожа её побелела до голубоватого оттенка, и каждая косточка, каждый нерв, казалось, сотрясались от нестерпимого холода.

— Ладно, — шепнула она себе, — нужно просто быть аккуратнее.

И она снова погрузилась под воду.

«Просто»… если бы существовало это чёртово «просто»! Если бы весь этот мир не игрался бы с её разумом, не напоминал, не показывал то, что забыто или то, чего не хочется видеть… Этот путь был бы много, много проще. Раньше она не думала о том, сколько времени прошло с начала её поисков, с того дня, когда сестра исчезла, обещав вернуть всё как было… Дни или годы, сотни или тысячи лет. Столь долгий промежуток, что все воспоминания о старом мире стёрлись, лишь иногда всплывая. И единственное греющее среди них — ловушка. Мысли о недосягаемом солнечном свете.

Она плыла, стараясь не думать о воздухе. Желательно — вообще ни о чём. Идти бесцельно, сосредоточившись лишь на пути, куда проще, чем представлять себе цель. Порой Нина пользовалась этим отрешением, чтобы ожидание и бесконечная дорога в никуда не казались такими тягостными, подчас невыносимыми. Она не хотела забывать о мести — месть делала её человеком, делала её не просто куском мяса, но мыслящим, стремящимся к чему-то существом. Но иногда о мести было удобно не думать.

Вот и сейчас она медленно опускалась на дно и пыталась забыть ненадолго, зачем это делала. Просто достать, просто всплыть, просто спрятать и уйти. Продолжить бесцельный путь. Он никогда не кончится, он так и будет шириться, удлинняться, уходить в неведомую даль… Хуже всего знать, что там, в бесконечной дали, всё же есть конец.

Она подумала о Данте — о его пути, что длится и длится, не оканчиваясь. Междумирье не живёт столько, сколько он и ему подобные. Древние, сошедшие с ума старики. В бесконечности и бесцельности они видят страдание — а сестра Нины считала это благодатной почвой к вечному познанию и исследованию. До поры Нине было плевать на это, но теперь, когда её собственное существование обрело какой-никакой смысл, пусть и крошечный, она вдруг задумалась.

Было ли так плохо быть богом?

Было ли так страшно жить вечно?

Она не хотела бы поставить себя на место Данте или его собратьев, но и умирать ей было страшно — так инстинктивно и человечески. Сколько раз она оказывалась на грани смерти, сколько раз ей суждено было упасть в Море-Небо и утонуть в его неизведанных глубинах, но раз за разом она избегала падения и возвращалась в реальность, что была стократ хуже смерти. Или всё же странный вечный сон был лучшим выходом?..

Или нет?

Может, Данте был прав, когда говорил, что сон, мысли о котором были слишком соблазнительны и сладки, всего лишь иллюзия и обман, враньё о том, что по пробуждении всё будет хорошо. Не будет. Люди эти проснутся, когда конец и забвение будут совсем близки; а даже если нет… разницы никакой. Мир не изменится больше. Вечность останется Вечностью, Проклятие никогда не снимется. Сестра обещала всё исправить, но что она могла сделать, даже если бы вновь достучалась до безумных богов? Она уже прогневала их.

Глупо было надеяться на спасение. Даже питомцы Города сгинут когда-нибудь. Даже безмозглым кровожадным тварям не суждено продолжить жалкую жизнь. Даже если бы боги вернули всё, как было, рано или поздно Междумирье пришло бы к этому. К пустоте и медленному увяданию.

Думая и плывя — в этот раз, кажется, много дольше, чем в первый, — Нина обнаружила, что свечение, исходящее от часов, несколько изменилось. Она замерла на мгновение, осматриваясь. Не было видно ничего — плотная стена воды прятала от взгляда всё, что могло помешать добраться до них, всё, что могло изменить их. Если только причиной изменения не стала она сама.

Она осторожно подобралась к крошечной впадине — там, на своём месте, спрятанный между острыми камнями, лежали часы, и песок внутри них клубился и извивался, силясь превратиться во что-то непостижимое уму. То он принимал один вид и форму, то обретал совсем другую структуру, и с одного взгляда нельзя было угадать, что он желал изобразить — нужно было всматриваться. Нина начала, но вовремя вспомнила, что это ловушка. Потому, всеми силами игнорируя желание заглянуть и увидеть, она вновь сунула руку в расселину и дотронулась до часов.



Ей пришлось поднять взгляд. На периферии зрения что-то возникло — что-то белое, овальное, похожее на…

Она едва не вдохнула от удивления, но вовремя закрыла рот и нос. Луч фонаря ушёл в сторону, но то, что она увидела, виднелось в тёмной воде так же ясно, пусть свечение его не трогало.

Белое гладкое личико ребёнка, выглядывающее из темноты — неподвижное и бескровное, замершее в одном-единственном выражении. Сомкнутые веки, плотно сжатые губы. Лишь овал лица, похожий на маску, и всё же детали смазывались, разглядеть их не получалось. Нина смотрела, силясь понять, вспомнить, узнать…

Оно не открыло глаз, не разомкнуло губ, не шевельнуло ли единой чертой, это странное лицо. Кукольное и живое, искусственное, но силящееся быть настоящим. Знакомое, но чужое. Оно не походило на облик сестры, какой она была в детстве. Больше оно похоже было на её собственное.

Нина было оттолкнулась от дна, чтобы вновь уплыть наверх, но оказалось вдруг, что вода вокруг рассеялась, испарилась и превратилась в воздух — не совсем прозрачный, но тёплый и чистый, очень влажный, душный и густой. Вдох получился непроизвольно, но удался. Странно было им дышать — он тяжко оседал в лёгких, наполнял их медленно и был землисто холодный, подвальный.

Нина могла плавать в нём, не летать. Его волны окатывали обнажённую кожу, посиневшую от холода.

Она посмотрела на часы и на висящую выше уровня её глаз маску. Та не изменилась, не издала голоса. Даже не наблюдала, просто была здесь. Молочная белизна её кожи, безукоризненная чистота были слишком неестественны. Если это должно было стать приманкой, однако не стало. Хищник облажался.

Но, должно быть, дело было в другом.



***





Слова не помогают. Лёгкие пощёчины — тоже. До неё не достучаться. Она далеко.

Она смотрит в небеса и безумно улыбается. Из красных, широко раскрытых глаз, текут слёзы. Воспалённые белки высохли, и только слёзы могут их как-то увлажнить… Она движется, когда её трогаешь, но не ест, не пьёт.

Вокруг — безумие. Мир совсем сошёл с ума. Врачи не помогают, маги — тоже.

Что делать?

Я пытаюсь до неё докричаться, тормошу, трясу. Без толку. Что она видит? Мне неведомо. Я не хочу знать, я просто хочу оградить её от этого. От всей этой мерзости, страшной пустоты.

Её тело не реагирует ни на что. Широкая улыбка хочет раскроить лицо пополам. Морщины в уголках губ стали слишком глубоки, похожи на шрамы. Лицо ребёнка превратилось в маску безумной глубокой старости. Лоб морщинах — из-за высоко поднятых изломанных бровей. Некогда милый гладкий лобик…

— Солнышко, — шепчу тихо в пахнущие грязью волосы, — солнышко, прости…



Солнышко…

Солнце, от которого совсем ничего не осталось. Не то, что на небе - то, что на земле.

Нина смотрела, как маска начинает улыбаться — шире, шире, и сломанные края раны-улыбки раскрываются, обнажая зубы. Не открывая глаз, она скалилась, угрожая, издеваясь насмешливо — и знакомо. В ней была часть сестриной улыбки, часть сумасшествия, что поглотило дитя, когда оно заглянуло в Вечность одним глазком… Нина опустила взгляд на часы всего на мгновение, а когда подняла — маски уже не было.

Дно исчезло. Она парила в нескончаемой пустоте, тёмной, вязкой и холодной, и непонятно было, есть ли здесь верх и низ, стороны и стены. Тьма, подобная той, что теперь накрыла небеса. Лишь неясное свечение снизу подсказывало, что Нина ещё оставалась в озере, просто разум её унёсся далеко.

Странно, но ужас, что она испытывала в тоннелях, куда-то исчез — вместо него накрыла её бесконечная усталость, уже знакомая, и некоторое подобие спокойствия. Безмятежного состояния перед глубоким сном. Вот-вот закроются глаза, и всё вокруг померкнет и исчезнет, и на смену мрачным картинам реальности придут успокаивающие фантастические сны… Должно быть, вот он — идеальный конец пути. Она нашла покой, могла теперь затеряться в пустоте и никогда больше не просыпаться. Не смерть, но и не полное агонии бессмысленного выживания существование. Середина, точка идеального баланса. Не этого ли Нина так долго искала и ждала? Не к тому ли вёл весь её жизненный путь?

Данте пусть думает что хочет. Пусть говорит, что вечный сон — мнимое успокоение; для Нины он был истинным спасением. Сделки, желания и стремления оказались теперь неважны. Месть… да кому принесёт покой эта месть? Что будет после неё, даже если она когда-то наступит? А если и настанет час столкнуться с сестрой, сможет ли она даже попытаться её победить? Нина всё равно не могла ей противостоять — не хватало духа; она всегда была слишком слаба в сравнении с ней. Так нужно ли пытаться, коли велика возможность провалиться в самом конце?

А здесь, в безвременье… так пусто. Так спокойно. Ничего нет, никого нет. То, верно, ужасающая маска, раскрыв рот, поглотила её, и Нина оказалась самом чреве Великой Пустоты, по силе своей сравнимой разве что с Вечностью, с разницей лишь, что она не сделает её безумной. Здесь просто ничего не будет. Никогда. Нужно только дождаться, когда силы оставят её, закрыть глаза и уснуть.

Но…



***





Её смех. Её волосы. Её слова и поступки, запах и голос. Её гениальность и сумасшествие. Всё в ней, даже хорошее, что когда-то Нина любила, было ей до тошноты ненавистно. Её тяга познать мир, её пренебрежение и притворство, властность и собственничество. Всё, чем она привязывала и отталкивала — неужели её нужно и можно вот так отпустить?

Простить и забыть о мести?

Упокоиться, зная, что цель осталась брошенной, задвинутой и забытой?



Нина, едва задремав, заставила себя проснуться — так неохотно… Всё вокруг странно двигалось, течение времени несло её в своём бурном потоке из прошлого в настоящее, закручивалось в бесконечный вихрь, и внутри него Нина наблюдала за всем, что было… что стало… что когда-то будет…

Лишь свечение внизу подсказывало, что унесло её не до конца. Нина силилась разглядеть часы, но их не было видно. Она ещё помнила, зачем явилась, помнила, куда ей нужно было идти. Часы, что показывали ей иллюзорное будущее, рисовали соблазнительные картины вечного сна и покоя, но то был единственный вариант, что они могли предоставить. Ни единого альтернативного пути.

— Погляди, это же так просто — отказаться от цели и отдохнуть немножко…

Слишком просто.

В угасающем мире ничто не даётся просто так.

Нина нашла остатки сил в полностью ослабшем теле и нырнула вниз, игнорируя жалобные, разочарованные стоны пустоты.

Руки её не чувствовали, но сияние подсказывало — часы близко. Стоит взяться за них, и всё рассеется. Успеть бы задержать дыхание. Магия богов слишком сильна для слабого человеческого разума — она может и не пережить эту попытку забрать артефакт себе… Что ж, пусть. Пустота показала ей, что смерть не так страшна; она лишь разновидность вечного сна. Куда хуже было бы умереть использованной, поруганной и разорванной на куски, но здесь не было жутких чудовищ, притворявшихся теми, кто когда-то над нею надругался. Здесь не было никого, только утекающая река памяти, несущая к успокоению. Так что, если ничего не получится…

Нина нашла пальцами гладкое стекло и обхватила его. Часы оказались куда тяжелее, чем ей думалось, но ноша была не такой уж невыносимой. Движущийся поток времени вдруг застыл, и сияние погасло.

Нина только сейчас поняла, что фонаря при ней не было. Обе свободные руки держали часы, прижимали их к застывшей груди. Волосы плавно вились, лезли в глаза. Не было больше шанса сделать вдох — она снова была на дне пещерного озера. Время и пустота отпустили её. Или нет?

Она, осматриваясь в поисках фонаря, ничего не увидела, и решила всё же плыть наверх. Лёгкие просили воздуха, жаждали его, и тело в ответ на мольбы панически дёргалось, торопилось, пускало животный ужас по охладевшим венам. Руки и ноги сводило нестерпимыми судорогами, и хотелось растереть закоченевшие плачущие мышцы, остановиться и подышать… Только подышать!..

ДА! Да! Вот он — сладкий желанный воздух, вот он — первый за долгое время вдох! Нина кашляла, то погружаясь в воду по макушку, то выныривая снова. Тёмные воды озера не хотели её отпускать. Снизу что-то надвигалось — что-то огромное и опасное, дремлющее в самых глубинах. Откуда-то доносился голос Данте — невероятно громкий, ясный и донельзя напряжённый:

— Сюда! Сюда!

Она поплыла туда, откуда он доносился. Ноги не чувствовали дна, и плыть было тяжело. Она устала, она так смертельно устала… Голос Данте и берег не становились ближе — как далеко её унесло? Она не видела почти ничего, только две крохотные светлые точки где-то впереди, и старалась ориентироваться на них. Ни звука не доносилось из-под воды, но Нина чувствовала, как что-то приближается к ней, разрезая воду, беспощадно стремительное, голодное. Кровь кипела в венах, напряжённые до предела мышцы отказывались двигаться, и ей приходилось умолять их работать едва ли не вслух. Ну, ещё немного, ещё немного! Плыть вечно и не доплыть, быть съеденной разъярённым разбуженным монстром — неужели так должен закончиться её путь? Минуты назад это казалось бы неплохим исходом, но сладкий морок, нагнанный артефактом, стремительно рассеивался, и голова как никогда была числа от иллюзий и вымыслов.

— Да, ещё пара метров! Сюда, сюда, Нина! — надрывался Данте, и голос его походил скорее на рычание, нежели на человеческую речь.

Да! Она опустила ногу и нащупала каменистое дно. С трудом встала — вода доходила ей до пояса. Нина, едва переставляя ноги, побрела вперёд, разгребая воду с оглушительным плеском. Дыхание неведомого существа окатило её волной пузырьков…

Она стремглав выбежала на берег и, споткнувшись о камень, упала — и чудовище не преминуло этим воспользоваться. Его холодная твёрдая лапа обхватила её ноги и потащила назад; Нина стонала и материлась, царапаясь голым телом о жёсткие камни. Пытаться лягнуть его — бесполезно, обе лодыжки прочно скованы его многочисленными пальцами, и руки существа, утаскивая её под воду, старались к тому же раздвинуть плотно сведённые ноги…

— Нет! — крикнула она, но мимо пролетело нечто, обрывая все мысли и звуки.

Что-то сверкнуло в паре сантиметров от её лица; раздался душераздирающий вопль, так похожий на крики существ, притворявшихся её сестрой. Цепкие пальцы разомкнулись, и она наугад пнула — пятка попала в стык чего-то твёрдого и водянисто гладкого, и чудище снова завыло десятком голосов — от стонов его задрожала пещера, и ему ответил другой голос, громкий стократно. Нина хотела закрыть уши руками, но только и делала, что ползла прочь от воды, куда с бултыханием погружалось озёрное существо, неистово стонущее. Рычание и голоса стихли, но, кажется, целая жизнь отвелась им на то, чтобы кончить свою оглушительную песнь и замолчать. В темноте Нина нащупала оставленные вещи и рюкзак и остановилась, поняв, что уползла от кромки воды достаточно далеко.

— Тварь! — заголосил знакомый голос. — Только и можешь, что ползти и пресмыкаться, беззащитная жалкая букашка!

— Заткнись, — прохрипела Нина и закашлялась.

Она ещё обнимала часы, стараясь вплавить их в свои рёбра и грудь. Глаза её смотрели вверх, но не видели ничего. Кромешная темень, ни огонька, ни намёка на свет. Нельзя так долго оставаться в темноте. Отсутствие света скоро привлечёт тварей.

И тут она усмотрела краем глаза крошечные огоньки, спрятанные в глазах Данте. Сияние десятков тысяч умерших звёзд. Он подошёл и сел рядом, но видны были лишь его глаза, бездонные, бесконечные.

— Никогда не видел ничего подобного, — сказал он, но должного удивления в его тоне не было… почти. Только самые незаметные нотки выдавали, как он поражён. — Человек, что смог противостоять артефакту по своей воле. Это немыслимо.

Нина нахмурилась.

— Мне казалось, это ты воздействовал на меня, — пробормотала она. Его восторг ей отнюдь не льстил. Когда Данте начинал восхищаться ею, волосы на всём её теле вставали дыбом от… страха ли, напряжения, предчувствия подвоха? Она и сама не знала, но в такие моменты почти боялась его. Вот и сейчас как никогда сильно в ней возросло желание отползти как можно дальше — не говорить с ним, не касаться его. Не видеть его ужасающих слепых глаз.

— Всё, что я сделал — это ранил чудовище. С воздействием артефакта ты справилась сама.

Нина прикрыла глаза. Особой разницы не было, держать ли их открытыми, либо же нет — тьма царила беспросветная.

— Да-да, — пробормотала она еле слышно. — Какая же я молодец…

А ещё она потеряла фонарь — и потеря была неописуемо ужасной. Самый верный её спутник и спаситель сгинул в чёрных глубинах озера, потерялся навсегда и погас. У неё в рюкзаке были спички, пара зажигалок и свечи, даже сигнальные огни, но второго такого фонаря не было. Крайне хреновый исход. Но могло быть хуже.

— Нам пора выбираться отсюда, — сказала она, начав подниматься.

— Сюда больше никто не явится, — глухо ответил Данте. — Отдохни немного.

И правда — отдохнуть бы... Нина промолчала. Ощупью нашла в рюкзаке тряпку и замотала в неё часы, потом зажгла свечку и поставила её на плоский камень — крошечное пламя колебалось, норовя погаснуть, но светило довольно хорошо. Нина, дрожа от холода, наспех вытерлась и оделась в чистую одежду, запасённую на всякий случай. Новая водолазка была чуть тоньше испачканной, а сверху даже нечего было надеть… Нина решила побороть отвращение и надела сверху заляпанную мешковатую кофту с капюшоном. Остальное она решила сжечь.

Греясь в свете разведённого костра, Нина посматривала на спокойную гладь воды на расстоянии десятка метров, и старалась не думать ни о чём. Она мельком глядела на Данте, что примостился на одном из плоских камней, поджав лапы, и его расслабленная поза создавала впечатление, будто он вот-вот уснёт, но глаза его были открыты. И не мигали.

Интересно, слепец может уснуть с открытыми глазами?

Нина провела рукой по мокрым, спутанным волосам — с их кончиков ещё текли мелкие ручейки, но она ограничилась лишь тем, что выжала их раз-другой. Часы она положила в коробку из-под фонаря и спрятала в рюкзак. Говорить не хотелось, думать — тем более. Но мысли о предстоящем остатке пути невольно всплывали в уставшем истощённом мозгу.

Она немного поела, впервые за невесть сколько времени. Данте, учуяв запах еды, попросил угостить и его. Нина достала одну из крошечных светящихся сфер и положила перед ним. Наблюдать за тем, как он поедает звезду, ей ещё не доводилось — и Данте не стал скрываться. Он открыл пасть, показывая все острые мелкие зубы, и высунул щетинистый язык. Нина видела каждую зазубрину на его поверхности, каждую мелкую деталь. Он был длиннее нормального кошачьего языка… если она ещё что-то помнила о кошках. В Городе их теперь почти не водилось, как и других нормальных животных.

Сфера потеряла грани и очертания, расплылась, рассеялась и воспарила над камнем. Ей бы взлететь, устремиться ввысь, разгореться на небе оранжевым светом и утопить в нём всё живое, что ещё осталось в Междумирье… Но Данте не дал свету сбежать. Он раскрыл пасть ещё шире, и золотистое сияние скользнуло в широкий зёв, залилось в готовую поглотить его глотку. Ненасытная утроба спрятала сияние в себе, и рот закрылся. Данте облизнулся, а Нине едва удалось проглотить странный ком, вставший поперёк горла. Он был не горький, как перед плачем, но дышать сильно мешал. Она уткнулась носом в свой скудный перекус, и ком провалился вместе с кусочками безвкусной пищи.

Глаза Данте засияли сильнее, и каждый огонёк в глубине бездонных очей беспомощно и беззвучно закричал. Нина смотрела на них с возрастающим стылым ужасом, холодящим вены сильнее озёрной воды. Мгновения — и всё вернулось на круги своя. Нина перестала дышать, забыла, как жевать пищу и проглотила большой кусок, едва не подавившись.

— Осторожнее, — сказал Данте на её кашель. — Было бы глупо умереть, подавившись, после всего, через что ты прошла.

Издевается, что ли? Ублюдок.

Они посидели ещё немного. Нина перестала смотреть в сторону озера — очевидно, после небольшой стычки с Данте у существа больше не возникло желания появляться на берегу. Одежда яростно горела, не желая тлеть. Дрянь, в которой она испачкалась, шипела, медленно испаряясь.

Забыть. Затолкнуть произошедшее как можно глубже. Нина закрыла глаза, стараясь внушить себе спокойствие, но перед мысленным взором появлялись нечёткие картины, одна за другой. Следы от прикосновений, слова и чувства, и как венец всего — Данте, пожирающий звезду. Недавно она хотела, чтобы он постоянно был с ней — так легко было не чувствовать себя совсем одной здесь, в этом странном, уму непостижимом нигде, — а теперь… Открыв глаза, не увидеть его, ни единого его следа — как было бы радостно. Но, раскрывая тяжёлые веки, Нина неизменно глядела на него, спокойно сидящего по ту сторону костра. Пламя отражалось в его глазах, но как-то странно, искажённо — оно терялось и уходило в глубь. Он поглощал свет, подобно чёрной дыре. Он мог впитать в себя и поглотить что угодно.

Нина начала собираться. Если Данте и чувствовал её напряжение и отвращение — а он чувствовал, — то просто не подавал вида. Его странное холодное молчание напрягало её нервы до предела, натягивало их и играло на тонких, норовящих порваться струнках. Странный спектр чувств он вызывал в ней — Нина порой и сама не могла понять, почему. В один миг она ненавидела его, в другой нуждалась в нём, в третий хотела избавиться от его постоянного присутствия, видимого или невидимого. Боялась и не доверяла, но безоглядно прислушивалась к его советам, не думая о последствиях, даже помня, что раньше он любил заводить её в смертельные ловушки… Он играл с ней, как с мышью. Другого объяснения не было.

Другой вопрос — зачем ему это?

Нина погасила костёр и ни слова не говоря вновь отправилась в путь, последовала за ним.

Так или иначе, однажды она узнает ответ.