Эхо Фазиля

Все описанные ниже события произошли в начале моей работы в редакции крупного еженедельника "Наш Урал", куда я пришёл сразу после окончания Уральского литературного института на освободившуюся должность колумниста обозревающего современную литературу. –Обычно на такой должности каждое уважающее себя издание предпочло бы видеть известного писателя, публикующего здесь собственные работы и делающего обзоры на книжные новинки,–сказал главный редактор Зуевич, сидя за небольшим столом, покрытым зелёным, изрядно потёртым в некоторых местах сукном, и в кресле, больше похожем на стул. Он смотрел на моё резюме сквозь круглые стёкла очков с едва заметным раздражением.–В общем, человека, понимающего в литературных делах, – продолжал Николай Карлович,  акцентированно растягивая гласные. Ему было уже за пятьдесят, и его красное круглое лицо было всё изрезано морщинами. Некогда приземистая фигура сейчас больше напоминала покосившийся сарай, а старый твидовый не по размеру пиджак добавлял его образу комичности.
–Неделю назад журнал подвергся резкой критике со стороны руководства, – голос Николая Карловича дрогнул,–Так как единственному известному писателю, публикующему здесь собственные работы, суд назначил четыре месяца исправительных работ.
От удивления у меня округлились глаза. Зуевич, заметив это, сразу же продолжил:
– Да, Валера Пашкевич,–печально произнёс он, отмахнувшись рукой,–разбил витрину книжного магазина и надругался над романом Чернышевского «Что делать?».
–То есть как? – спрашиваю.
Николай Карлович слегка щёлкнул по шее толстыми короткими пальцами и цокнул языком – выпимший был. Зашёл в книжный на проспекте Мира. Долго бранился за то, что приостановили печать сборника его рассказов о народах Сибири. А, завидев на полке Николая Гавриловича, расстегнул портки и с матерщиной и криками: «Я точно знаю, что делать!» – обоссал, извините, весь стеллаж. Там и Тургеневу с Достоевским досталось на орехи. Сейчас он в больнице, белая горячка. Эх...–тяжело выдохнул главред и, сняв очки, протёр глаза ладонью,– видимо, понимая, какой катастрофой это может обернуться для журнала и для него самого.
–Так что вам повезло, молодой человек. Эта должность может быть вашей. Только...– оборвав себя на полуслове, он подался вперёд и, облокотившись на стол, понизив голос, заговорщически произнёс:
–А вы как с этим делом? – уставившись на меня, он прислонил два пальца к багровой шее.
–В пределах профессиональной необходимости,–говорю.
Главный редактор не оценил мой игривый настрой. Это сразу стало заметно по его скривившемуся лицу, которое приобрело настолько красный оттенок, что больше напоминало символ героической борьбы советского народа за построение коммунизма.
–Хорошо.Можете быть свободны,– почти прорычал он,откинувшись на спинку кресла.Я поспешил за дверь, полностью уверенный в том, что остался не удел.Но уже на следующий день был принят в штат еженедельника как полноценная боевая единица с окладом в двенадцать тысяч рублей.
  По началу я думал,что буду обозревать мировые художест­венные бестселлеры или статьи о богатстве русского языка.В конце концов, вести рубрику о литературе разных стран.Тогда моему запалу не было предела.Но,написав в течение нескольких месяцев очерки о косторезах,рассказы о геологах и повести о том, как " мы идём на север...", весь творческий энтузиазм был сбит грузовиком однообразия. Ничего не поделаешь, таков удел всех, хоть и больших, но всё же периферийных литературных журналов. Но вся эта публицистическая вакханалия сошла на нет, когда спустя три месяца редакция дала мне моё первое серьёзное задание. Нужно было написать статью,посвящённую богатому литературному наследию Абхазской республики: её особенности, традиции, заметные литературные фигуры. Из-за чего во второй половине июня я был вызван в кабинет главного редактора. Шёл я не много волнуясь, а перед дверью начальства даже постоял, чтобы успокоить мандраж. Собравшись с мыслями, я выдохнул и,постучав, открыл дверь.
–Можно, Николай Карлович?–спросил я, чувствуя, как пересохло во рту.
Зуевич разговаривал по телефону о чём;то споря. Заметив меня, лишь махнул жестом, приглашая войти.
 Зайдя, я сразу почувствовал, как в воздухе витал слабый запах табака и
старой бумаги. А я принялся разглядывать скромное убранство главреда. Вся обстановка напоминала кабинет горкомовского работника: не большой стол, явно дореволюционной постройки,столешница с зелёным сукном и двумя тумбами с распашными дверцами,на которых виднелись потёртости,сколы и царапины–следы бытования и времени, так сказать. На столе стояла бронзовая лампа с белым стеклянным абажуром и такими же вставками в центре и основании, на которых красной краской была нанесена пятиконечная звезда с Кремлём внутри. С права у стены стоял кожаный диван с высокой деревянной спинкой и зеркалом в основании.Местами продавленный и такой же старый и потёртый, как все обитатели этого кабинета. У стены напротив возвышался огромный лакированный трёхстворчатый шкаф на ножках. Такой древний, что до этого мог запросто стоять в кабинете Ильича. У окна была тумба, на которой находился гипсовый бюст Чернышевского.При виде Николая Гавриловича сразу вспомнил случай вандализма, который учинил мой предшественник–писатель Пашкевич. От этих воспоминаний на лице невольно появилась улыбка.Подавив приступ веселья, я сосредоточился на словах главреда, который, положив трубку на рычаг, обратился ко мне:
–Скажу вам откровенно, Северин, – начал Николай Карлович,– решение о написании целого ряда статей об Абхазии было принято руководством редакции.–Зуевич ткнул указательным пальцем и, закатив глаза к потолку, шёпотом произнёс: – По указанию "сверху".– Далее продолжив уже в привычной для себя манере:–Недавно Абхазия была признана Россией суверенным государством.Между нашими странами установились дружеские отношения.Поэтому и материал должен получиться социально значимым и дружелюбно ориентированным. Поедете спецкором.Я уже позвонил нашим коллегам из Сухума, вас обещали встретить.
 –С удовольствием,– радостно кивнул я, чувствуя, как улыбка расплывается по моему лицу.
–Кстати, какие абхазские писатели вам известны? – неожиданно спросил Зуевич.Растерявшись от такого вопроса, я на вскидку припомнил только Фазиля Искандера.
–Воот! –обрадовался Николай Карлович, по-видимому, также знавший только эту фамилию.–Через три дня в Сухуме открывают памятник его имени. Это будет хорошим началом.Напишите про Искандера. Он писатель тонкого наблюдения, не упускающий возможности с юмором и критически говорить о современных реалиях. Помните, задание архиважное.Так что получайте командировочные и... – Зуевич посмотрел на ладонь, где ручкой написал заранее подготовленное напутствие на абхазском: Мюамш!*Счастливого пути( абхаз.) 
 Утром следующего дня меня уже радушно встречал аэропорт имени В.Г. Ардзинба,расположенный вблизи села Бабушара,в восемнадцати километрах к юго-востоку от Сухума, в Колхидской низменности,на берегу Сухумской бухты Чёрного моря.Я стоял напротив большого панарамного окна этого красивого здания, разглядывая вывески, написанные на абхазском ярким пятном отражавшиеся в стекле, растерянно вглядываясь в небо сквозь окно аэропорта.
–Это вы Северин?– прозвучавший за спиной вопрос был с ярко выраженным кавказским акцентом. Повернувшись, я увидел стоявшего передо мной человека, явно сошедшего с экранных картин Данелии. Я почему-то этому очень обрадовался. Поэтому ответил:– Слава богу, да. Подошедший человек посмотрел на меня с удивлением. На нём была бежевая рубашка поло, расстёгнутая на все пуговицы, и  светлые брюки с плетёными летними туфлями. Протянув руку, он представился: Миша.
–Грузин?– поинтересовался я.
–Зачем грузин?–как-то обидчиво произнёс он. –Я абхазец.–Потом, не много помолчав, добавил застенчиво:– Вообще-то меня зовут Мшвагу, что означает храброе сердце. Но мои родители были большими фанатами творчества Лермонтова."Кавказского пленника" я впитал с молоком матери,–заулыбался Миша, глаза его заблестели, а на смуглом лице проступил румянец.–Поэтому дома меня всегда называли более простым, привычным именем: Миша.Так и привык.– Пойдёмте, у меня там машина.–Он улыбнулся и жестом пригласил направиться к выходу. Новый знакомый был фотографом сухумской многотиражной газеты "Сухумский бульвар" – Михаил Какоба. Мы вышли на улицу. Неподалёку была припаркована старенькая "Нива" бордового цвета. Подойдя к машине,я взялся за хромированную ручку двери, потянув её привычным движением вверх. И как только я открыл дверь, мне в нос ударил сладкий аромат свежих ягод. От любопытства, просунув голову в салон, увидел на заднем сидении два ящика ежевики,стоящих друг на друге. Уловив замешательство на моём лице,Миша, улыбаясь, произнёс:–Бабушке везу,на варенье. Знаешь, такое вкусное варенье готовит только моя бабушка. Ты обязательно должен его попробовать!
–Я полезных перспектив никогда не супратив,–поддержал я, усаживаясь на мягкое сиденье из кожзама и велюра.
–Значит,тебя отправили сюда, чтобы написать об открытии памятника Искандеру?–начал Миша, повернув ключ, запустил двигатель, на котором висел кожаный круглый брелок с металлической вставкой и надписью Opel. Двигатель заурчал,и мы тронулись с места, оставляя позади аэропорт.
– Очерк. О крепкой дружбе между нашими странами, – говорю, – где апогеем станет открытие бронзового монумента Фазилю Абдуловичу–как мостик, связывающий наши народы.
– О дружбе? –Какоба заметно оживился. – Это же превосходно! Ты знаешь, насколько замечательным писателем был Фазиль Абдулович Искандер?! Я отрицательно помотал головой. – Однажды он спас человека от самоубийства! – Я изумлённо поднял брови, предвкушая историю.– Молодой парень,– начал Какоба, видя моё нетерпение,–пытался свести счёты с жизнью, случайно увидел на столе кем-то забытую газету, где была напечатана одна из повестей «Сандро из Чегема». По его же словам, он начал читать и не мог остановиться, смеялся и плакал, сравнивая свою жизнь с героем романа – Сандро. И совершенно передумал убивать себя.Вот такой он был великий! Не даром,не побоюсь этого слова,произведение...–Какоба даже расправил грудь и ещё больше стал походить на Кикабидзе, – было номинировано на Нобелевскую премию! – при этом он поднял указательный палец вверх, придавая этим жестом ещё большей значимости сказанному.
Мы ехали ещё с полчаса. За всё время пути мы с моим новым знакомым успели переговорить обо всём:от национальной абхазской кухни до литературы. Какоба рассказывал анекдоты,делая это на редкость артистично,читал стихи Лермонтова, Акуджавы, Есенина, которые перевёл на родной язык. А стихотворение "Не жалею, не зову, не плачу..." даже спел на абхазском. Вышло очень красиво. Воздух прогрелся на столько, что даже открытые окна не спасали ситуацию. От духоты я развалился на сиденье. Откинув голову,я разглядывал мелькающие за окном пейзажи. За то время, как мы отъехали от аэропорта, я думал,что мы едем либо в гостиницу, либо в редакцию. Как вдруг Какоба резко выкрутил руль вправо,и автомобиль,свернув на ухабистую просёлочную дорогу,заскакал по колдобинам. Я обернулся и посмотрел на столб пыли, поднимающийся из-под колёс.
–Мы разве не в гостиницу?–с удивлением спросил я.
–Подождёт твоя гостиница, никуда не денется. Да и свободных мест в гостиницах Сухума сейчас вряд ли найдёшь.Сезон.
–Куда ж мы тогда едем?–озабоченно спросил я.
–Скоро ты увидишь самое красивое место на земле,–заявил Какоба,–Хидр;– моё родное село. Я там вырос. Там живёт моя бабушка, Тамара,–он заметно оживился.– Ты придёшь в совершеннейший восторг, когда увидишь эти пейзажи, вдохнёшь этот воздух, попробуешь вино, которое делает моя нанду,–и на его смуглом лице проявился радостный румянец от предвкушаемой встречи.Прошло около часа пути и нескончаемой тряски, как я увидел знак приближающегося населённого пункта – Хидр десять километров. А возле него стоял мужчина и,уперевшись руками в  колени, тяжело дышал, стараясь перевести дыхание. Увид­ев автомобиль Какобы, он направился в нашу сторону. Это был грузный мужчина лет шестидесяти с совершенно седой головой. Его взлохмаченные волосы и торопливая походка говорили о важности случившегося. Он стремительно приближался,размахивая руками, к лениво катящемуся по горной дороге автомобилю Какобы.Добежав до машины, мужчина упёрся ладонями в капот. Громко дыша, он хватал воздух ртом. Какоба, улыбаясь, открыл дверь "Нивы" и вышел на встречу: – "Ну что, Юсуп Абдурахманович, "Динамо" бежит?"– приветственно пошутил он. На загорелом лице Юсупа Абдурахмановича проступали крупные капли пота,которые он тут же вытирал большим коричневым носовым платком.
– Сейчас не до твоих дурацких шуточек, Какоба! – отмахнувшись, запричитал Юсуп Абдурахманович.– Выручай! Аврал у меня.
–Да что такое случилось, Юсуп Абдурахманович?– наигранно замахал  руками Какоба.
– Наша администрация купила флигер для сборки урожая.
–Что ещё за флигер?–перебил его Какоба.
– Платформа такая, а на ней люди лежат,–затороторил Юсуп Абдурахманович.–Цепляешь её к трактору и вперёд. С куста ягоды кладут на подвижную ленту, а она их в кузов. Лежишь себе не отрываясь от производства. И быстро, и удобно.
Я её сегодня в торжественной обстановке в эксплуатацию принять должен, а мой рабочий УАЗик сломался, будь он неладен, вместе с водителем,–чертыхнулся Юсуп Абдурахманович,– Мико, миленький, отвези, богом тебя молю. Не дай старику пропасть,–взмолился он.
–Конечно, Юсуп Абдурахманович, только сначала заскочим к моим, я им гостинцы завезу,–весело сказал Какоба и сел за руль. Пока шла эта полемика,
 я, потянув ручку, широко открыл дверь и вышел. Откинул сиденье и, немного пригнувшись, ловко заскочил назад, усевшись рядом с ящиками ягод. Юсуп Абдурахманович, видимо, всеми мыслями был занят предстоящими хлопотами. Обойдя машину, он начал запихивать своё грузное тело в салон. Кряхтя и тяжело дыша, устроился на сиденьи рядом с Какобой. Я поздоровался. Юсуп Абдурахманович кинул испуганный взгляд в зеркало заднего вида, потом вопросительно посмотрел на Какобу. Тот мгновенно отреагировал, сказав:
–Это журналист с Урала, Сергей Северин. Пишет очерк о дружбе между нашими народами.
–Очень приятно, молодой человек, –сказал Юсуп Абдурахманович, и на его покрасневшем лице появилось подобие улыбки.– Юсуп Абдурахманович, глава сельского поселения,–представился он.
Я кивнул в знак приветствия. Какоба повернул ключ зажигания, и мы тронулись.
– Надолго вы к нам, молодой человек? –обратился ко мне Юсуп Абдурахманович.
– За три дня, думаю, управлюсь, – отвечаю я, смотря в зеркало заднего вида на его раскрасневшееся от жары лицо. Его грузная фигура, трясясь на покрытом колдобинами рельефе, была похожа на студень.
–И о чём же вы собираетесь писать?– спросил он, и было ясно, что вопрос задан не из любопытства, а скорее из вежливости.
–Вообще, я приехал на открытие памятника Фазилю Абдуловичу Искандеру. Буду писать очерк о дружбе между нашими народами через литературное наследие великого писателя, – отчеканил я заученным текстом. Мы заговорщицки  переглянулись с Мишей через зеркало заднего вида.
–Замечательные и правильные слова, молодой человек, – приободрился Юсуп Абдурахманович, развернувшись ко мне, и его озабоченное проблемами лицо вдруг сделалось приветливым.
Это был великий человек! Достойный сын своего народа! Знаете, молодой человек, что Фазиль Абдулович спас одного бедолагу от самоубийства?
Я попытался принять вид пастора, приготовившегося внимать чужой исповеди. Кинув взгляд на Какобу, я увидел, как тот пытался сдержать смех, прикрывая рот кулаком.
 –Один пастух, потерявший свою отару овец, в отчаянии взобрался на дерево, желая повеситься, – начал Юсуп Абдурахманович.–  Он думал, что овцы, испугавшись, могли сорваться в пропасть. Уже приготовил петлю, как вдруг в дали увидел одного из своих баранов. Переполнявшая его радость заставила его спуститься. Подбежав к барану, он увидел, что его морда запуталась в обрывке газеты. Удивившись такому повороту событий, пастух снял газету с морды, развернул её и увидел напечатанный там отрывок повести  "Сандро из Чегема". По его словам, он начал читать и не мог остановиться, смеялся и плакал, сравнивая жизнь Сандро со своей, и в конце концов передумал вешаться.
Закончив рассказ, он, приосанившись, как подобает настоящему джигиту, и обращаясь ко мне, добавил: –Вот какими людьми богата абхазская земля, молодой человек, – в его голосе чувствовалась гордость. Надеюсь, ему найдётся достойное место в вашей статье. Достав платок, он принялся тщательно протирать своё вспотевшее лицо. Это было похоже на то, как умывается гигантская выдра. Я кивнул, давая понять, что его история меня впечатлила. "Обязательно напишу об этом," – заверил я его.
Пыльная извилистая дорога сменилась очертаниями присутствия цивилизации. Небольшое село, расположенное в холмистой местности и состоящее из нескольких улиц, казалось затерянным во времени. Дома, приземистые и крепкие, с крышами из красной черепицы, лепились друг к другу, словно ища защиты от ветра. Мы ехали не спеша, и свежий воздух его ещё на подъезде обдавал лицо прохладой, даря лёгкое головокружение и эйфорию, заставляя сердце биться чаще,создавая ощущение свободы, которое, наверное, испытывает человек, долго находившийся в неволе. Словно вода жарким днём наполняющая жизнью иссохшее устье ручья. «Нива» со скрипом остановилась у небольшого дома, выкрашенного белой известкой, невысокой покатистой крышей и двумя окнами с синими ставнями.
– Приехали,– сказал Какоба и, открыв дверь, вышел, потянувшись с каким-то скрипучим звуком. Выйдя из машины, я вдохнул этот свежий, чистый горный воздух. Оглядевшись по сторонам, я словно испытал де жавю. На мгновение мне показалось, что я снова, как в детстве, приехал на каникулы к бабушке. Всякий раз тогда я нетерпеливо выглядывал с заднего сидения отцовской машины, и меня встречал, словно тоже бегущий мне на встречу, уютный светлый домик с небольшим крылечком и такими же синими ставнями. Пока мы с Юсупом Абдурахмановичем сгружали нагретые на солнце ящики с ежевикой, Миша нажал на сигнал, сделав два коротких, почти пароходных,гудка, оповестивших о прибытии гостей. Не много погодя из двери вышла хозяйка дома. Невысокая сухопарая старушка в красной цветастой косынке, покрывавшей голову, от чего её худое лицо выглядело более выразительным, словно картина, окаймленная рамой. А её мягкие черты, утратившие уже былую красоту, но до сих пор обладающие магнетизмом, невольно заставляли останавливать на ней взгляд. Она была одета в старое платье; с поблекшими и выгоревшими на солнце цветами. Какоба отдал ключи от машины Юсупу Абдурахмановичу. Мы попрощались, и тот помчался по своим спешным делам в район, обещая вернуться к вечеру. Мы подхватили по ящику с ягодами и направились в ограду, где нас ждала Мишина бабушка.
Подойдя ближе, я услышал её голос,
теплый и обволакивающий, словно мягкий плед, которым укрывают в ненастный день.
– А вот и мои соколы! Заждалась я вас, проходите в дом, я и самовар уже поставила. Проходите,не стойте на пороге. Её лицо в морщинках, как печеное яблоко, лучилось радушием.
–Мико, чего застыл, как истукан? Поставь ящики там, – и она указала на лавку под раскидистыми ветвями каштана. Миша послушно выполнил наказ и тут же заключил в объятиях эту милую старушку.
–Бабушка, это Сергей Северин,–указал он на меня,– журналист из Чимгинска. Будет освещать открытие памятника Искандеру, помнишь, я рассказывал? А это моя бабушка Тамара. Самая лучшая бабушка на всём белом свете,–с теплотой произнёс Какоба, светившийся при этом как медный грош.
– Здравствуйте! Очень приятно!–сказал я, оглядывая сад. В палисаднике росли георгины и астры, но воздух был пропитан запахом дыма из печной трубы. Под яблонями, рядом с домом, стоял большой деревянный стол, покрытый белой вышитой скатертью, на котором возвышалась гора пирогов, а в
самоваре уже шумела закипающая вода.
–Садитесь, не стесняйтесь,–пригласила
бабушка, неся тарелки и чашки.
– Голодные, не бось, с дороги-то?
– Бабушка, а где дед? –перебил её Какоба, нетерпеливо оглядываясь по сторонам.
–Дед? Да где ж ему быть, как не в саду. Все возится с виноградом, говорит, нынче урожай знатный будет.
– Мшвагу!– послышалось где-то из глубины сада хриплым, каркающим тембром. Видимо, только дед Миши не сдавался и продолжал называть его абхазским именем. –Мшвагу, дорогой! Миша встал из-за стола и с широко расставленными руками направился к нему навстречу. Я с любопытством наблюдал за этим трогательным воссоединением. Они обнялись, а потом принялись разглядывать друг друга, как это делают все, кто были в долгой разлуке. И когда они подошли к столу, я наконец смог рассмотреть Мишиного деда более подробно. Это был старик с глубокими морщинами, прорезавшими лицо словно карта старого мира. Его седые волосы густой шапкой покрывали голову, а глаза цвета потускневшего янтаря сохраняли удивительную ясность и цепкость взгляда, несмотря на возраст. В его фигуре чувствовалась какая-то незыблемость, словно он впитал в себя силу земли, на которой жил. На нём был поношенный, но аккуратно застегнутый пиджак и старые брюки. На руках больших и узловатых виднелись следы долгой работы. Дед внимательно посмотрел на меня, слегка прищурившись. В его взгляде не было ни враждебности, ни особого интереса, просто спокойное наблюдение. Он кивнул в знак приветствия. Миша представил меня дедушке, назвав мою фамилию, и старик, крепко пожав мне руку, представился:–Осман Адгурович.
 В его рукопожатии чувствовалась сила, удивительная для его возраста.–Рад познакомиться, молодой человек, – произнес он твёрдым голосом, в котором ощущалась усталость прожитых лет.
–Ну что, молодежь, чем заниматься
будете? – в его словах слышалась искренняя заинтересованность.
– Сергей приехал писать статью о дружбе наших народов в честь открытия памятника Фазилю Искандеру в Сухуми,– ответил за меня Миша.
–Дружба народов...— повторил Осман Адгурович, задумчиво почесывая подбородок.–Хорошее дело, только дружба эта, она ведь не в памятниках живет, а в сердцах, в делах, в том, как мы друг к другу относимся. Он замолчал, устремив взгляд вдаль. Вдруг лицо его сделалось озабоченным, и он, развернувшись, зашагал в сторону дома. Всё это время мы с Мишей наблюдали за ним, молча жуя пироги с сыром. Из дверей дома Осман Адгурович вышел, уже держа в руках большую бутылку из тёмного стекла. Он бережно прижимал её к груди, словно это был бесценный артефакт.–Настоящая дружба, она ведь как дерево,– произнес Осман Адгурович, поставив бутылку на стол, –её нужно поливать, удобрять, защищать от бурь. И тогда она будет расти и крепнуть. Он сел и отодвинул тарелку с пирогами. Бабушка Тамара уже несла из дома большой медный поднос с лепёшками, твёрдым сыром и орехами. Поставив на стол три глиняных стакана и яства, она немного поворчала на деда, что он слишком рано достал чачу, и вернулась в дом, откуда доносился густой аромат наваристого харчо. Осман Адгурович разливал чачу по стаканам, его морщинистое лицо светилось в  предвкушении. Затем встал и произнёс:
–Дружба — это хорошо,– сказал он, – но дружба начинается с малого, с уважения друг к другу, с умения слушать и понимать. Нельзя дружить по указке, дружба — это состояние души.
Он улыбнулся и обратился к нам:
–Пишите правду, ребята. Правду о
людях, об их жизни, об их надеждах. И тогда ваша статья будет иметь смысл.Выпьем за замечательного человека Фазиля Абдуловича! Человека с большой буквы. Умеющего дружить и ценить дружбу! Мы чёкнулись и выпили, чача обжигающей теплотой растеклась по мне. –Серго,–сказал Осман Адгурович, смотря на меня, – ты знал, что Фазиль спас человека от смерти?! Я пнул Мишу ногой под столом, но тот не обращал на меня внимания с упоением слушая рассказ деда.
–Ну,как человека – второго секретаря обкома. Ему изменила жена, и он решил свести счёты с жизнью прямо на рабочем месте. Открыл окно и, выйдя  на карниз третьего этажа, хотел было спрыгнуть. Долго стоял, не решаясь сделать последний шаг. В низу уже собралась толпа зевак, которая на перебой отговаривала его от необдуманного поступка. Но тут он увидел на соседнем окне наклеенную от палящего солнца газету, в которой был напечатан отрывок романа «Сандро из Чегема». Толпа замерла в недоумении. Вместо предсмертного крика с карниза донеслось: –Эй, там внизу, кто-нибудь может достать мне полный текст
"Сандро из Чегема"? Среди зевак нашёлся шустрый парнишка, работавший в местной библиотеке. Он мигом рванул в читальный зал, отыскал заветный том и, запыхавшись, вернулся к обкому. Люди начали читать отрывки из романа по очереди. Спустя некоторое время толпа разразилась диким хохотом. Слезы текли по щекам второго секретаря обкома, но на этот раз это были слезы смеха, а не отчаяния.Через час бедолага, просветлевший и умиротворенный, слез с карниза. –Спасибо вам, люди добрые,— произнес он, обращаясь к толпе. —«Сандро из Чегема» напомнил мне, что жизнь прекрасна и полна неожиданностей. А с женой я еще поговорю.Так литература спасла жизнь партийному чиновнику, а роман Искандера обрел еще одного благодарного поклонника, – заключил свой рассказ Осман Адгурович.
В воздухе стоял тонкий аромат цитрусов. А тёплый летний день клонился к закату, когда приехал Юсуп Абдурахманович. Лицо его было весёлым. –Ассалам алейкум, хозяева!–кивнул он вышедшей ему на встречу бабушке Тамаре. Подойдя к нам, он поздоровался с дедом Османом.
–Ну как платформа? – спросил я.
–Великолепно, это чудо техники,– после этих слов он наклонился к Какобе, что-то шепнув ему на ухо. Миша заулыбался, встал, и они вместе отправились за ворота.
–Юсууп, иди садись! Я тебе харчо налью,– крикнула бабушка Тамара, неся казан с наваристым супом к столу. Она ловко разлила суп по глубоким  тарелкам, и пар от харчо защикотал нос.
–Серго, во сколько завтра открывают памятник?–спросил Осман Адгурович.
– В одиннадцать,–говорю.
–Тогда давай ещё выпьем,– он разлил по стаканам, и мы снова чёкнулись.
–За нашего Фазиля!–гордо сказал он.
Мы выпили. Тут в воротах показались Миша с ящиком вина и Юсуп Абдурахманович с большой корзиной фруктов. Миша поставил ящик на землю, вытер пот со лба и улыбнулся:— Мы с Юсупом Абдурахмановичем решили, что встречать гостя без хорошего вина и фруктов — не праздник вовсе. Юсуп Абдурахманович, улыбаясь своей доброй улыбкой, водрузил корзину на стол. Гроздья винограда,
спелые инжиры и персики - все
щедроты южного солнца красовались перед нами. –Угощайтесь, друзья! — провозгласил Юсуп Абдурахманович. –За Фазиля! И снова зазвенели стаканы. Вино текло рекой, а разговоры становились все более громкими и оживленными. Вспоминали смешные случаи из жизни Фазиля, его остроумные шутки, его доброе сердце. Разошлись мы только под утро. Завалившись на кровать во мне теплилось чувство абсолютного счастья сменившееся тоской предстоящей разлуки. Мне не хотелось расставаться с этими людьми. Покидать этот дружелюбный островок гостеприимства, затерянный в вышине Абхазских гор. Неуёмная грусть, поселившаяся где-то в глубине, заполнила сердце пытаясь разорвать его изнутри. Утонувший в этих мыслях я заснул.
 Солнце, пробивавшееся сквозь неплотно задернутые шторы, резало глаза, вызывая волну раздражения.
С трудом пересилив себя, я все же сел на кровати. Ноги коснулись холодного пола, вызывая неприятный озноб. Я попытался подняться, но тело не слушалось, скованное какой-то неведомой усталостью. Я толкнул Какобу, спящего на полу,–Миш, который час?–думая, как бы не опоздать на торжественное открытие. Он с трудом разлепил глаза.
;11:30,– пробормотал он. Я чуть не завопил от злости на самого себя.  Проспал такое важное событие, но Какоба опередил меня.
–Открытия не будет,– монотонным голосом произнёс Миша.
– Как не будет?– возмутился я.
– Рано утром звонили из редакции моей газеты, сказали, что Сухумская администрация переносит открытие на неопределённый срок из-за просадки почвы в том месте, или подвижного грунта. В общем, отменяется всё, – зевая проговорил Какоба и, перевернувшись на бок, он снова засапел.Спать я больше не мог. Встал и вышел на улицу. Окунув голову в бочку с водой, я быстро ростёр лицо ладонями. Вода, стекавшая по мне, вместе с похмельем смывала надежды.
Сидя в самолёте, я открыл ноутбук и  начал писать статью. Воспоминания сменялись одно за другим, как слайды старого проектора. Каждая маленькая заноза–напоминание о том, что осталось позади. Прощание с бабушкой Тамарой и Османом Адгуровичем у ворот их прекрасного дома под кедром,  Прощание с Мишей в аэропорту, неуловимо напоминающем грузина из старого, любимого фильма, с его доброй улыбкой и чуть печальным взглядом. И этот терпкий аромат ежевичного варенья, из спелых, налитых солнцем ягод, которые мы бережно везли через весь город, словно драгоценность. А ведь вся жизнь состоит из таких вот прощаний: с близкими тебе людьми, с мечтами, местами и событиями. Мы цепляемся за них, словно за соломинку, но время неумолимо несёт нас дальше по течению. Я думал про абхазскую литературу и её влияние на человеческую судьбу. История пастуха,
спасённого от отчаяния книгой,
казалась невероятной, но в то же
время глубоко трогательной. В ней
было что-то подлинное, отражающее
любовь абхазцев к слову и их умение
находить утешение в искусстве. Вспоминая слова этих уже таких родных людей, в их рассказах чувствовалась гордость за земляка, Фазиля Искандера, и вера в то, что его творчество способно изменить мир к лучшему. Для них «Сандро из Чегема»— это не просто повесть, а часть культурного кода, символ абхазской души. В моменте я почувствовал, что попал в какое-то другое измерение, где время течет медленнее, а жизнь наполнена простыми радостями и искренней любовью. Не то чтобы я
верил в какие-то знаки судьбы, но
фигура Искандера, вырисовывавшаяся в моём сознании, упорно не желала
облекаться в бронзу, чтобы навсегда остаться в сердцах, там где все, без исключения, называют его по-родному просто – Наш Фазиль.