Авели и Каины

       Жили-были трое братьев. Кто как мог, так и жил, а после Независимости и вовсе никак. Один укатил в Татарию, второй – на Украину, третий – самый младший, остался и попал в Карабах, потом тоже выбрался в Россию. А там за пьянку с ножом в тюрьму попал
Даже маленькие войны приносят большие потери… После разрушения Союза звезда Армении покатилась, несмотря на приобретенную независимость. Сначала блокада, потом война…
       Три брата, отец с матерью сидели вокруг журнального столика от нового мебельного гарнитура, полученного за долги, и обсуждали извечный вопрос – что делать? Денег нет, переспектив нет, какие перспективы без денег?
– Мам, ты только молчи! Пап, я в Татарию поеду, уже договорился! Твои братья там, зовут, всё хорошо у них, мотористов нет! – умоляюще заявил старший, Даво.
– Назин брат в Мариуполе целый швейный цех открыл! Туда поеду, со мной ещё две швеи увязались, мужья в Карабахе на контракте.
– Украина богатая страна, любой бизнес удачно идёт! Назин брат уже на две пекарни договорился, лаваш-маваш, тёща поедет. Я отдельно буду от неё жить, а то не вынесу! – рассмеялся Габриел, помладше Давида. Он ещё не знал, что с этой тёщей проведёт два месяца в тесном подвале. Попали в Мариуполь, которые будут бомбить и стирать с лица земли…
– И на какие деньги вы тут все разъедетесь? – всё же подала голос Мариам.
– Нази машину продаёт.
– Машину? Как же вы без машины поедете? Поезда не работают…
– Назин брат билеты на самолёт купил, остальное там купим!
       Мать уже сама замолчала. С каждым предложением мужчин дом на глазах пустел. Она оглядывала почти новый гарнитур, новый ковёр, и подумала, что надо продавать обратно – кому всё это нужно без невесток, внуков и сыновей? Но все уезжали: от блокады, от тёмных лет, от голода, холода, неумных, вороватых правителей и разных обстоятельств, это стало чуть ли не нормой. Уехали и родители в Краснодар, к родственникам.

       Аэропорт гудел, как и везде на юге… Габо был возбуждён поездкой в никуда, а Даво, курил сигарету за сигаретой и понуро ждал своего объявления на посадку. Третий брат уже был в России, но сидел в тюрьме, ни за что угодил, и встречать не мог. По факту, и Даво летел в никуда. К жене брата исключил сразу, кажется, та дружила с наркотиками…
– Габо, твой объявили, куда смотришь?
– Римму возьми на руки, Сёмик, дай руку! – вскочил Габриэл, суетливо одёргивая спортивку, – Ано, куда смотришь, посадку на Киев объявили уже!
Давид проводил брата до барьера, крепко обнял, на правах старшинства похлопал по спине, поцеловал крошек и снова понурил голову.
       Ему не хотелось никуда уезжать. Жена зудила под ухом: все уехали, кого ждём, жить не на что, воду отключают, свет отключают, газа нет, телефоны не работают… Сдался наконец. Долго вспоминал сухие глаза отца, мокрое лицо матери… Сёстры прибежали попрощаться и, видя грустное лицо любимого брата, утешали:
– Аперик джан, ты нигде не пропадёшь, золотое ремесло у тебя, без унитаза и крана домов нет, везде пригодишься! – хохотали они, не понимая, что Давиду было чихать на унитазы, краны и рукомойники.
       У Давида через улицу жила любимая, ещё со школы, но родители не разрешили жениться на ней – Кара была незаконорожденной, и на улице никто не знал, кто её отец.
Как об этом прознали вездесущие кумушки, никому неизвестно, город, хоть и большой, но скорость звука тоже большая. Из Шенгавита переехали, чтоб никто не донимал – разведёнка и всё. Но прознали. Некоторые утверждали, что девочка взятая, муж бросил… Кара была самой красивой девочкой в школе, давно всех отбил к десятому классу, но жениться не разрешили. Против отцовского слова он не мог пойти, но и Кару не мог забыть. Она ещё не вышла замуж, уже считалась старой девой. На работу ходила по верхней дороге, и Дав ни разу её не встретил за эти пять лет, а из головы не выходила…
Наконец, объявили Краснодар. Дав быстро прошёл к соседней лавке, где разлеглись близняшки на коленях дремавшей жены, аккуратно погрузил мальчиков в коляску и покатил к барьеру. Прощай, Карулик! Прощайте, мальчики, прощайте, любимые школа и секция бокса… Дав ведь и стихи писал… Правда, в последнее время всё слезливые стихи писались, перестал до лучших времён.

       Третий сын Габриела, Виктор, родился уже там. Младшего он любил уже, как внука. Тот рос смышленым, подвижным и агрессивным – на улице его уважали ещё с первого класса.
Братья до Крыма всё собирались съездить друг к другу, всё обсуждали, как им съехаться и где. Крым всё решил: Габо сутками стоял на Майдане, из близких никто не понимал, что он там потерял, ни в кого не попали рядом, а в него попали, остался жив, но изувеченный, правая рукавышла из строя…
       Дети остались на руках безработной жены, у слесаря жёны не работают. Но из Татарии приходили посылки, иногда – переводы, наконец, Мара пошла работать, дети были отличниками, жизнь немного наладилась, но без Габо…
       У Давида сложилось неплохо – сначала устроился в ЖЭК, там все пили, включая инженершу, после десяти утра – все никакие, заказы шли к нему и скоро Дав открыл частную лавочку. Потом и разных ремесленников набрал, контора расширялась, даже автомобили брал в ремонт. Нет, Дав не жаловался, даже семье брата помогал. Вот племянники подкачали… сын младшего брата, в тюрьме сидел. Так что Дав тянул и этих племянников. Раза два всей огромной семьёй съездили на машине в родное село отца в Карабахе. Далеко ехать, через горы и долины… Село богатое, да одни старики живут, через сыновей в России гражданство есть, пенсия российская, не то, что у сестёр, мизер… Да и сыновей уберегли от войны.
       А годы то шли, то летели. Но разве бывает, чтоб всё было тип-топ? Младший племянник в Татарии с другом в тюрьме сидят. Десять лет ни за что стерва судья впарила, сам-то не убивал этим ножом, в компании был. Старший брат в Киеве обосновался, с двоюродным братом колонну с фруктами возил, то из Польши, то из Болгарии. Жили в пригороде, два дома рядом, сад, огород.
Кто мог подумать, что всё это, такое с трудом нажитое, полетит к чертовой матери?
       Беда придвигалась тихо. Сначала буряты в зеленом отжали Крым – без сопротивления. Потом украинцы проснулись и стали бомбить Донбасс. Ой, нет, сначала Донбасс с Луганском отделились, бомбили окопавшихся там «москалей», по телефону объясняла невестка. Но всё это далеко. И долго, много лет. Рана на теле неньки Украины дымила и жгла – парни родились там, родину их, хоть и далеко, но окутал дым пожарищ… двинули обратно в Краснодар, родственники истошно звали всех в Россию, разрывая телефон ругательствами.
Младший маялся в тюрьме, совсем одичал, а тут стали зэков на войну брать, он взял и записался в контрактники… Младший сын Давида достал армянский паспорт и перешёл границу: хоть куда, лишь бы не воевать. Думал, месяц , ну, полтора…
       А в Краснодаре женили среднего сына Давида, хорошая девушка попалась, друг за другом троих сыновей настрочила.
Война жахнула неожиданно. Среди зимы. Кто ж зимой воюет? Думали за три дня закончить. Все войны устраивались с весны на лето. А тут ведь ракеты, для них что зима, что лето – чай, летит себе ракета, да дронами теперь орудуют. То ли ракеты плохо целились, то ли ракетчики, а вспахивали больницы, детские больницы, школы, а дроны в окна жилых домоы влетали… Но все думали, что дня три война продлится, от силы – месяц…
       И вдруг вызывают Виктора, который «уже загнивать стал в тюряге», как сам писал, и предлагают на фронт, деньги, амуницию и помилование.
Ну кто откажется? И не он один! Набрали чуть ли не 50 000, если журналюгам верить…
Двинулись сначала в Ростов, оттуда на Донбасс...
Долго сказка сказывается, да быстро кончается. Почти всех изрешетили.
       А попал Виктор в Благодатное, ещё немножко – и в Киев рукой подать. Однополчане расползлись по распаханному посёлочку, парень сидел на уцелевшем диване и вдруг увидел, как ворвались трое мародёров, встал и выстрелил в потолок.
– Ты чего, Витёк? Здесь всё добротное! И тебе достанется!
– Идите отсюда, я первый, потом позову! – рука потянулась к автомату.
Молоденькие срочники шмыгнули на крыльцо и огляделись. Да сколько хочешь добра! И разбрелись по улочкам…
Виктор долго паковал добро. До ночи трудился. Целую машину нанял. Утром позвал тех срочников, те радостно отвинтили унитаз, второй холодильник, подобрали второй телевизор… Почта такого не видела, испуганные местные молча отправляли посылки…
В Благодатном стояли недолго. Его оставили за коменданта. Через два дома жили ещё два помощника.
Виктор лежал на том уцелевшем диване, и ковырялся в телефоне. Интернет то убегал, то снова включался.
Он не заметил, как во двор вошли трое, вскочил, схватил оружие, потом отложил, и глупо уставился на вошедших.
Брат, невестка и их восьмилетняя дочка. Дочка узнала дядю сразу, хотя давно не видела, кинулась к нему, а брат и невестка остановились как вкопанные.
– Как ты сюда попал?
– Нам сказали, можете вернуться… А ты… Ты как?
– Не видишь? Фашистов добиваем! Ты что, за них? – хрипло спросил Виктор.
– Да откуда здесь фашисты? – Габо оглядел искорёженную мебель, пустые полки, ещё недавно сверкающие хорошей посудой… – Зачем пришли?
– Ты просто не знаешь, они тут в правительстве, население терроризируют, мы вас спасать пришлиот нацистов!
– А как ты из тюрьмы вышел-то? Бежал?
– Меня помиловали, с фашистами и нацистами воевать будем.
Под окнами раздались голоса. Помощники вбежали в комнату, один из них с ходу прицелился Габриелу в ноги.
– Не стреляй! – Виктор не успел крикнуть, раздался выстрел, и Габо рухнул на паркет, жена крепко обхватила девочку, до этого молча сжавшиеся на табуретке, они дико заорали, боясь подойти к корчившемуся от боли Габриелу.
Помощники направили автоматы на них, они завизжали ещё громче,
 –Пааап! Паапа!!
Плакали навзрыд обе.
– Да стойте! Уходите отсюда! Кто вас звал! – не понимая, что говорит, Виктор бросился на контрактников, таких же зеков.
Но они, кажется, что-то смекнули.
Направили автоматы на обоих и нажали на курок…
Когда жена и ребёнок в ужасе кинулись к лежавшим мужчинам, сзади застрекотала новая очередь…