Тени безумия. Часть 8. На пути к Стеклянной Башне

Нина не ощутила границы перехода. В один миг она шла между широкими неровными колоннами, кое-как поддерживающими нависающий над головой бугристый потолок — и вдруг, оглянувшись, поняла, что идёт теперь по знакомым до зубной боли тоннелям, тёмным и сырым, и снова вдыхает душный воздух, наполненный гнилью и мерзостью, густым запахом крови. Легко не заметить портал, когда бежишь без оглядки и не разбираешь дороги… Но даже успокоившись, она ничего не почувствовала.

Тем не менее они вышли из пещеры, находящейся где-то за пределами Города, но тоннель, освещённый розово-красным сиянием сигнального огня, был Нине незнаком. Здесь не торчали из склизких стен пучки волос, и стены не были покрыты скользким мясом; наоборот, тут было так спокойно и тихо, что поневоле думалось: не ловушка ли?

Данте не предупреждал об опасностях, не советовал не издавать звуков, но Нина всё же старалась вести себя тихо… и прислушивалась к ощущениям. Не нарастало в груди болезненной паники, нервы не натягивались тонкими струнами. Ничего не менялось. После всего, что случилось, она будто стала безразлична к здешним опасностям, но…

— Как мы выберемся на поверхность? — спросила она тихо, всматриваясь туда, где свет огня ещё не успел рассеять абсолютную тьму.

— Пройдём к путям и выйдем по ним на заброшенную станцию. Поезд вряд ли вернётся в ближайшее время.

Нина зачем-то кивнула; дальше они шли молча.

За ближайшим поворотом они наткнулись на ещё одно тело спящего — тот, как и предыдущий, свернувшись калачиком беспомощно лежал, ничем не прикрытый, кроме своей лёгкой одежды. Как он забрёл сюда? На вид он был не старше подростка, совсем юный, красивый подобно куколке, как многие дети. На лице — ни признака первых волос, руки тонки и хрупки подобно слабым веточкам, да и весь он походил на воплощение изящества. Нина остановилась, задержав на нём взгляд — несчастный мальчишка, один из многих, оказавшихся жертвами Проклятия. Данте остановился тоже и повернул голову, словно мог увидеть погружённое в глубокий сон маленькое тело.

— Несчастное дитя, — сказал он отстранённо. — Так стремился выбраться, но ещё больше заблудился…

— Ты знал его? — спросила Нина, но Данте не ответил и пошёл дальше.

«Не был ли он здесь прежде?» — возник в голове тихий вопрос, но Нина не стала придумывать ответ: её могли подслушать. Она и прежде не доверяла Данте, но после всего, что с ними произошло, стала доверять ему ещё меньше. Должно быть, его внезапное расположение к ней и искреннее восхищение должны были сблизить их, но у сближения этого был странный гнилостный привкус. Может, она обманывала себя, боясь и не понимая столь древнее и таинственное существо, или перемены в нём напрягали её так же, как перемены во всём мире. Нина никогда не любила перемен — они всегда сулят неприятности, временные или вечные.

Впрочем, и здесь она могла ошибаться. Данте — не менее безумен, чем другие божества; кто знает, что взбредёт ему в голову в следующий миг? Страшно зависеть от воли безумного существа в самом опасном месте Города, но у неё не было выбора. Она не знала, не понимала его, потому в каждом его слове и действии ей виделся скрытый подвох. Долго ли он следовал за ней, когда именно соединился их ненадёжный и странный тандем? Она слабо помнила. Казалось теперь, что в её жизни он присутствовал всегда.

Он знал её теперь лучше и больше всех. Видел её мысли, все до единой — а это уже о многом говорило.

Но доверять ему она не желала всё равно. Она привыкла к нему, это правда, но опасалась теперь едва ли не больше всего остального. Его трапеза, впервые открывшаяся взору, навсегда выгравировалась в её памяти, и ничто, даже время, не смогло бы сгладить или стереть этот след. Любому другому бы на её месте было плевать, и Нина сама не знала, почему придавала этому так много значения — сферы-то были не звёздами, лишь остатками энергии звёзд.

Но цепочка мыслей напрямую вела её от рациона Данте к насквозь чёрному и пустому небу без светил.

— Что-то приближается, — встрял Данте в поток её мыслей, и Нина отбросила их, напрягая слух.

— «Что-то»?

— Червь. Совсем близко. Брось огонь.

Секунды она медлила, но всё же сделала, как он велел — отбросила спасительный факел назад, во тьму, и со всех сторон её обступили клубы теней, ещё не до конца почерневшие.

С шипением огонь медленно догорал — но помимо этого звука Нина расслышала что-то ещё — знакомое и вызывающее неприятные мурашки, бегущие по телу. Скользящий шелест, трение огромного тела о скользкие стены тоннеля — ей доводилось слышать этот звук. Нина замерла, ожидая распоряжения Данте, но тот молчал, словно решил потрепать ей нервы в очередной раз или же… вздумал снова покинуть её.

— Данте? — позвала она шёпотом, едва владея голосом. Он ответил, но не сразу — Нина не смогла скрыть полный облегчения вздох.

— Иди на мой голос. Если успеем скользнуть в боковой тоннель — возможно, он тебя не заметит. Об остальном я позабочусь.

Нина пошла — вслепую, ступая быстро, но осторожно, боясь споткнуться. Голос Данте был её ориентиром: всегда звучал где-то впереди в абсолютной тьме. «Сюда. Сюда. Сюда». Одно и то же слово, служившее призраком спасения. Шуршание червя приближалось — они стремительно приближались к нему. Нина старалась не дышать лишний раз, лишь бы не привлечь его внимания — но скрывал ли Данте её запах в этот раз? Она надеялась, что да. Кроме этой слабой, тряской надежды, у неё не осталось больше ничего.

— Осторожно, — шепнул Данте на грани слышимости. — Сюда. Вправо. Не двигайся и замри.

Она повернула, прошла шагов пять и застыла, вслушиваясь в приближающийся шорох, приправленный чем-то чавкающим. Ей показалось, что лицо обдуло слабое подобие холодного ветра — но не было ли это иллюзией или дыханием прячущегося здесь существа? Она старалась не думать об этом. Данте замолчал, но Нина почувствовала, как он сел у её ноги и прижался к ней боком, как его хвост обвил её лодыжку, словно заключая в плен. Он был на удивление тёплый, плотный и осязаемый. Даже сквозь преграду ботинка, штанины и носка она чувствовала исходящий от него живой жар. Он слишком хорошо притворялся обычным смертным существом.

Червь приблизился. Нина услышала, как он задел боком проём в боковой тоннель и остановился, решая, стоит ли заползать сюда. Его нерешительность заставила её сердце забиться раза в два быстрее. Стоя и слушая тишину, она повторяла про себя: «Уходи, уходи, уходи отсюда!» Червь медленно, неторопливо размышлял своим чужеродным подобием разума. Нина обливалась потом, мысленно прогоняя его. Ей почти не было страшно, лишь напряжение сковало её тело, опутало незримыми цепями — напряжение, готовое впрыснуть в кровь адреналин, подарить телу ещё немного энергии на то, чтобы сорваться на быстрый бег.

И тут Данте исчез.

И червь медленно повернулся, силясь протиснуть переднюю часть тела в укрытие Нины.

— Твою ж… — выдохнула она.

Её толкнула в спину незримая сила — и она, не думая, бросилась вперёд, не боясь наткнуться на стену и тупик, не страшась споткнуться и упасть в яму, лужу странной слизи или ещё чего-нибудь. Червь пытался пролезть, и у него получалось — она слышала затихающую возню, плавно перетекающую в размеренное шуршание, с каким он спокойно полз прежде. Ноги несли её вперёд как никогда легко, и даже смертельная усталость отступила под натиском энергии — Нина неслась сломя голову вперёд и только вперёд, а под ногами чавкало и проваливалось что-то мягкое, разнося звуки по всему тоннелю; звуки эти отскакивали от стен и доносились до червя. И запах, должно быть, доносился — но Нине было плевать.

На бегу она достала из сумки другой сигнальный огонь и зажгла его, поражаясь своей ловкости. Раньше в опасных ситуациях тело отказывалось слушаться, но теперь в неё словно что-то вселилось — не осталось места для мыслей, только действие, только побег. Червь ускорялся за её спиной, полз быстрее, но пока не мог её догнать — Нине неведомо было, откуда в ней созрела уверенность в этом. Она бежала, высматривая путь непривычно острым глазом, и усилившимся стократно слухом ловя каждое шуршание тела червя о поверхность округлых стенок. Казалось, она знает как он выглядит и как движется, видит каждый сегмент его огромного длинного тела, не видя его. То, как он двигался, то, как ускорялся, чуя приближающуюся добычу… Нина сжала зубы, изгоняя картины распалившегося воображения. Перед нею возникли два округлых тёмных провала, и она без раздумий бросилась в левый.

Там она остановилась, глядя на оканчивающиеся стеной стены… и на крошечную дыру в самом низу. Пожалуй, она смогла бы туда пролезть — но не была ли она входом в нору другого подземного питомца?

«Лезь!» — скомандовал чей-то голос, и Нина послушалась. Червь слепо ткнулся в соседний маленький тоннель и застрял — у неё была пара минут или меньше. Нина легла ничком и поползла, освещая себе путь. В красном освещении виден был осыпающийся камень и ошмётки отслоившейся краски, пыль и обломки прутьев. Ни странных наростов, ни волос, ни мясистых ошмётков.

Она заползла как можно глубже и приподняла голову, высматривая оставшееся позади расстояние. До входа в узкий лаз было меньше метра, и там, где границы света обрывались, она увидела часть червя. Свет, попавший на белую кожу, обжёг её, и червь беспокойно забился, не издавая ни единого звука.

Нина не стала медлить. Он мог прогрызть тоннель — не важно, как скоро, — и она решила быстрее смотаться отсюда. Она поползла дальше по низкому узкому лазу, моля про себя, чтобы он не начал сужаться сильнее.

Длинная каменная трубка вывела её в другой тоннель — свет выхватил проложенные рельсы на небольшом возвышении, гвозди и обломки камней. Нина усерднее заработала руками и ногами. Червя она больше не слышала.

Едва она высунулась наружу, как рядом оказался Данте — он сидел на шпалах и ждал, когда она вылезет полностью.

— Ублюдок, — пропыхтела она, выпростав себя из тоннеля. — Ты опять подставил меня.

— Не будь так строга. Я помог тебе сбежать от него.

— И как же? — она пыталась отдышаться, привалившись спиной к стене. Теперь это была обычная подземка, не захваченная паразитами, не засаженная гнёздами червей и других существ пещера. Нина позволила себе выдохнуть с облегчением. Невиданные силы вновь оставили её — она чувствовала себя ровно так же, как всегда.

— Я внушил тебе, что ты знаешь выход и можешь выбраться. Как видишь, это сработало, — Данте подёргал ушами, понюхал воздух. — Он в ярости.

Нина прикрыла глаза и коротко хохотнула. Странный это был звук — собственный смех. Ей он показался чужим и непривычным для слуха.

— Да плевать. Пусть злится, только подальше от меня, — она отлепилась от стены. Ноги чуть ныли, но в целом усталость, навалившаяся на тело, ещё не вернулась полностью. — Веди. Нужно быстрее вырваться на поверхность.

— Рад твоему рвению, — ответил Данте и повёл её прочь.



***



Шли они долго, и тьма подземки не желала рассеиваться. Нина молчала, слушая мёртвую тишину, и Данте не спешил завести разговор. Были ли опасности позади, либо же впереди ждала парочка новых, Нина не знала и не желала знать. Она лишь думала о том, как выйдет на улицы Города и забудет о проклятых тоннелях навсегда. Артефакты — у неё. Осталось дойти до Деламайна и приготовиться отправиться в Грань.

Что будет ждать её там — другой вопрос.

Мало кто представлял себе Грань — и даже сестра не могла толком дать её описание. Тогда им обеим было не до того — мир стремительно катился в центр абсолютного хаоса, гасли звёзды, погружая Междумирье в непроглядную мглу. Из мглы вылезали твари, пожирающие всё на своём пути. Нина потеряла всё, но ещё думала о том, как выжить, как сохранить рассудок, спастись… Но спасения не было.

Она желала облегчения при выходе на поверхность, желала ощутить, что худшее осталось позади, но знала — это чувство ошибочно. Облегчения не наступит. Мало что изменится, появись она под открытым небом, ступив на территорию меняющегося Города. Здесь, под землёй, всё было таким же, как наверху. Весь мир был одинаков — нигде ничто не менялось.

Грёбаная беспросветная стабильность.

— Теперь всё кажется не таким ужасным, каким казалось прежде, так? — спросил Данте в ответ на её мысли. Нина протёрла глаза, раздражённые и слипающиеся.

— Наверное. Я бы сказала, что худшее осталось позади, но вряд ли это так.

— Не буду говорить того же самого — ты поймёшь, что это неправда. Однако, пройдя через свой страх, через худшие свои воспоминания, ты стала спокойнее относиться к тоннелям.

— Я не вернусь сюда. Никогда, — прорычала она.

— Я не намекаю на твоё возвращение. Просто… наблюдаю.

«Наблюдай, — ответила она мысленно со всем презрением к нему, какое только смогла в себе найти. — Наблюдай, хренов экспериментатор».

Вряд ли его бы задело её презрение, даже если бы он захотел. Тем не менее, излив свою ненависть, Нине стало легче — или он лишь позволил ей ощутить подобие лёгкости. С существом, умеющим внушать мысли и чувства, нельзя быть уверенной до конца.

— Я не вмешиваюсь в твой разум так часто, как ты думаешь, — возразил Данте непринуждённо. — То, что я сделал сейчас — почти единственное моё воздействие.

— Почти, — повторила Нина. — Но ты всегда знаешь, о чём я думаю, в чём тебя подозреваю, что чувствую к тебе. Разве не ты мне внушил привязанность, в которой меня же и упрекал?

— Я не влияю на твои чувства. Я наблюдатель — не более того. Богам не полагается вмешиваться в деяния людей, и наоборот. Однажды мы вмешались в отместку на вмешательство человечества… ты видишь последствия этого размена.

Ей не нашлось что ответить. Доверять ему больше она всё равно не станет, а ростки привязанности можно и растоптать, если сильно захотеть. Может, ей и нужен кто-то рядом, но этим кем-то точно не полагалось быть сошедшему с ума божеству. Данте прав: есть в этом что-то неправильное, ненормальное.

Правильнее была бы ненависть, лютая и беспощадная, но Нина ощущала её всполохами, когда понимала, кем он являлся на самом деле, как легко мог от неё избавиться, как просто мог сделать её марионеткой в своих руках. Ненависть и омерзение с одной стороны — и слишком приятное и спокойное отсутствие одиночества с другой. Слишком полярные чувства. Нечто подобное она переживала когда-то давно — и всё это кончилось тем, что она отчаянно искала мести, жила ею, дышала ею.

Повторяла ли она свои ошибки? Проходила ровно такой же путь, какой избрала целые столетия назад?

Чем больше Нина думала об этом, тем меньше желала узнавать ответы.

— Я давно хотел спросить, — прервал Данте затянувшееся молчание, и Нина отвлеклась от сомнений и мыслей, заполнивших разум. — Почему ты уверена, что твоя сестра сейчас — именно на Грани?

Она застыла, ошарашенная внезапностью вопроса — и самим его смыслом, что уж там. Фальшфейер мерцал в её руке, даруя иллюзию спасения и покоя. В тоннеле подземки царила тишина.

— Что? — тупо переспросила она, думая, что ей послышалось.

Данте шевельнул хвостом; слепые глаза и крошечные светящиеся точки поглощали падающий на них свет.

— Судя по твоим воспоминаниям, сестра говорила, что отправится в саму Вечность, чтобы вернуть всё на круги своя. Отчего ты уверена, что она не добралась до Вечности?

— В противном случае старый мир действительно вернулся бы, не так ли? — осторожно спросила она, но в следующую секунду поняла, как наивно это прозвучало. Данте ухмыльнулся.

— Либо же боги убили бы её, вступи она в Вечность. Тогда наше безумие достигло своего пика.

— Почему ты говоришь так, будто тебя там не было?

— Я уже был здесь — разносил по Междумирью тени и хаос.

Нина, опомнившись, продолжила путь. Прямой тоннель казался ей бесконечно длинным, выход наружу — бесконечно далёким. Мысли о сестре вернулись, накатили приливной шквальной волной.

— Я была уверена в этом изначально, — тихо промолвила Нина, роясь в пластах памяти, пытаясь найти ответ на внезапный вопрос. — Мне казалось, что она не сможет пересечь Грань сама. Она всегда была слишком слабой для таких путешествий.

— Но она открыла проход в Вечность. Заглянула туда, куда не следовало.

— Открыть окошко и пройти целый путь — это разные вещи. Я уверена — она не добралась. Может, она и была достаточно гениальна, — Нина скривилась, произнеся это слово, — или достаточно ненормальна, чтобы сделать то, что сделала, но физически она бы не выдержала этого.

— А если окажется, что она добралась до Вечности? — допытывался Данте. — Что бы ты сделала?

— Пошла бы за ней, — ответила Нина. — Но почему ты спрашиваешь?

Он молчал, беззвучно идя вперёд. Нина раздражённо скривила губы.

— Данте…

— Твоё упорство, — произнёс он, — восхищает. Какой бы ещё смертный безумец рискнул отправиться в Вечность ради мести?

— Эта месть — вся моя жизнь. Будь ты на моём месте — будь ты жалкой смертной букашкой, — ты бы делал ровно то же самое. Ничего удивительного и уж тем более восхитительного в этом нет.

— Для тебя — нет.

Нина покосилась на него. Ей отчаянно захотелось пнуть его — пнуть и сбежать.

— Ты чокнутый, — процедила она с презрением, но Данте лишь усмехнулся.

— Между прочим, на нас надвигается что-то, с чем тебе не захочется встречаться лицом к лицу, — сказал он сию же секунду, не успела Нина отойти от очередного странного, заходящего в тупик разговора. — Нам нужно идти быстрее.

«Обязательно говорить об этом так поздно, да?» — подумала она, прибавляя в скорости. Она не слышала ни единого звука, и оглядываться, чтобы увидеть очередную преследующую тварь, у неё не было никакого желания. Подземные существа с их привычкой ворошить её забытое прошлое, залезать в голову и копаться в том, чего не хотелось касаться, порядком ей надоели. Данте перешёл на лёгкую трусцу, лапы его быстро передвигались, неся его вперёд. Нина старалась не издавать много шума, но понимала, что в этом нет никакого смысла — что бы её ни преследовало, оно уже знало, где она находится и куда идёт.

И вновь — побег… Нина чувствовала себя загнанной в угол мелкой мышью, в очередной раз. Всё своё существование она была потенциальной пищей для Города и его обитателей — это константа, что не менялась никогда. Даже поиск сестры стал походить для неё на прямое шествие на эшафот, попадание в смертельную ловушку. Что, если сестра и впрямь была в Вечности? Что, если она ждала её там?

Нина сжала зубы до неприятной ноющей боли. Хватит. Она устала быть жертвой. В погоне за местью она была охотником, и никем больше; она была возмездием, жаждой причинить боль, что запомнится и останется даже после смерти. Нет, эта сука жива, и она, где бы ни находилась, рано или поздно найдётся. Даже если придётся нырнуть в Море-Небо, чьи воды могут выкинуть её разум и тело куда и когда угодно, Нина не станет медлить и думать. У неё не будет выбора. В её жизни так и не останется смысла, если она не свершит эту месть.

И сестра окажется права — она умрёт или отступит, навек оставаясь той маленькой слабачкой, что, несмотря на издевательства и ненависть, любила её, и ничего не делала, чтобы защититься.

Она — не просто мясо без собственной воли. Она не вещь, не игрушка, не просто тень своей гениальной сестры.

Она исполнит своё последнее, единственное теперь в этой жизни желание, даже если для этого придётся вновь пройти через адские муки, грязь и воспоминания о мерзости прошлого.

— Почти, — подал голос Данте. — Платформа — впереди.

Нина ускорилась. Дыхание её было на удивление ровным и спокойным. Мог ли догнать их тот, кто преследовал? Она не знала, ей и не требовался ответ. Выход близко. Они успеют сбежать.

И вот платформа показалась — Нина лишь в последний момент увидела, как она выплывает из темноты, высокий край её рисуется в красном огне фальшфейера. Данте легко запрыгнул наверх — Нине пришлось помедлить, прежде чем она тоже оказалась на платформе.

Она почти поднялась на ноги и, не оглядываясь, замерла, ощутив за спиной чьё-то ощутимое присутствие.

«Не стой столбом!» — крикнуло что-то в её голове — должно быть, некий спасительный инстинкт. Нина вцепилась в ремни рюкзака и ринулась вперёд, понимая, что только огонь и свет спасают её от фатального прикосновения смерти. Даже Данте счёл бессмысленным ему противостоять — либо хотел в очередной раз проверить её на прочность.

Как бы там ни было, очень скоро они поднимались по широкой лестнице, ведущей на поверхность. Вольно или невольно Нина задрала голову, высматривая кажущийся таким далёким прямоугольник впереди, освещённый уличным фонарём. Взору открылся кусочек бездонного чёрного неба, и она выдохнула с облегчением.

Вырвались! Она вступила в спасительный круг света и, споткнувшись, завалилась вперёд, оцарапав выставленные ладони о шершавый асфальт. Отползла прочь от входа в чёртовы подземелья, и ползла, пока оставались силы.

Рядом змеилась покрытая пылью и мелкими камешками широкая дорога, вокруг вырастали тёмные здания без единого горящего светом окна. Чёрные глаза-окна безмолвно наблюдали за её жалким побегом. Нина, оказавшись достаточно далеко от входа в метро, без сил повалилась на землю и ощутила под собой холодную мягкость травы. Трава в Городе была не та, что росла прежде. Не сочная зелень, но чёрный ковёр вместо неё — касаться можно, брать в рот — ни в коем случае. Колдуны использовали её для изготовления ядов, и даже большинство питомцев к ней не прикасались.

Нина легла на эту траву, казавшуюся самой мягкой периной, до странного приятной и холодной. Рюкзак она сбросила рядом, раскинула руки, держа его за одну из широких лямок. Глаза её на миг закрылись, и открылись, когда красный отсвет фальшфейера погас. Она уставилась в чёрное небо, не обращая внимания на отсутствие всякой защиты.

Небо, что всегда пугало её, пустое небо без звёзд, раскрылось над ней, перед ней, как подробная карта — и его вдруг до рези в глазах захотелось рассматривать, до леденящего душу ужаса, до прорастающей в груди острой паники, медленно рвущей натянутые нервные струнки. Нина раскрыла глаза шире, стараясь впитать в себя небесную тьму, омерзительную, холодную, пугающую. Ей не хотелось туда смотреть, но она смотрела, словно то, что всегда было открыто глазам, могло бы дать ей надежду на успокоение. Ни души не было вокруг, ни единого звука не раздавалось — даже раздосадованная тварь, не догнавшая её, не желала оповещать о поражении ужасающим криком или завлекать сестриным голосом. Всё осталось позади, всё забылось.

«Так выглядит Вечность?» — спросила Нина у неба, но оно не ответило ей.

Мёртвый космос, как всегда, был безмолвен и пуст.

Но в какой-то миг он открыл многочисленные, подёрнутые слепотой глаза.

Он увидел её.

И заговорил с ней, не используя слов.



***





Она толкнула дверь крошечного бара и не изумилась нескольким повернувшимся в её сторону головам.

Бармен был смутно ей знаком, но вряд ли Нина смогла бы вспомнить его имя. Она нашла взглядом сгрудившихся в уголке зала трёх торговцев и без раздумий присоединилась к ним. Фальшфейеры почти кончились, ей нужен был новый хороший фонарь.

У одной торговки фонарь был — Нина отдала за него зажигалку и пару взрывчаток, так ей и не пригодившихся. Доставая вещи из рюкзака, взглядом она задела завёрнутые в ткань артефакты, добытые для портала. Письмо Эона Старого сиротливо лежало на дне — Нина совсем забыла о своём с ним контракте и не знала, сможет ли ей пригодиться его помощь на Грани.

Обменяв фонарь, она поднялась из-за стола. Немногочисленные посетители проводили её задумчивыми взглядами — догадался ли кто-то из них, что именно она та чокнутая, что, по слухам, решила отправиться в Тени и Тоннели, чтобы потом добраться до Грани? Нина вышла наружу, вставила батарейки в фонарик — он был меньше того, что был у неё прежде, но куда удобнее лежал в руке. Светил он ярко, широкий луч расходился на несколько метров вширь и вперёд. Ей хотелось присвистнуть — где же та женщина раздобыла его? Колдуна, что ли, ограбила?..

— Куда теперь? — спросил Данте, ждавший её снаружи у порога — присутствовать в процессе обмена вещей у него не возникло особого желания. Нина осмотрелась, ища взглядом Стеклянную Башню, вечный ориентир. Та тонким шпилем высилась над Городом, но была ближе, чем прежде. Квартал колдунов, освещённый всеми доступными источниками света, был не так далеко.

— К Деламайну, конечно, — ответила Нина с небывалым спокойствием в голосе. — Если он ещё не вздумал окочуриться.

— Мы бы уже узнали об этом, — ответил Данте, как ей показалось, довольно весело. — Стоит сказать, я предполагаю, где может находиться портал, ведущий в Грань…

— Но, конечно, ты этим не поделишься.

— К чему портить сюрприз и разрывать ваш контракт? Да и вряд ли, зная местонахождение портала, ты смогла бы открыть его сама.

Нина согласно хмыкнула. Ещё один попутчик ей был подавно не нужен, но от Деламайна была практическая польза — а там, в Грани, он будет делать что хочет.

Интересно, сколько времени для него прошло с того мига, как она ушла? Нина сказала ему, что достанет часы и камень, но вряд ли он в это поверил — сколько смельчаков, таких, как она, встречалось на его пути? Впрочем, его мнение и сомнения её совсем не касались.

— Позволь спросить, — начал Данте — с выходом на поверхность его привычка болтать снова вернулась с утроенной силой. — Что ты увидела в небе?

Нина, выгнув бровь, покосилась на него. Странные вопросы он задавал в последнее время.

— Ничего.

Но это была… не совсем правда. Нина закопала истину в ворохе мыслей и чувств, затолкнула поглубже, чтобы он не смог её достать.

На самом деле… быть может, это было не так уж и важно.

Данте не стал допытываться и отступил.

Город принял их холодной тишиной, как всегда. Где-то там пустовало одинокое логово Нины, ждало её возвращения, но она знала, что вряд ли туда вернётся. Горела висящая вокруг окна гирлянда тёплым спасительным светом, отражаясь в покрытом следами и старыми потёками стекле. Оттуда, из этого окна, были видны крыши других домов, добрая часть Города, раскинувшаяся под ногами, и Стеклянная Башня на горизонте, манящая взор. Было ли логово её домом? Вряд ли. Но Нина прикипела к нему слишком сильно, чтобы оставлять его без сожалений.

Но она уже ушла, и пути назад не было. Она шагала по улицам Города так, словно прощалась с ним — надолго ли, навсегда ли? — но прощание скорее было нечаянным и смутным, не оформившимся до конца. Любил ли её Город, ненавидел ли? Был ли достаточно разумен, чтобы питать к ней ненависть и любовь — или же подобные понятия вовсе не были ему доступны?

Пустынные дороги и дворы, кишащие падальщиками, проплывали мимо. Бар давно исчез из виду, а вместе с ним — и любой другой источник света и людских голосов. Словно никого, кроме Нины и Данте, в Городе не осталось. Словно он, чёрный, покрытый Тенью бесконечный мегаполис, окончательно опустел.

Никто не нападал. Никто не издавал громких звуков. Странно — даже людских криков не доносилось из домов или соседних улиц. Затишье, как в Тенях. Обострившееся чувство наблюдения.

Многочисленных следящих за ними глаз.

Но Данте молчал, не показывая видом, будто вокруг что-то неладно. Он делал так и прежде, но Нина всё же прислушалась к его молчанию и невозмутимости и шла дальше спокойным, ровным шагом.

Бесконечные дороги ей осточертели.

— Странно, — подал голос Данте, когда они прошли несколько длинных улиц, пустых и мрачных, как и любые другие в Городе. В них было слишком легко заплутать. — В последнее время я испытываю дикую потребность говорить с тобой.

— Как будто раньше такого не было, — фыркнула Нина, впрочем, без привычного раздражения. — Говори на здоровье. Может, отвлечёшь от странных мыслей.

— Разговор предполагает, что ты тоже будешь в нём участвовать. Я пытался говорить с теми, кто не слышит и не может ответить. Неблагодарное занятие.

— Знаю я твои разговоры, — пробормотала она, но всё же поддалась ему. — Ну, давай, начинай. Попробую втянуться.

Его силуэт маячил на краю зрения; Нина слишком привыкла видеть его рядом, но… Она обратила на него внимательный взгляд и лишь сейчас ей в голову пришло: казалось, или Данте действительно прибавил в размерах? Она никогда не замечала отличий от привычного облика. Прежде Данте был размером с обычного взрослого кота, не слишком, впрочем, большого, но теперь, стоя на всех четырёх лапах, высотой он почти дотягивал до её колена.

Крупный, шерстистый. Других изменений в облике не наблюдалось. Нина уставилась на пустынную дорогу, окружённую фонарными столбами, потухшими и бесполезными. В чём причина такого изменения? Он возникал в том облике, который она сама для него бессознательно выбрала. Эдак он «метафорически» вырос в её глазах, что ли?

— Я вспомнил тут о нашем приятеле Эоне Старом, — сказал Данте, либо не слыша её мыслей, либо просто оставляя их без внимания. — Думал, мог бы он нам пригодиться в походе в Грань. Силой он превосходит любое смертное существо, так что, учитывая опасности Грани…

— Я ещё не выполнила свою часть сделки, — напомнила Нина. — Думаешь, он выполнит свою, не будучи уверенным, что я помогу ему?

— Ты вряд ли понимаешь его мотив. Это не выгода, как в случае Деламайна. Это отчаянный порыв.

Отчаяние. Знакомое не понаслышке для каждого ныне живущего слово.

— Он — бог, как и ты?

— Я этого не говорил. Ты сама предполагала, кто он такой.

Нина вспомнила, когда такое было — и казалось теперь, что со встречи с Эоном прошли уже сотни лет; лицо старца совсем стёрлось из памяти, и единственное, что она о нём запомнила — глаза. Тогда они казались ей на редкость живыми.

— Старший, — вспомнила она одно из своих предположений. Впрочем, других вариантов не могло быть — человеком-то он точно не являлся. — Старшие, о которых мало что известно. С какими интересными существами приходится иметь дело.

— Разнообразно и полезно заводить подобные знакомства. Так я бы сказал прежде, на заре времён. Теперь всё несколько иначе.

— Но чем поможет выбрасывание какого-то послания в Море-Небо? Оно может всплыть где угодно или не всплыть вовсе.

— Отчаяние толкает нас на безумные поступки. Может, он тоже ищет кого-то, подобно тебе. Или смерти, подобно нам всем. Или какого-то спасения. Спроси у него, если доведётся случай.

— Ага, — отозвалась Нина безразлично. — Спрошу.

Несмотря на видимое наплевательство, что-то всё же подталкивало её спросить. Заключая сделку, она об этом не думала — с каких пор ей вдруг стали интересны тайны тех, кто не имел к ней отношения? Тайны, касающиеся Проклятия или мироустройства? С тех пор что-то переменилось в ней и её отношении к миру. Несмотря на плен Камня и ловушку Часов она всё же желала узнать нечто новое. Познать.

«А ты делаешь некоторые успехи, сестрёнка».

Каждый раз, начиная чем-то заниматься или интересоваться, она слышала такие слова.



Они добрались к подсвеченному всеми огнями кварталу колдунов без особенных происшествий — даже времени (ха-ха), казалось, прошло не очень много. «Питомцы сидят по своим норам и страшатся нападать», — заметил Данте, когда на горизонте замаячили первые мелкие светлячки, означающие густонаселённый уголок Города. «Стало быть, что-то их пугает», — подумала Нина, не отвечая ему вслух.

Она и сама чувствовала что-то, чему не могла найти объяснения. Ветер перемен, знаменующий переход в иное незнакомое пространство. Ей не было страшно, не было грустно покидать Город, да что там, она бы покинула его с радостью. Данте предупредил об опасностях Грани, но они ей тоже были не страшны. Сердце её билось быстрее лишь от осознания близости к сестре.

Близости к мести.

Дом Деламайна охраняли всё те же верзилы, каких он встретила в прошлый раз. Завидев её, они вытаращили глаза, словно наблюдали летающую без тела голову; рожи эти можно было бы созерцать бесконечно, однако Нина отказала себе в удовольствии. Она подошла к ним и громко объявила:

— Приветствую, господа. Зовите хозяина — то, что нужно, мне удалось добыть.

Стражи переглянулись — один из них открыл дверь и исчез. Странно, сегодня колдун не удосужился подслушать, о чём там говорят с пришедшим возле его дома… Нина скрестила руки на груди, стоя в ожидании. Дома вокруг походили на большие светильники, сияющие всеми окнами. Пожалуй, только маги могли себе позволить столько безопасного света.

Ну и те, кто жил в Стеклянной Башне, конечно.

— Можете пройти, — из проёма высунулась голова громилы, и Нина недолго думая отправилась за ним.

Двор и тёмный длинный коридор. Дом, должно быть, был внутри несколько больше, чем снаружи — иллюзия, наложенная хозяином места. Куча ловушек и оберегов — ненамётанный глаз и не заметит, но Нине они бросались в глаза сразу, как вычурные пятна. Дом Деламайна единственный из всех был тёмен, разве что снаружи его освещали высокие яркие фонари.

Колдун вновь встречал её в просторной комнате с камином и креслами, разве что сегодня стены согревал настоящий огонь. Нина вошла и увидела фигуру, завёрнутую в балахон, с надвинутым на самые глаза капюшоном. Он сидел в том же кресле, что в прошлый раз — Нина без приглашения заняла второе, и лицо ей обдало необычайно приятным и почти забытым жаром и запахом горящих углей.

Сегодня Деламайн решил не надевать скрывающих заклинаний и ограничился капюшоном, что странно — лицо своё он ей показывал.

— Нина, — подал он голос, сочившийся неприкрытой радостью, — вы не представляете, как я рад вас видеть.

Она ухмыльнулась. «Да уж представляю».

— Думаю, я свою часть сделки выполнила, — она поставила рюкзак на пол и закопалась руками в его содержимом. — Артефакты у меня. Можно отправляться в путь.

Деламайн наклонился, когда увидел два свёртка в её руках, да так наклонился, что едва не свалился с кресла. Нина отпрянула, видя его необычную слабость; колдун выпрямился как ни в чём не бывало и посмеялся над собой, теребя капюшон. Тьма скрывала его лицо. Что-то с ним было не так.

— Я извиняюсь. Недавно вернулся из короткого похода и ещё не полностью восстановил силы.

Этого не хватало.

— Но наш путь к Грани не замедлится, — быстро добавил он. Рука его ещё держала край капюшона, и Нине невольно хотелось подглядеть, что же такое он скрывал. — Я быстро вернусь в прежнюю форму.

— Надеюсь, что так, — спокойно ответила она, медленно разворачивая ткани. Артефакты она положила на ковёр между собой и Деламайном так, чтобы он мог из хорошенько рассмотреть, не вставая с кресла. Он опять наклонился, но осторожно, цепляясь за высокие подлокотники. Нина увидела несколько поросший щетиной острый подбородок, тонкие губы и прямой крупный нос. Через губы тянулась к подбородку глубокая красная борозда, след, оставленный неким созданием.

Очень уж знакомы были Нине эти следы.

Деламайн выпрямился и медленно снял капюшон.

Нина вздохнула. Что ж, ей доводилось видеть вещи и похуже, но… левая половина молодого лица была исполосована глубокими порезами — повезло, что глаз остался в целости. Некогда ровная текстура кожи напоминала теперь изъеденную рытвинами пустошь, красную, сочащуюся некой прозрачной жидкостью. Должно быть, он нанёс некую мазь на израненное лицо, и раны заживали быстрее, чем могли бы, но не так быстро, как хотелось. Подпаленная бровь почти отсутствовала, и жалкий клочок волос, оставшийся от неё, не мог не броситься в глаза. Ухо, как и глаз, чудом уцелело. Скользнув взглядом ниже, Нина заметила, что порезы и борозды покрывали часть шеи и тянулись к плечу, руке и всему левому боку.

— Хорошенько вас потрепали, Деламайн, — протянула она без особой жалости. Он хмыкнул, откинувшись на спинку кресла. Здоровая половина его лица была ужасно бледна.

— Зато я выяснил, как нам с вами открыть магический замок на воротах Стеклянной Башни. Знание далось трудновато, стычка была болезненной, но теперь-то я доволен — не описать, как!

Нина усмехнулась. Настроен он был весьма бодро, даже глаза горели невиданным ранее блеском. Словно мальчишка, отправляющийся в интересное приключение. Он и был мальчишкой — родился-то уже после Проклятия.

— Кто так с вами? Питомцы?

— А кто же… Не знаю, в чём причина, но они очень яростно охраняют всякие важные секретные библиотеки. Держу пари, ваши артефакты охранялись не так сильно.

Он подмигнул правым глазом. Нина вновь завернула артефакты в тряпки. Слишком сильно уж они манили блуждающий взор.

— На меня стражи артефактов действовали другими методами. Когда мы можем отправиться в путь?

— Вы даже не удивлены, что портал находится в Стеклянной Башне? — казалось, Деламайн расстроился.

— Думаю, после всего, через что мы прошли, я почти перестала удивляться.

— Тогда, думаю, вас не удивит и цена, которую нам с вами нужно будет заплатить, чтобы вступить в портал без последствий.

Нина насторожилась — ну что там ещё? Разве той грязи было недостаточно? Деламайн посерьёзнел, сцепил пальцы в замок, глядя на рюкзак Нины, ещё стоящий на полу. Она не видела Данте, но ощущала его присутствие — он прислушивался к каждому произнесённому здесь слову, но оставался в глубокой тени.

— Какая же?

— Довольно малая — я, признаться, ожидал чего-то более жестокого. Но кому как… Нужно будет отдать порталу часть себя, своей плоти. Для кровавой жертвы порталу — раз, и для того, чтобы обрести с ним связь — это два.

— Зачем нам связь с порталом?

— Чтобы вернуться обратно. Привязавшись к нему кровью, мы сможем найти дорогу назад. Из Грани уж точно, а насчёт Вечности — не знаю…

Неудивительно. Только сестра смогла бы ответить на этот вопрос. Или не смогла бы — в зависимости от того, получилось ли у неё проникнуть в Вечность, а не только «заглянуть в окошко».

— Что ж, — вздохнула Нина, стараясь принять и осмыслить тот факт, что ей придётся пожертвовать кусочком плоти. Отдать часть тела. Много ли кто осмелился решиться на подобное? Сколько плоти порталу нужно? Хватит куска кожи? Ногтя? Пальца или всей руки? Она раскрыла ладонь, обвела взглядом все линии и впадинки, покрывающие внутреннюю её поверхность. Целостность тела. Она всегда старалась сохранять её. Все старались. — Надеюсь лишь, что жертва окажется оправданной.

Деламайн кивнул. Видимо, и для него расставание со своей плотью, даже самым незначительным куском, было не самой приятной перспективой.

— Нам всё равно некуда деваться. Благо, часть тела может быть любой, даже мелкой. Выбор только за вами.

— Ещё есть время решить, что отдать. Ещё какие-то условия?

— Ну, мы поднимемся на самый верх Стеклянной Башни — как я говорил, времени я не терял, так что проникнуть туда будет просто. Снять заклинание — и мы внутри. Потребуется немного времени, но это ерунда — моих сил хватит.

Нина, сжав ладонь в кулак, медленно произнесла:

— Остаётся надеяться, что обитатели Башни не будут слишком «рады» вторжению.

— Если они ещё живы, — заметил Деламайн.



***





Вся прислуга Деламайна собралась, чтобы его проводить — Нина немало удивилась, когда увидела пятерых человек, собравшихся на широком крыльце. Среди них были и стражи-громилы, сторонящиеся Нины, как поражённой чумой. Трое мужчин, две женщины — бледные, но одушевлённые разумом и жизнью лица. Они молчали, но переглядывались между собой, говоря без слов — в этом неслышном диалоге Нина была чужой. Она стояла в стороне, опираясь рукой на высокие перила, и ждала, когда Деламайн наконец выйдет. Они решили не медлить и тотчас отправиться в путь, но колдун дал себе время собраться.

Собирался он долго, но вот наконец вышел, и слуги окружили его, протянули к нему подрагивающие от волнения руки. Он широко улыбнулся — бледность лица пропала, да и краснота заживающих ран начинала отступать; теперь они не выглядели такими жуткими и распухшими.

Нина наблюдала, как он жмёт руки каждому из слуг, называя их по именам, и голос его звучит бодро и ровно, словно он отправляется в деловую поездку.

— Присматривай тут за всеми, Стигг. Бронн, вы с братом не подпускайте к дому никого. Айра, присматривай за всем здесь, — он похлопал их по плечам дружески, даже отечески. Столь тёплые отношения… у Нины с каждой секундой невольно вытягивалось лицо. Деламайн подошёл к ней с той же неизменно широкой улыбкой и обернулся к слугам, прощавшимся с ним полными уважения и боли голосами. «Прощайте, господин, берегите себя!» Давно ли подобное случалось в Городе? Давно ли люди стали иногда вспоминать, что являются людьми? Поравнявшись с Ниной, Деламайн стёр улыбку с лица и серьёзно с расстановкой сказал: — Я могу не вернуться, друзья. И если такое случится — откройте сундук в библиотеке. Что вам завещано, берите; остальное пусть забирают колдунишки — могут подавиться, если хотят.

— Господин, возвращайтесь, — серьёзно сказал один из братьев-громил. Остальные яростно закивали. — Мы будем ждать вас.

— Я постараюсь. Прощайте.

Они спустились по лестнице, вышли наружу со двора через приоткрытую дверь забора. Нина хранила поражённое молчание, но уже приходила в себя. Деламайн спокойно закрыл дверь — вёл он себя спокойно, не шатался и не норовил упасть от слабости. Одет он был в мешковатые штаны и рубашку с накинутыми сверху длинной туникой и плащом. Плащ на плечах его был вышит какими-то знаками. Мягкая обувь заглушала шаги, в заплечном мешке прятались неведомые Нине секреты.

— Кажется, они любят вас, — сказала Нина, едва он двинулся в путь. Деламайн замер, посмотрел на свой дом с неуловимой серьёзной грустью во взгляде.

— Тем больше у меня причин вернуться.

Нина пошла за ним. Она не задумывалась о том, получится ли у неё вернуться в Город после свершения мести. По сути, ей не к кому было возвращаться. Даже если она останется жива, Данте её покинет, потеряв интерес, и если задержится, то ненадолго. Не стоит думать об этом слишком усердно, но…

«Ты никогда не хотела быть одна».

— Итак, где ваш провожатый? Сегодня он совсем не показывается, но я чувствую, что за нами наблюдают.

— Странно, — Нина оглянулась, но «провожатого» не увидела — однако она тоже чувствовала, что он здесь. — Данте говорил, его тянет на поболтать — вам с ним было бы не скучно.

— Вы зовёте его Данте? — колдун издал весёлый смешок. — Как интересно.

— Между прочим, мне непонятно, почему он решил вам показаться в тот раз. Другие колдуны, с которыми я сталкивалась, его не видели. Никто не видел, кроме меня.

И Эона Старого, но о нём можно не упоминать. Деламайн засунул руки в карманы плаща и шёл расслабленной походкой, оглядывая редкие светящиеся окна домов, проплывающих мимо.

— Вы полагаете, мы знакомы? Отвечу: нет, до встречи с вами я никогда не видел его. Почему он открыл мне себя — не знаю. Быть может, счёл меня лучшим из всей этой шушеры, возомнившей себя великими магами? Недалеко от правды…

— Скромности вам не занимать, — усмехнулась Нина. — Но вы сразу поняли, кто он такой.

— Трудно не узнать божество. Я удивился, что вы этого не поняли, но теперь, полагаю, для вас это не тайна.

— Да, он мне рассказал. Сама удивлена, что не додумалась раньше, — она помолчала. — Он умеет воздействовать на разум. Может, он внушил мне неведение.

— Вероятно. Пути богов неисповедимы. Особенно безумных.

— Между прочим, я осознаю своё безумие, — донёсся голос снизу, и Нина с Деламайном опустили головы. Данте шёл между ними, как ни в чём не бывало. — Могу ли я в таком случае назвать себя здравомыслящим? Редко какой безумец на самом деле понимает, что он сошёл с ума.

— В том и проблема — вы не понимаете, — сказал Деламайн. — Ваше убеждение в нормальности — иллюзия.

— Нормальность… существует ли она? Я уже и не помню, как это — быть «нормальным». Может ли бог вообще быть «нормальным»? Столько вопросов…

— Ты нашёл прекрасного собеседника, — вмешалась Нина в разговор. — Могу ли я надеяться, что ты наконец отстанешь от меня?

— Ни в коем случае, — серьёзно ответил Данте. Деламайн рассмеялся. — Мы ещё не прошли наш путь до конца, Нина.

— «Наш путь»?

— В каком-то смысле твой путь и мой тоже. Мы через многое прошли вместе.

— Ну-ну, — Нина включила фонарь — они миновали каменную стену, ограждавшую квартал волшебников от остального Города. Стеклянная Башня казалась как никогда близкой, но даже сюда её свет пока не добирался. — Я лично помню, как ты сваливал и бросал меня в самый опасный момент.

— Ошибаешься. Я всегда был рядом.

Толку-то… Нина поймала взгляд Деламайна и пожала плечами. Что взять с безумца…



***





— Вы уверены, что ваша сестра ещё жива? — спросил Деламайн. Они миновали несколько пустых улиц, и Башня постепенно становилась ближе. Нина рассматривала её со всем вниманием — гладкое оранжевое стекло, фонари и софиты, падающие на отражающие Город стены и на территорию вокруг. Она высилась над всеми зданиями Города, гордая и безопасная. Ни единой тёмной детали в идеальном светящемся конструкторе.

На вопрос Деламайна она невозмутимо ответила:

— Уверена. Должна быть живой. Я всей душой хочу исправить этот недостаток.

— О, — понимающе воскликнул он. — Всё гораздо интереснее, чем я думал!

Он и впрямь будто заинтересовался Ниной — задавал вопросы о прошлом, о ней самой, о встрече с Данте; но больше, конечно, спрашивал о том, каким был мир до Проклятия, будто Нина смогла бы рассказать нечто неизвестное, будто она многое помнила. Она рассказала о солнечном свете, о звёздах, рассыпанных по небу, пусть и сама не помнила толком, как всё это выглядело. Звёзды в её воображении были похожи на глаза, солнечные лучи — на волосы сестры. Свет и спасение равнялось в её голове объекту ненависти. Она пыталась избавиться от навязчивой ассоциации, но пока тщетно.

— Лучше расскажите о себе, Деламайн. Всё спрашиваете — должна и я что-то спросить.

Он завёл руки за голову — они не были заняты ни фонарём, ни другим источником света. Маги… у них свои причуды. Нина светила направо и налево, ощущая себя верным телохранителем при знатной персоне.

— Ничего интересного, в самом деле. Некий мальчик жил себе в страшном тёмном Городе, скитался с родителями, а потом, стоило им умереть, осознал, что остался один. В миг смерти родителей он нашёл в себе магические силы, ибо смог защититься от напавших питомцев и сбежать. А потом — бесконечные годы обучения, победы и поражения, но поначалу поражений было больше. Мальчик набивал шишки, учился на ошибках, постигал азы колдовства, учился управлять артефактами и накладывать заклинания… Короче, вырос он в ужасного красавца, да к тому же ещё дерзкого и сильного сукина сына. Непримечательная история.

— Но мальчик заинтересовался Вечностью.

— Когда ты учишься колдовать, это закономерно. Тогда ещё говорили о том, что в Башне колдуны высшей лиги стараются придумать способ избавления от Проклятия. Я был подростком, так что быстро впитал эти идеи. И ещё, — он на мгновение замолк, задержал дыхание, — я очень хотел увидеть солнце.

Нина понимала его. Ей трудно было представить себя рождённой после Проклятия, в готовой тьме Междумирья, где не осталось ни следа от прежних светил. У неё были некоторые смутные воспоминания о солнце, а Деламайн был лишён и этого, довольствуясь иллюстрациями, рассказами и воображением.

— Смелые мечты, — запоздало ответила она. Деламайн улыбнулся — он вообще часто улыбался, что было совсем непривычно глазам. Город для улыбок не предназначен.

— В катящемся в полную задницу мире больше не к чему стремиться. Либо старайся вернуть всё как было, либо накладывай на себя руки. Я выбор сделал. Даже если придётся умереть, вряд ли я об этом пожалею. Увидеть бы Вечность… и солнце, конечно.

— Столько рвения, — вставил Данте, следующий за ними по пятам. — Даже жалею, что не встретил вас раньше. Без обид, Нина.

— Забирайте, Деламайн, — отмахнулась она. — С таким союзником не нужны никакие враги.

— Не стоит умалять моей роли в твоём путешествии. Я всё же помогал тебе, — заметил Данте, и ей не нашлось, что возразить.

— Ни разу ещё не говорил с божеством, — поделился Деламайн полным восхищения голосом. — Я начал считать, что все, ну или большинство, боги давно погибли.

— Если бы мы могли, — сказал Данте. Нина покачала головой.

— Они просто стенают в Вечности. Он уши мне прожужжал этой жалостливой историей.

— Всё это ужасно интересно. Расскажите мне!

Данте принялся рассказывать. К этому у него был талант — или развившийся за бессчётные миллионы и миллиарды лет навык. Нина слушала вполуха то, что обсуждала с ним много раз, а сама вглядывалась во тьму, стараясь выискать признаки опасности — но в Городе было тихо.

Пожалуй, слишком тихо.

— Нет ли никого вокруг? — спросила она, когда Данте закончил свой рассказ. — Подозрительно тихо.

— Верно, — Деламайн остановился и поднял руку, растопырив все пять пальцев. — Сейчас проверю. Отойдите.

Нина отошла, Данте тоже. Он мог сказать, есть ли вокруг опасность, но предпочёл молчание.

Деламайн закрыл глаза и опустил руку… а потом громко хлопнул в ладоши. Звонкий шлепок разнёсся по пустынной округе и поднял порыв сильного ветра; полы одежд колдуна встрепались, захлопали, как развевающееся знамя. Нина отшатнулась — её едва не сбило с ног. Волосы закрыли лицо, но она увидела, как Деламайн внимательно слушает шум ветра, стоя непоколебимо среди зарождающегося урагана — а потом всё стихло в один краткий миг.

Деламайн открыл глаза. Лицо его утратило признаки беззаботности и веселья.

— У нас сопровождающие, — сказал он, глядя Нине в глаза. — Советую подойти ко мне ближе.

Она подошла. Что он собирался делать?

— Вступите в драку? — спросила она — редко ей доводилось вступать с питомцами в открытую конфронтацию. Стрельба и беготня в Тенях, а потом в Тоннелях отбили у неё всякое желание связываться с тварями. Но Деламайн невозмутимо кивнул и сделал шаг вперёд, к густой тьме, из которой на них смотрели многочисленные хищные глаза.

— Их не так много. Справиться — легче лёгкого.

И Деламайн достал из кармана старый медный медальон.

Нина воочию видела, на что способны маги — потому не стала спорить и отступила назад, давая ему возможность «размяться». Он попросил выключить фонарь, и она нехотя послушала. Данте сидел в стороне, внимательно слушая, что происходит вокруг.

— Ужасно интересно… — услышала Нина его негромкий голос.

Тьма окружила их — не было видно ни зданий, ни асфальта, ничего на расстоянии вытянутой руки. Так темно, что опасаешься вглядываться слишком пристально — вдруг потеряешь глаза. Она смотрела туда, где, вроде бы, стоял Деламайн — но колдун бездействовал и молчал, и только порывы ветра свистели в ушах и наполняли пустой мир какими-то звуками.

— Не шевелитесь, Нина, — сказал Деламайн, когда она уже хотела подать голос. — Они подбираются.

«Западня? Где-то я уже это видела», — успела подумать она, но затем услышала тихий шорох — очень близко. И он раздавался со всех сторон.

Она застыла, готовясь включить фонарь сию же секунду, но тут раздался стук упавшего на асфальт предмета — а потом что-то раскололось, выпуская в воздух огненную бурю.

Тощие высокие силуэты чернели на красном фоне пламени — и таяли, истошно вопя. Всё произошло так быстро, что Нина не успела толком ничего заметить и понять — и стояла, глядя на то, как исчезают в огне кричащие питомцы, растворяясь быстро, словно не состояли из обычной тлеющей плоти. Она усмотрела шесть силуэтов; и когда всё исчезло, стена огня опустилась, подконтрольная руке Деламайна, осадившего её как одичавшее животное. От всей огненной бури остался лишь мелкий огонёк — он взлетел, проплыл в воздухе к ладони колдуна и уселся на неё подобно дрессированному птенчику. Нина присвистнула. На её памяти мало кто из магов мог повелевать огнём — не зря Деламайна называли лучшим из всех колдунов Междумирья…

Данте сбил искру, зацепившуюся за его хвост. Нина взглянула на Деламайна и увидела полную довольства широкую улыбку — что-то в ней уже становилось привычным.

— Хороший фокус, правда? Мне тоже нравится. Эффектно и действенно.

— Браво, — она невозмутимо похлопала. Огонёк на ладони колдуна не гас — танцевал и сиял, освещая их лица и глаза. Нина всё же включила фонарь, не доверяя столь крошечному источнику света. — Вы, я вижу, любите утирать нос всем, кто сомневается в вашем могуществе.

— Положение обязывает, — он пожал плечами. — Сейчас покажу ещё фокус, смотрите внимательно.

Он сдул с ладони огонёк, но тот не погас, а взмыл в воздух снова. Деламайн начертал в воздухе некий знак — и огонёк поплыл над их головами туда, куда они направлялись. К Стеклянной Башне.

— Путеводное заклятие. Я выучил его ещё будучи новичком. Не будем терять времени, иначе он улетит без нас.

Деламайн пошёл впереди, но Нина замедлилась, видя, что Данте не торопится двигаться с места. Его глаза глядели туда, куда двигался огонь, туда, куда им нужно было идти. «Он и вправду вырос», — подумала Нина, разглядывая прибавившего в размерах кота. Теперь это яснее бросалось в глаза.

— Столько энергии, — сказал Данте, и Нина посмотрела Деламайну в спину. Он не успел отойти далеко. — Я думал, людей, подобных ему, в Междумирье больше не осталось.

— Я тоже, — ответила Нина, задумчиво кусая губу. — Удивительная сила духа.

Данте поднялся и пошёл дальше. Нина — за ним.

— Он не может не нравиться, правда?

Странный и неожиданный вопрос — но Нина вдруг поняла, что согласна с ним. Что-то было в Деламайне такое, что располагало к нему — весёлый задор ли, сочетающийся с необходимой серьёзностью, либо не потерявшийся до конца человеческий облик, какого Нине давно уже не хватало… Но он и впрямь нравился ей. Он был похож на этот маленький танцующий огонёк, ведущий неизменно вперёд и способный разрастись до ужасающего пожара.

От стены огня остался широкий обугленный след и несколько кучек пепла. Нина прошла по ним, остановившись лишь затем, чтобы стряхнуть серую пыль с ботинок.



***





— Вот он, — выдохнул Деламайн почти с восхищением. — Наш мостик в Вечность.

Нина вскинула голову, осматривая высившуюся над ними Башню снизу доверху. Сияющий тёплым жёлтым светом стеклянный ориентир, видневшийся издалека, приобрёл более чёткую форму — плавные стройные изгибы, подобно человеческой фигуре, сию минуту готовы были вздохнуть. Она была похожа на вытянутый к небу прямоугольный кристалл, мерцающий всеми острыми многочисленными гранями. Широкое основание плавно сужалось кверху, переходило в тонкую вершину, и на самом верху, воткнутый посреди плоской крыши, стоял тонкий шпиль, готовый проткнуть насквозь чёрные пустые небеса. Нина никогда не подбиралась к ней так близко, к самым воротам, отделяющим Башню от остального мира. Отсюда здание казалось нависающим, готовым упасть. Громадные широкие стены — словно нога колосса, неторопливо ступавшего по земле.

Все дороги, которыми Нина ходила прежде, старательно вели её прочь от Стеклянной Башни — и вот теперь она пришла к ней, и кроме каменного забора между ними не было никаких преград.

Деламайн подошёл к плотно закрытым кованым вратам. Их легко можно было бы перелезть, если бы не сложный магический замок, скрывающий за печатью едва ли не главную тайну Города. Нина, прислушавшись к себе, не могла найти в себе былого мандража или любопытства — лишь странное, давящее изнутри ощущение, что Башня наблюдает за ними.

Что она — непосредственная часть Города, а не спасение от него.

Деламайн молчал, старательно рассматривая невидимую Нине вязь магических прутьев, скрепляющих створки ворот, не дающих ни единому существу проникнуть внутрь. В светлых окнах не было видно ни единого человеческого силуэта, а нечеловеческим, благодаря свету, там неоткуда было взяться. Всё же громадные окна более других, тёмных и пустых окон прочих городских домов, казались глазами, немигающими, наблюдающими. Больше глаз, чем наблюдало из густых теней, больше, чем было глаз у всех тварей Междумирья. Она видит её. Она вот-вот заговорит с ней.

Не так, как космос, отстранённо думала Нина, рассматривая Башню и почти не мигая, — но очень похожим образом…

— Готово, — провозгласил Деламайн, и Нина не заметила, сколько утекло сломавшегося времени — но казалось, что очень много. Вроде бы несколько секунд…

Колдун толкнул руками ворота, и они с лёгкостью распахнулись, плавно расходясь в разные стороны. Нина выгнула бровь, стряхивая сонное наваждение.

— Так быстро?

Деламайн искоса глянул на неё — что-то в его удивлённом осторожном взгляде окончательно разбудило её.

— Я долго ковырялся, — помолчав, он добавил: — Должно быть, Башня немного… загипнотизировала вас.

— А она так может?

Он пожал плечами. Окончательно ступать на территорию Башни они не спешили.

— Даже мне неведомо, какие сюрпризы ещё может подкинуть этот мир. И даже что случится с нами, едва мы ступим на эту «священную» землю, не могу представить. Вроде бы я сделал всё правильно…

— Кто-то должен рискнуть, — сказала Нина, но всё же огляделась в поисках Данте. Он явился из темноты, и глаза его странно мерцали. — Данте, не хочешь стать первопроходцем?

— Здесь нет опасности, — ответил он спокойно и прошёл мимо них — вряд ли «священная земля» что-то сделала бы ему, но Нине просто не хотелось попадаться в смертельную ловушку, когда она была так близка к цели. Деламайн осторожно тронул ногой покрытую тёмной короткой травой землю у невидимой границы. Нога не растаяла и не отвалилась.

— Что ж, тогда пойдёмте.

И они пошли.

Широкий двор Башни не вмещал в себя ничего, кроме плоской лужайки, разделённой узкими, вымощенными булыжником тропками. Кое-где из травы росли приземистые скамьи, рядом с ними по обе стороны — низкие круглые кустики; и больше ничего. Широкие круглые ступени вели к парадным дверям неохватной Башни — те были наглухо закрыты. Деламайн осматривал двор, пока Нина подбиралась к ступеням осторожным шагом, словно в земле вокруг могли быть расставлены невидимые ловушки. Башня ещё сильнее нависла над ней, довлела массивным весом, всем своим присутствием. «Ты не должна здесь быть», — говорила она, но Нина не слышала слов, не понимала их. Она только беспокойно поднимала взгляд, тут же его опуская. Одна, вторая, третья ступень… вот она наверху, идёт между двумя стройными колоннами к плотно закрытым стеклянным дверям. За ними — широкий холл, красные ковры, ведущие от порога к далёким лифтам. Некогда двери, должно быть, реагировали на движение и раскрывались перед гостями Башни, но не теперь. Нина подошла к стеклу вплотную, но Башня не приняла её, не открылась. Сзади подошёл непривычно молчаливый Деламайн, и Нина отошла в сторону, думая, что он начнёт снимать очередное заклинание. Но колдун только провёл ладонью по стеклянным створкам и узкой щели, где они плотно смыкались. Сосредоточенный взгляд был направлен в пустоту.

— Никакого магического воздействия, — сказал он наконец, опустив руку. — Она просто не открывается.

— Можно попробовать разбить стекло, — предложила Нина, стараясь подавить странное ощущение, не дающее покоя. Он кивнул и было полез в недра своей загадочной сумки, но Нина остановила его вытянутой вперёд рукой. — Предоставьте мне.

— Как угодно, — и Деламайн шутливо откланялся.

Нина сбросила рюкзак с плеч. У неё была парочка взрывающихся артефактов — с теми штучками, которые использовал Деламайн, им не тягаться, но их можно использовать в чём-то приземлённом. Его же артефакты и заклятия лучше оставить для Грани — кто знает, что будет ждать их там.

Она подложила под дверь взрывчатку и артефакты, заряженные огнём. Деламайн благоразумно отступил назад, Данте сел, бессловесно слушая, что происходит. Нина подожгла крошечный фитиль и быстро отступила, закрывая лицо. Взрыв прогремел сию же секунду.

Убрав руки, она посмотрела на результат. Толстое стекло не разбилось, но покрылось глубокими трещинами — осколки валялись на ступенях у её ног. Признаться, она ожидала большего. Артефакты оказались ещё слабее, чем она думала. Чёртовы торговцы…

Она без промедления достала пистолет и выстрелила точно в центр образовавшихся трещин — и стекло наконец рассыпалось, открывая путь.

Деламайн похлопал, Данте оставил представление без комментариев.

— Вперёд!

Грохот наверняка привлёк много внимания. Магические ворота открыты, проход к Башне теперь не кажется непроходимым. Стечётся ли сюда вся колдовская знать, или найдут пристанище прочие «отбросы»? Нина думала об этом, входя внутрь под золотое сияние, льющееся со всех сторон, но затем выкинула все прочие мысли, как только ей удалось осознать: Грань близка.

Как никогда близка.

Они с Деламайном ступали по устланному пыльным ковром полу, как по минному полю, осторожно продумывая каждый шаг. Открытые пасти лифтов не манили к себе, как и уходящие ввысь ступени лестниц. Казалось, наверху может ждать лишь опасность — слишком уж тихо здесь, слишком спокойно.

Нина осматривала стены, покрытые белыми обоями с золотыми прожилками. Желание ослепить было главным и единственным — даже картины выполнены в светлых тонах, и ни единого тёмного пятнышка, способного броситься в глаза. После вечной темноты улиц от света Башни болели глаза. Как странно, что к свету, к безопасности так трудно привыкнуть…

— Странно, — услышала она голос Деламайна, — я не ощущаю никакой магии. Здесь, кроме света, нет никакой защиты — ни заклинаний, ни ловушек.

Нина пожала плечами. Видно, лучшие магические умы Междумирья не сумели придумать, как им оборониться от внешней угрозы. Или не захотели. Или не успели. Причин могло быть много, результат один — в Стеклянной Башне никого не было.

— Может, защищены верхние этажи? — предположила она запоздало, когда повернулась к колдуну. Тот, засунув руки в карманы мантии, смотрел на громадную табличку посредине стены, окружённую фотографиями. Нина подошла посмотреть, что там интересного — но не обнаружила ничего стоящего. Имена основателей Башни, благодарность за достижения в колдовском деле. Великие волшебники прошлого… где они теперь?

На её вопрос Деламайн, не оборачиваясь, медленно ответил:

— Возможно… но у меня есть подозрение, что мы пройдём наверх, к порталу, без особых усилий.

— Когда проходишь в некогда защищённое место без усилий, это называется ловушкой.

— Согласен с вами, Нина, это вполне может быть ловушкой. Однако… мне думается, дело несколько в другом.

Он стал напряжённым — ни следа от былой улыбки, ни живого задора. Когда один из самых могущественных магов обеспокоен, нужно держать ухо востро.

— Вы думаете, они сбежали отсюда? — спросила Нина, почему-то понизив голос. Деламайн скривил губы в невесёлой усмешке.

— Надеюсь, чтобы это было так…

Они решили подняться по лестнице, но Данте, нарушивший своё удивительное молчание, сказал, что наверху опасностей нет. Казалось, он их поторапливал, но напряжённая тишина Башни и отсутствие ловушек и защиты слишком заняли голову Нины, чтобы долго об этом думать. Деламайн пожал плечами и всё же вошёл в лифт — ей ничего не оставалось, кроме как пойти следом.

Кабины сияли изнутри едва не сильнее, чем зал снаружи. Нина невольно щурилась, поднимала руку, чтобы протереть уставшие глаза. Близость Грани будоражила, разгоняла по телу застывшую холодную кровь. Да и когда она была холодной?.. Казалось, тысячи лет назад, когда месть была далека, когда ещё неизвестно было, куда идти и где искать. Спокойной Нина уже не была. Сердце её неистово колотилось в ожидании, пока лифт неспешно поднимался наверх.

И вот — вершина. Самый верхний этаж, с которого, по слухам, колдуны наблюдали за хаосом Города, купаясь в безопасности и тепле. Створки с плавным жужжанием разъехались, открывая глазам Деламайна и Нины почти точно такой же зал, как внизу, но…

Деламайн присвистнул, Нина вымолвила:

— Ни хрена ж себе…

Они увидели тела. Множество тел.

Люди. Маги, некогда решавшие судьбы мира. Везде — на полу, за столами, в мягких креслах и на диванах. Широкий, заставленный громадными мониторами стол во всю стеклянную стену — и за ним сидело около десятка человек. Нина и Деламайн переглянулись вновь. Всё было ясно без слов.

Все они были мертвы.

Однако разложение либо не настигло их, либо не желало настигать. Под вечным и безопасным светом многочисленных потолочных ламп грелись безжизненные тела — бледные, безразличные маски, надетые на одинаковые лица. Женщины, мужчины, старики и юнцы — не хватало разве что детей, — как давно они покинули этот мир? Почему решили умереть?

В том, что это было решением, сомневаться не приходилось. Вынужденная необходимость? Обречённость, настигшая и их, величайших магов Междумирья? Выбор между большим и меньшим злом? Они хотели, чтобы рано или поздно кто-то узнал об их гибели — иначе бы оставили ловушки, каких ожидали первые вторженцы. В это нетрудно было поверить — пожалуй, Нина не испытала особого удивления, наткнувшись на подобную картину. Если Город внизу поглощён пучиной отчаяния — не дошло бы оно сюда рано или поздно?

— Вы как будто снова не удивлены, — сказал Деламайн, двигаясь аккуратно между телами, выглядящими так, словно все разом приняли сильное снотворное или яд всего-то пять минут назад. Ни характерного запаха, ни признаков разложения. Явное колдовство.

— Этого следовало ожидать, — ответила Нина, тоже решившись двинуться вперёд — очень уж её заинтересовала линия мониторов, горящих и, самое главное, что-то показывающих. Они с Деламайном двигались параллельно, держась противоположных стен, словно отражения друг друга, две полярные сущности, стремящиеся к единому. — Вы и сами предполагали такое.

— И всё же я разочарован, — признался он, остановившись возле одной колдуньи, средних лет женщине, лежащей на диване в расслабленной сонной позе. Руку она закинула на подлокотник, другую положила на живот. Кто-то накрыл её тонким покрывалом, и слегка согнутых в коленах ног не было видно. Она и впрямь как будто спала. Деламайн прикоснулся к её руке, закинутой за голову, к самому тому месту, где некогда бился полный жизни и силы пульс — и под его легчайшим прикосновением пальцев рука рассыпалась в пыль, а за ней — и всё тело.

Взгляд Деламайна помрачнел.

— Они наложили на себя заклятие. Ну, это и вы видите, — Нина кивнула, скривив краешек губ. Взгляд её приковался на несколько мгновений к серой кучке, некогда бывшей человеком. — Интересное заклятие… я такого не видел прежде. Но слышал о нём.

— Суть мы увидели. И цель — мгновенная смерть.

— Цель — сохранение трупа в целости до первого касания. Я думаю, они специально предотвратили долгое тление. Они хотели, чтобы кто-то увидел их и понял, что тут случилось.

Массовое самоубийство — тупицей нужно быть, чтобы не понять. Нина увидела ближайшего к ней старика, крошечного и сморщенного, спокойно сидящего в кресле. Касание к руке — и он тоже рассыпался в пыль.

— Зачем творить заклинание против тления? Разве искажение времени не сделает всё само? Не сохранит их?

— Не думаю, что сохранило бы. Вы сами знаете, как оно действует на всех нас. Мёртвые тела не задерживаются — либо быстро тлеют, либо быстро съедаются.

Нина окинула взглядом десятки спокойных лиц. Оставляя всё так, как есть, какие чувства они испытывали? Были ли так спокойны, как хотели показать?

Деламайн подошёл к одному из громадных мониторов. То не были мониторы древних компьютеров, какие в прежние времена можно было найти едва ли не в каждом доме. То был компьютер из одного экрана, управляемый касанием и силой мысли — словом, созданный магами для магов и простым смертным недоступный. Едва Деламайн приблизился, голубое мерцание сменилось прыгающими строчками — и по цепочке мониторов они пробежали от него к стоящей напротив Нине и сложились в слова.

«Послание для тех, кто однажды придёт сюда».

— Я надеялся на что-то более эффектное, — капризно проворчал Деламайн. — Прошлое всегда так разочаровывает?

Нина пожала плечами.

— Почти постоянно.

Деламайн уставился в слова, выведенные зелёным шрифтом на потемневшем фоне. Изредка то на одном, то на другом, то на третьем экране возникали некие символы и слова на неизвестных Нине языках, но пропадали сию же секунду. Деламайн их будто и не замечал. Он прикоснулся к ближайшему монитору, и буквы пошли рябью, размотались, подобно нитям и стали переформировываться во что-то иное.

Лишь сейчас Нина заметила отсутствие Данте. Он вновь оставил их, и даже его присутствия здесь не ощущалось. Куда направился? Наблюдал ли сейчас за ними? Слышал ли её мысли издалека?

Нина переключила внимание на мониторы. Нити-буквы снова сплелись в слова:

«Солнце Междумирья погасло, над Гранью воцарилась Чёрная Звезда. Нет выхода из этого мира. Нет спасения».

Вряд ли это было всё послание — хотя и эти слова в ином случае стали бы исчерпывающими. Но Чёрная Звезда над Гранью… Нине не доводилось об этом слышать.

Деламайн снова ткнул в монитор, и снова слова пошли рябью — а вместе с ними и тёмный фон, пока все изображения наконец не превратились в роящийся белый шум. Что-то он напоминал — абсолютный хаос, копошение тварей, беспорядок мыслей, голос сумасшествия, — и Нина отвела взгляд в сторону, не желая за ним наблюдать.

Деламайн же смотрел туда так, словно видел нечто, Нине недоступное. Он был необыкновенно молчалив теперь — и как будто загипнотизирован.

— Деламайн, — негромко позвала она, стараясь сделать голос ровным. — Вы что-то видите?

Он кивнул, но не нашёл нужным отвечать словесно. Нина не настаивала. Она не была колдуньей — вряд ли ей станут доступны послания, созданные высшей кастой людей для себе подобных.

Вскоре шум рассеялся — постепенно мелкие мошки на фоне белизны исчезали одна за одной, пока не стало ясно, что они рисуют некое изображение, одно и то же на всех мониторах — всего их было шесть. На широких прямоугольных экранах рисовалось чьё-то лицо — лицо усталого старца с седой бородой и потухшим взглядом. Лицо, изрезанное шрамами и морщинами. Лицо, окружённое складками нависающего на лоб капюшона.

Человек моргал, глядя прямо перед собой. Кусал губу и иногда отводил взгляд в стороны. Проверял, должно быть, снимает ли его камера, транслируется ли изображение… Молчаливая проверка шла невыносимо долго, но затем старец прокашлялся и глубоким звучным басом начал медленный неторопливый рассказ.

— Для тех, кто осмелится первым за столетия или тысячелетия пройти через врата Стеклянной Башни, записывается сие послание. Я — Ларвелл Дигейр; если вы связаны с колдовством, то и так знаете это имя; если нет, скажу, что я один из сильнейших магов Междумирья. И этого достаточно, чтобы сказать наверняка: нашему миру пришёл конец.

Когда Проклятие только настигло род людской и окружающую его вселенную, я и все люди, находящиеся в этом зале, были уверены, что есть возможность вернуть всё на круги своя. Мы осмелились мечтать получить расположение спятивших богов, поверили в слова той женщины, что стала причиной всего этого — поверили, что, открыв врата в Вечность, мы сможем всё исправить. Женщине той — я не буду оскорблять свой язык этим именем, — первой из людей удалось достучаться до наших богов. Открыть окно в Вечность, и не единожды. Наши мечты оказались исполнены, но не так, как мы хотели. Величайшее открытие в истории, повлекшее за собой то, что происходит сейчас — её вина.

Но она пришла к нам добровольно, заявив о себе и сказав, что есть возможность, даже мизерная, исправить всё, что ещё не сломано. Тогда память о солнце и луне ещё были живы и ярки в наших умах — и доверившись ей, мы закрылись здесь и стали работать над порталом в Вечность. Но вместо этого нам удалось сделать кое-что иное — мы открыли ворота в Грань. Наверняка вы знаете, что они существуют, благодаря слухам ли, либо же тем книгам, что покинувшие нас колдуны написали, спускаясь в черноту Города. Мы думали, они — всего лишь трусы, боящиеся исполнять главный долг всех магов земли — избавлять мир от зла, — но теперь…

Дигейр закашлялся так сильно, что его плечи конвульсивно задёргались; пока он восстанавливал хриплое дыхание, Нина успела переглянуться с Деламайном. Его взгляд ей ой как не понравился.

Она не успела ничего спросить или сделать — Дигейр продолжил медленный рассказ:

— Теперь многое изменилось. С этой женщиной мы работали много лет — если можно считать годы, которых впредь не существует, — и нам удалось открыть проход в Грань на вершине этой башни. Конечно, многие из нас сломя голову понеслись туда, чтобы узреть, действительно ли Чёрная Звезда, о которой говорила та женщина, воцарилась над Гранью и всеми тремя мирами. Будто не хватало нам Проклятия… Вечность заставила сойти богов с ума, а теперь ещё и Грань приближается к точке разрушения. Мы не узнали, как снять Проклятие. Единственное, что открылось нам со всей ясностью — этой вселенной конец. Всем трём мирам. И, верно, на обломках нынешней шаткой реальности останутся лишь страдающие боги, неспособные обрести покой.

Мы поняли это слишком поздно. Не знаю, можно ли было отменить Проклятие в самом его зарождении, могли ли мы уничтожить Чёрную Звезду. Женщина, что стала причиной всего, сказала, что найдёт выход, каким бы он ни был. Как ни безумна она была, даже ей легко было понять, что она натворила. Она поклялась, что искупит вину — и отправилась в Грань одна. Отправилась, чтобы дойти до Вечности Морем-Небом и предстать перед богами, попросить или потребовать, чтобы они вернули всё так, как было прежде.

Нина едва не отшатнулась — кажется, на секунду в глазах у неё помутилось. Рука нашла спинку ближнего стула, и она оперлась на неё, не веря ушам. Сестра — в Вечности! Данте был прав. Знал ли он, видел ли её там? Либо же предположил?.. Стоило ей подумать, что сестра близко, как она вновь отдалилась — сгинула в Море-Небе, если смогла до него дойти. Пришла ли она к Вечности? Стала ли жертвой Чёрной Звезды, чем бы это ни было?

«Боги…» Странно было упоминать их всуе даже мысленно, но Нине было всё равно. Она, не слыша дальнейших слов Дигейра, не обращая внимания на Деламайна, медленно осела на пол. Море-Небо… оно может выкинуть тебя где угодно. Оно протекает во всех вселенных и соединяет их — так говорили всегда. Можно попасть в него из нижнего мира, но никто за всё существование человечества так и не узнал, где оно. Через Грань, под светом Чёрной Звезды — в Вечность, из-за которой её дитя сошло с ума. Из-за которой погасло её личное солнце.

Через Море-Небо, непостоянное и ненадёжное, бесконечное и глубокое, глубже и шире всех вселенных, что могут существовать за пределами этой.

Путешествуя Морем-Небом, непременно поддаёшься случайности. Никто никогда не скажет и не предположит, где тебя выкинет в финале плавания. Она снова вспомнила об Эоне — тот ведь хотел отправить послание этим странным и опасным путём… Быть может, он в самом деле знал, как действуют его гибельные воды? Куда в конце концов приводят?

Нужно только бросить его бутылку в пучины — а потом спросить.

— Нина, — позвал Деламайн, пока Дигейра раздирал изнутри очередной приступ кашля, — вы в порядке?

— Да, — ответила она медленно, не глядя колдуну в глаза. Вставать она не спешила — лишь поджала под себя ноги, думая о Вечности, и посмотрела в экраны, где старик мучительно задыхался, но продолжал говорить.

— Мы не знаем, добралась ли она до Вечности — не знаем даже, достигла ли Моря-Неба. С собой у неё был ребёнок, поражённый страшной болезнью ума. Девочка, мёртвая внутри, выжженная подчистую. Как только та женщина ушла, девочка впервые за годы заговорила. Мы знали, что она смотрит в Вечность, потому сразу поняли, что она сказала правду.

Она сказала: «Этот мир разрушится. Спасения от Проклятия нет».

Нина чувствовала, как внутри, из тёмных, тайных глубин, прорывается бурным потоком давно забытый сильнейший гнев. Она не помнила, что случилось в ребёнком, не помнила даже, погиб ли он. Погибла ли… единственная отрада в её поганом существовании, единственное создание, за которое она готова была сражаться, лишь бы устроить ему лучшую жизнь. Даже после исчезновения из жизни Нины сестра забрала её себе. Никак не могла наиграться с ней, не могла отдать напоследок то, что было дорого Нине.

Поганая, жадная тварь.

— Мы не знаем, куда делась девочка. Недолго она пробыла у нас, а потом вышла за пределы Башни — больше мы не никогда её не видели, и не знаем ничего о её судьбе. Вряд ли она жива — может, смерть ей была бы спасением; существуя телом здесь, а сгоревшей в безумии душой — в Вечности, я бы тоже хотел умереть. Я надеюсь, что так и случилось, очень надеюсь.

Мы думали долго. Долго ждали сумасшедшую, что навлекла на нас такие беды, но из головы не выходили страшные слова, сказанные девочкой. Мы немного видели Грань, видели Звезду, что расширяется с каждой минутой. Проклятие не остановить. Мир этот скоро сгинет. Для нас нет спасения, нет и не было.

Если вы видите тела — сделайте так, чтобы они рассыпались. Отчаявшись, мы закрыли портал в Грань, спрятали все артефакты, способные рано или поздно его открыть. Если вы достали их — что ж, узрите сами. Грань как никогда близка, и нет смысла предостерегать вас. Мы не справились с нашей миссией, потеряли надежду. Мы струсили и убили себя, чтобы не встретить окончательное разрушение мира лицом к лицу. Мы не знаем, жива ли та женщина, достигла ли она Вечности… Может, достигла, но, как видите, ничего здесь не изменилось, потому что девочка была права — для нас уже нет и не будет спасения. Мир разрушается — и нам некуда бежать.

И на этих словах мониторы погасли. Нина встретила взгляд Деламайна, по-настоящему ошеломлённый, потерянный, почти пустой — что-то ещё было в этом взгляде, догадка, светящаяся ярче лам у них над головой. Нина не думала о разрушении мира — она думала о сестре и забытой дочери. А ещё — о Вечности и Море-Небе.

Деламайн спросил:

— Та женщина, о которой он говорил — не ваша ли сестра?

Нина кивнула. Какой смысл отнекиваться, если так и было? Другие колдуны если не знали, то уж точно догадывались об этом.

Деламайн уставился на мгновение в один из погасших экранов, потом коротко хохотнул:

— Вот кто, значит, всему виной…

Нина молчала. Она думала о сестре. О девочке. О Вечности.

Она была здесь. Миновала Грань. Надо же, Нина недооценила её — думала, что у этой суки хватает смелости отправлять глазеть на Вечность других, самой не пачкая рук и разума. Даже когда она ушла, обещая вернуть прежний мир, Нине казалось, будто она попробует сделать это издалека, не подвергая себя особой опасности. Она была такой всегда. Причинять боль и уродовать? Пожалуйста. Только не своими руками.

— Получается, вы всё же отправитесь в Вечность вместе со мной, — медленно сказал Деламайн, жуя губу в глубокой задумчивости.

— Вы ещё не передумали — даже зная, что нам всем конец?

— Я уже здесь. Первый — ну ладно, второй, — из всех людей, способный пробраться в Вечность. Я не привык отступать. Если я вернусь, все колдуны Города тут же склонятся передо мной.

Нина промолчала. Глупые, мелкие мечты — но не ей его судить. Пусть делает так, как считает нужным. Она свой выбор давно уже сделала.

— Что ж, — Деламайн оживился, даже стал ухмыляться в своей привычной манере. — Думаю, последнюю волю умерших мы можем исполнить.

И он отправился гулять по залу, прикасаясь ко всем телам, рассыпающимся в пыль под его пальцами. Нине было всё равно на последнюю волю умерших — она медленно поднялась и направилась к двери рядом с лифтами. Та была приоткрыта, и в ярком свете ламп виднелась лестница, ведущая наверх. Должно быть, на самую крышу — к порталу.

Она поднялась. Шпиль, воткнутый в центр крыши, на высокий постамент, распространял режущее глаза белое сияние. Нина отступила от двери, прошлась по крыше, разглядывая за широкой площадкой, огороженной низеньким парапетом, густую тьму под Башней, разлитую подобно вязкой нефти.

Никогда ещё она не видела Город с такой высоты. Путанные улочки, проспекты и шоссе открылись глазам в своём полном тёмном великолепии — и не было видно ничего, кроме чёрных зданий, пустых и уродливых убежищ для муравьишек-людей… и питомцев, конечно же. Лучше был виден квартал колдунов — самая освещённая улица во всём Городе; остальные островки света одиноко сияли в море непроницаемой тьмы, далёкие друг от друга и нестабильно плавающие. Ей казалось, Город будет меняться на глазах, но он, несмотря на свою подвижность, всё же будто замирал каждую секунду и двигался, лишь стоило отвести взгляд от конкретной точки. Нина остановилась у края, сознавая, как много пустого пространства внизу — и там, вдали, на многие-многие километры во все стороны… Там, где, едва видные глазу, терялись последние огоньки Города и начиналось что-то ещё — Междумирье, столь же брошенное и потерянное, расколотое на мелкие части.

Как никогда Нина ощущала некую близость с Городом, со всем этим брошенным богами миром. Проклятым, потерявшим память и ненавидящим. Желающим отмщения.

Грань… некогда — мутная картина неизведанного, тонкого мира, соединяющего Вечность и Междумирье. Никто не знал толком, как Грань выглядит — говорили даже: она, подобно Вечности, для всех проявляется по-разному. Там, под светом Чёрной Звезды, Нина скоро окажется. И увидит легендарное Море-Небо. И даже отправится им, если они с Деламайном не найдут другого пути.

Верилось в это с трудом. Но глазам уже предстал сам портал: высокая арка недалеко от края, совсем не вписывающаяся в современный антураж Башни.

Нина едва коснулась её взглядом, этой арки, и вновь осмотрела Город. Уйти в другой мир… до сих пор она даже не представляла, каково это. Будет ли это похоже на то, что она увидела в камне? В небе, что заговорило с ней?

— Я не предполагал, что ты будешь скучать по этому месту.

Она обернулась. Данте неслышно подбирался ближе, остановился, прыгнув на парапет. Хвост его свесился вниз, шерсть блестела в льющемся от шпиля свете. В размерах он прибавил заметно.

— Тут не по чему скучать, — сказала Нина, хотя сама понимала, что несколько лукавит. — Не к чему возвращаться.

— К твоему логову, например. Ты ощущала себя спокойно, когда находилась там.

— Логово — вещь не вечная. Это не особняк, напичканный светом и всякими магическими штучками.

— И тем не менее это твой дом.

Дом. Нина давно не слышала этого слова — короткого, отрывистого и странного; весомого, как давящая книзу плита. Его тяжесть придавала смыслу значимости, важности… Нина вздохнула, вспомнив дом, где она жила в детстве. Отдельные комнаты порой возникали перед взором так ясно, словно она видела их только что.

— Дом — это место, куда есть возвращаться, — «и к кому», хотела добавить, но почему-то решила оставить окончание себе. — А мне возвращаться некуда. Здесь нет моего дома и никогда не было.

— Возможно, ты найдёшь его в будущем, — загадочно ответил Данте. — Совсем скоро.

На крышу вышел Деламайн и присоединился к молчаливому созерцанию Города. Вид у колдуна был растерянный, нервный — странная ухмылка не сходила с искривлённых губ. Его лицо заметно побледнело, и яркие розовые полосы шрамов наливались красным на контрасте с белизной здоровой кожи.

— Видок у вас неважный, — заметила Нина. Колдун отмахнулся.

— Ерунда. Нервничаю. Думаю, какую часть тела буду отдавать. Вы уже решили?

Чёрт… она совсем не думала об этом. Снова жертвы, снова выбор, чего лишиться, чтобы достичь призрачной цели. Не проще было бы жить, не прибегая к кровавой дани, к дарам, незнамо кому нужным? Что ж, если что и давалось в Городе просто и с избытком — смерть. И то не каждому.

— А если не выбрать, что будет?

— Тогда возрастёт риск лишиться не крошечного кусочка плоти, а целой руки, ноги… или всего тела.

Нина вздохнула и вновь посмотрела на ладони, гладкие снаружи и исполосованные мелкими морщинками с внутренней стороны. Каково жить без пальца? Без руки? Что не жалко отдать?

Жалко всё. Она слишком берегла своё тело, чтобы разбрасываться его частями так просто и беззаботно.

— Я думаю, отдам палец, — пробормотал Деламайн, убрав жуткую усмешку. Казалось, его лихорадило только что, но теперь, посерьёзнев, он вновь стал выглядеть здоровее. Спонтанные изменения в нём наталкивали на мысль: не сойдёт ли он с ума? Осознаёт ли, как странно выглядит? — Мизинец левой, например… не всё ли равно?

И он слабо, совсем не весело хохотнул. Нине вдруг захотелось ударить его как следует, чтобы живо пришёл в себя.

А потом — и себе съездить по лицу, чтобы самой убедиться, что голова чиста от безумных мыслей.

— Вы меня напрягаете. С вами точно всё хорошо?

Деламайн вновь стал серьёзным, даже безразличным. Здравого смысла в его взгляде появилось чуть больше, и Нина невольно вздохнула с облегчением. Стало быть, так он переживал стресс — бросался от одного состояния к другому, от истеричности до апатии, как маятник, беспрерывно качающийся.

— На самом деле… не совсем. Может, это Башня так действует. Может, сам Город… со мной давно уже что-то странное происходит, — он поднял левую руку, уставился на неё. — А всё-таки я отдам мизинец.

Нина промолчала, думая о своём.



***





Она отдала артефакты Деламайну — взяв камень, он увидел узкую щель и было наклонился, чтобы заглянуть внутрь, но Нина остановила его непреклонным жестом:

— Заглянув, вы вряд ли вернётесь назад. Это ловушка.

Колдун кивнул и отложил артефакт; любопытство его явно не угасло, он всё время поглядывал на него, словно магнитом его тянуло к этому предмету, доставившему всем столько хлопот. Часы не влекли его так сильно, да и Нина, глядя на них, не ощущала былого притяжения. Там, под водой, их магия действовала сильнее, и Данте говорил, что никому не удавалось выпутаться из их мысленных оков, вырваться из потока времени, без остановки текущего вперёд…

Из загадочной сумки Деламайн достал несколько флаконов, ножей и мелких артефактов. «Дополнительная сила», — пояснил он, и Нина кивнула, всё равно ничего не понимая. В колдовском ремесле она себя так и не нашла — в их семье ни у кого не было магического дара. Оставалось лишь наблюдать со стороны, сидя рядом с Данте, и ждать.

Во флаконах была краска. Деламайн старательно вырисовывал символы на арке, тщательно сверяя их со своими записями и заглядывая каждый раз в крошечную книжечку потрёпанного вида. Нина не встревала, да и он попросил не отвлекать; потому ей лишь оставалось смотреть за тем, как ходит он туда-сюда, как появляются знаки на ещё не открытом портале, как аккуратно выставляются артефакты в скрытые ниши в плотно пригнанных друг к другу камнях. Арка — древняя, словно назначена была украшать старый замок, а не стоять нелепо и не к месту на вершине Башни, кристалла-небоскрёба, подпирающего небеса.

«Должно быть, её перенесли сюда, — думала Нина, не нарушая безмолвия. — Выглядит она очень старой».

— Так и есть, — тихонько откликнулся Данте. — Портал собрали давным-давно, когда на земле ещё царили тёмные — в людском понимании, — века. Собрали, да только не смогли открыть.

Нина покосилась на него — Данте настолько вырос, что сравнялся в росте с нею, сидящей на земле. Должно быть, встань она сейчас на ноги, ростом он будет дотягивать её до пояса — а если поднимется на задние лапы… Что-то устрашающее было в этом росте — Данте вёл себя так, словно ничего не происходило, в глазах Деламайна он и вовсе не менялся, в каком бы облике ни представал; но Нине было отчаянно не по себе. Любые метаморфозы в нём — в обличье, в словах, в поведении, — невольно отпугивали её, отталкивали. Что-то внутри, глубоко запертое, кричало: «Не доверяй ему!»

Но забывалось, стоило ей открыть рот, чтобы сформулировать вопрос.

— Грань близка, — сказал Данте так же тихо, чтобы Деламайн, беспокойно суетящийся, не услышал его. — Ты, верно, видишь, что я расту. Это частичное проявление моего облика. Настоящего.

— То есть скоро ты предстанешь перед нами таким, каков есть.

— Я постараюсь себя скрыть, насколько возможно. Богам нельзя представать в истинном воплощении перед людьми. Опытным путём доказано, что происходит в таком случае.

Он говорил обтекаемо, но Нина поняла, что и кого он имеет в виду — и её кольнули, больно кольнули эти слова. Она не помнила, как выглядело дитя — девочка, её девочка, доставшаяся ей ужасным и омерзительным способом, без её на то воли; но воспоминания о ней и о том, какой она стала, погружали её в отчаяние.

«Я видела, что происходит, и ничего не сделала. Жила с ней под одной крышей, и только и могла, что бессмысленно угрожать и ссориться. Нужно было бежать как можно дальше, забрать девочку и прятаться».

Нужно было…

Деламайн возник перед ней неожиданно, и Нина вздрогнула, едва не выбросив руку для удара. Он словно ничего и не заметил — широкая улыбка сказала яснее слов: всё получилось.

— Поглядите!

Они подошли. С виду арка никак не изменилась, только знаки, начертанные уверенной, знающей рукой, сияли изнутри, слабо мерцали, напитываясь светом Башни, щедро омывающим их. Артефакты, рассованные по углублениям, походили на странные украшения, ненужные кирпичики, снятые с их мест, одинокой кучкой лежали рядом. Никаких изменений. Нина осмотрела портал и не нашла, что сказать.

— Стало быть, можно перемещаться?

Деламайн поднял последний закрытый флакон и протянул его ей.

— Осталось принести жертву. Привязать тела к порталу. Вы уже выбрали, что отдадите?

У неё было время подумать — она тоже хотела отдать палец, но в итоге выбор её пал на правый глаз. Им она видела некогда то, чего вовсе не хотела — смутно вспоминалось, что именно, но цепочка ассоциаций приводила её к Тоннелям, всему, что они рассказали ей.

Дальше развивать мысль не хотелось. Она указала на глаз, и Деламайн невольно содрогнулся.

— Что ж, закройте его. Я начертаю символ.

Он погрузил палец во флакон — жидкость была прозрачная и вязкая, и холодная — Нина едва ли понимала, что происходит, пока он чертил некий знак на её плотно сомкнутом веке. Отдать глаз… звучало так легко, что даже не верилось. Деламайн скомандовал не открывать его — что же ей делать, как не слушаться?

— Откроете, когда ступите в портал, — наказал он, чертя на своём пальце символ. — Не знаю, будет ли больно — но думаю, что будет. Крики категорически приветствуются и не осуждаются.

Она кивнула. Странное оцепенение сковало её тело, странное безмолвие охватило мысли. Она словно отделилась от тела и разума, наблюдала за всем со стороны. Деламайн закончил и отставил флакон с явным сожалением о том, что начертание не продлилось вечность.

Палец и глаз — такая мелочь… а всё равно было страшно.

— Что дальше?

Он тяжело вздохнул.

— Я сотворю заклинание.

Нина, конечно, не стала ему мешать. Деламайн достал из бездонного, наполненного магией мешка толстую песочного цвета нить и подошёл к каменной арке. Медленно начал обвязывать нитью каждый артефакт, вложенный в свою нишу — Нина стояла позади и слышала, как он что-то шептал, ритмично, ровно, отчётливо. Заклинание повторялось, превращалось сначала в стих, потом в песнь без мелодии — Нина слушала ритмичный шёпот, и невольно хотелось качаться под него, стучать ногой, впасть в состояние транса. Гипнотически, но слишком динамично, чтобы усыпить. Ровный, размеренный, почти ленивый ритм с акцентом на каждый последний слог.

Намотав нить, Деламайн не стал отрезать её, лишь осторожно положил оставшийся клубок наземь и больше к нему не прикасался. Ещё шепча, он отступил на несколько шагов, и его голос наполнился силой, слова, Нине незнакомые, зазвучали, зазвенели отчётливо и легко. Голос колдуна покачивался, вырастал, колебался, как волны беспокойного моря, и оседал лишь на секунды — Деламайн едва успевал сделать вдох. Нине не доводилось видеть подобного колдовства — она зачарованно слушала, зачарованно смотрела, как артефакты в нишах наливаются фосфорическим бледным свечением, становятся ярче, а за ними и нить наливается сиянием, бледным, но отчётливым. Арка засветилась, тёмный камень совсем почернел — всё вокруг почернело; даже Башня, казалось, перестала сиять, только артефакты и нить, связывающая их, вобрали в себя весь свет, который только остался в мире, и решили поглотить его, испробовать его, ослепить.

Нина не сразу заметила, как голос Деламайна смолк — в неожиданно заметавшемся воздухе ещё слышались отголоски его пения, но сам колдун хранил молчание и смотрел на открывающийся портал. В пространстве внутри арки не изменилось ничего, но Нине вдруг стало очевидно — портал открылся.

В подтверждение мыслей Данте подошёл к вратам и обнюхал их так легко, словно перед ним был простой камень, не проход между мирами. Деламайн посмотрел на Нину — она, жмуря веко, лишь бы не открыть глаз раньше времени, уставилась на него в ответ. На лице колдуна, молодом и изрезанном заживающими ранами, смешалась самая невероятная и непонятная гамма чувств.

— Получилось, — выдохнул он так тихо, что Нина не услышала, только прочла по губам. — Получилось.

Кажется, он и сам не верил. Арка сияла насыщенной золотистой белизной — давно Нине не доводилось видеть столь ослепляющего и яркого света, и она не могла насмотреться, не могла насытиться чарующим зрелищем. Свет Башни, некогда манящий и казавшийся истинно ярким, теперь поблек до ужасной невыразительности. Всё вокруг потемнело, за краями крыши, за низкими парапетами Город перестал существовать. Глухая чёрная стена оградила их от всего Междумирья. Видимо, переход уже начался.

— Пора, — Деламайн, опомнившись, поднял свой мешок с земли дрожащей левой рукой. — Пойдёмте скорее. Не знаю, что будет ждать по ту сторону… Но я готов.

Нина кинула взгляд на Данте — тот ждал её возле портала, глядя слепыми глазами туда, куда они ещё боялись ступить — в тёмное пространство под аркой, с виду не отличимое от черноты вокруг. Она вновь переглянулась с Деламайном — ему, кажется, удалось завладеть собой, но он держал правой рукой левую, баюкая, успокаивая, как живое существо, призванное в жертву. Нине вдруг отчаянно захотелось открыть глаз, отказаться от приношения, от привязки к вратам. Но вспомнились слова об угрозе потери всего тела, и она заставила себя собрать остатки внутренней силы в кулак.

С ней происходили вещи и похуже… можно было потерпеть.

— Что ж, — сказал Деламайн, когда они медленно подкрались к сияющему порталу и остановились, готовясь к переходу. — Надеюсь, встречу вас на той стороне целой и в здравом рассудке.

— Взаимно, — глухо отозвалась Нина — и сама подивилась тому, что сказала это искренне. Деламайн улыбнулся — какой же всё-таки мальчишка, юный и глупый, несмотря на обретённое могущество, — и первым вошёл в портал. Нина видела, как заколебался его силуэт по ту сторону темноты — он словно вступил в незримую стену, плавающую, похожую на поверхность воды. Она подняла руку и коснулась черноты — пальцы ощутили нечто прохладное, несколько густое, и тоже заколебались, подобно странному видению.

Нина отдёрнула руку и посмотрела на Данте. Он терпеливо ждал, когда она решится войти. Она заметила, что Деламайн уже исчез. Где бы он сейчас ни находился, ей нужно было срочно следовать за ним.

— Давай же, — Данте говорил утешительным тоном, почти покровительственным. — Это не так страшно, как ты думаешь.

— Надеюсь, — выдохнула она и, задержав дыхание, вступила в вязкую темноту.



Сияние исчезло. Тьма накрыла её со всех сторон, прохладная, густая — Нина могла бы плыть, если бы не стояла на ногах. Она вспомнила наказ Деламайна и осторожно открыла правый глаз. И тут что-то изменилось — пропала некая опора под ногами, и нечто поглотило её — бездна, в которую она сорвалась, ненасытная, жаждущая новой крови.

Нина раскрыла рот, но у неё не хватило духу закричать. Ветер — а ветер ли? — свистел в ушах, волосы хлестали по щекам и шее, трепетали подобно знамени. Она не чувствовала тяжести рюкзака на плечах, не ощущала, падает ли вниз или летит вверх. Трудно было удержать равновесие в этой странной карусели — кувыркнувшись пару раз, Нина бестолково раскинула руки, словно они могли удержать её в одном положении — не повисла ли она вверх ногами, сама того не зная? Но странное ощущение полёта вскоре перестало её интересовать, потому что вокруг заметались странные далёкие огни, кожу накрыло диким холодом — и её с силой метнуло куда-то, так резко, что дыхания почти не осталось. Нина не могла ни вскрикнуть, ни выругаться — только летела с бешеной скоростью, а постоянные огни на чёрном фоне не проплывали мимо, но оставались на местах, и было в этих огнях что-то знакомое, понятное, виденное не раз… Но рассмотреть, что происходит, у неё не было возможности. Она чувствовала — что-то приближается. Она не летит в ужасающем, не имеющем направления полёте — она падает в бесконечную пустоту, а огни лишь наблюдают за падением и смеются, смеются…

И лишь сейчас она почувствовала, как глаз её накалился добела.

Подобной боли ей не доводилось испытывать… даже там, в Тоннелях, она не ощущала себя так. Глаз нагрелся, затем накалился, и накалялся сильнее, пока что-то горячее, обжигающее до слёз не потекло по правой щеке, раня кожу, и Нине не удалось выдавить даже стона, лишь бы облегчить муку. Боги, как больно! Она хотела приложить к глазу ладонь, но не поняла, где её рука, не поняла до конца, где тело — она чувствовала лишь глаз, напитавшийся болью, выжигающий глазницу, расплавляющий её. Неужели она погибнет сейчас? Панические мысли не заставили себя ждать. Нина пыталась найти своё тело, свой разум, но возвращалась лишь к глазу, лишь его ощущала, лишь этой болью жила, существовала сейчас, каким бы это «сейчас» ни было и где бы ни находилось.

Когда, когда иссякнет эта боль? Нине невмоготу больше было терпеть. Бессмысленные слёзы катились по щекам, но слёзы правого глаза, точно лава или кислота, разъедали кожу, прибавляя ещё, ещё, ещё муки, заставляя бестолково корчиться и раскрывать рот в невозможности издать хоть единый крик…

Нина хватала несуществующий воздух — и задыхалась не только от боли, но и от того, что не могла нормально дышать… Боги, это похоже на пытку. «Данте! Данте! Где?.. О, чёрт… Не могу, не могу, не могу больше!»

Но мысленные мольбы кончились, едва начавшись — ибо с воздухом закончилась и реальность, и всё существо Нины, пропитанное болью, не смогло этого вынести. Она падала, глаз её превратился в нечто из калёного железа, и это единственное, что она знала о себе, что помнила, что чувствовала.

И когда лёгкие, сжимаясь, усилили приступ удушья, Нина наконец умерла — и тьма по ту сторону, встретившая её умиротворением и покоем, была так сладостна, так легка…