Балалайка

Море и облака, голубое и белое под крылом самолёта из национальных цветов Греции перекрасилось в серую звенящую полосу аэропорта в Ларнаке, а там уж показались выжженые солнцем цвета и самого Кипра: жёлтого песчаника, кисломолочного туфа и известняка, припорошенного темным вулканическим песком, продырявленным мощными стволами огромных пальм, редко насаженных кем-то, вероятно, титанами - первыми из незабытых ещё греческих богов. Их, толстоногих великанов, уносящих к своим верхушкам копны нестриженных жестких волос из грязно-зелёных листьев, было с достатком лишь по побережью и тянущегося вдоль него шоссе с левосторонним движением, которое пугало материковых туристов несущимися «по встречке» автомобилями.
 
Слепящий свет и горячий ветер сопровождали такси до Лимасола с неистовым постоянством. Скорости и открытых окон в машине для полного дыхания не доставало, но у Пал Палыча, любителя погреться на солнышке, пробуждалось предчувствие наслаждения прохладой моря, как когда-то, в таком же июне, ему посчастливилось окунуться с раскалённого песка в холодные объятия Иссык-Куля.

Две недели безделья и промывки мозгов изобилием лёгкого сухого вина были ему гарантированы турагентом. В середине нулевых на евро киприоты ещё не перешли, а курс местных фунтов к рублю Палыча вполне устраивал. Экономить на себе он не планировал. Оставалось поселиться с любимой женщиной в забронированном отеле, скинуть с себя брюки и, приняв «на грудь» пару «мохито» с белым ромом, погрузиться в средиземные волны.

Радовало и то, что где-то на улице Одиссея проживал в Лимасоле давний друг Палыча, однокурсник Мик, уже не первый год приглядывающий за офшорными деньгами своего работодателя и обещавший неофициальное знакомство с местными красотами, на изучение которых он времени, надо полагать, не жалел.

Со студенчества столичный, благовоспитанный Мик не представлял себя без ежедневного посещения бассейна: очки для плавания, беруши и прищепка для носа находились у него в специальном футляре в бардачке машины, а маска с трубкой и ластами – в багажнике. На Кипре он добавил к ним садок с сачком для сбора с морского дна осьминожек и крабов, из которых он сам готовил соус для пасты. Но на это не требовалось много времени. Главное свободное время жизни Мик решил посвятить освоению игры на балалайке, пока его супруга в Москве одаривала своими заботами их единственного сына, заканчивающего в этом году школу и держащему экзамен в университет.

Оставшись один на рабочее лето в кипрском доме с рыжим московским котом и пожилым сеттером, который от жары выбрал себе место под кроватью и нещадно храпел там даже во время сиесты, Мик, за долгое отсутствие общения с земляками, был рад приезду старых знакомых, впервые посетивших его временное жилище. Это должно было стать приятным и полезным развлечением в его одиночестве. Да и Палычу провести пару недель с давним другом казалось заманчивым: вспомнить студенческую молодость, тряхнуть стариной и пошалить.

Мик происходил из семьи потомственных дипломатов. Его угораздило родиться в Париже, но историческую русскую родину он искренне любил во всех её проявлениях и дурновкусием отнюдь не страдал. Мог, как водится, и водки выпить, и анекдот правильно рассказать, и понять давнего товарища с полуслова, и тактично не ответить на грубость, если таковую кто-то в его присутствии себе позволял.

Если же такое и случалось, то происходило довольно редко, потому как наследственные дипломатические мозги Мика от алкоголя не разжижались, а неизменно поворачивали ситуацию в такую сторону, что грубиян чувствовал себя не только пристыженным, но и поражённым в правах на неопределённое время и мягко, прямо сказать, выброшенным за борт дружественных отношений без ожидаемого рукоприкладства. К тому же тело Мика было крупно и крепко, движения неторопливы и ответственны, выглядел он солидно, хоть и молодо. Это всегда нравилось его начальству и женщинам любых возрастов.

Супруга любила его без памяти, а их единственного сына боготворила с тем материнским благоговением, что, увлекаясь планированием счастливого будущего для подрастающего мажора, всё чаще забывала и о Мике, и о самой себе.

Мик в отношения матери и сына не вмешивался, пустив это дело на хорошо оплачиваемый самотёк. Он был занят, помимо продвижения денежных тра;ншей с родины в кипрские офшоры, несколько другим: осваивал в своих бесконечных заграничных командировках всё новые патриотические поприща на фольклорном фронте.  В данном месте - балалайку. Как русский народный инструмент. Как истинное деревянное лицо и голос России в этой островной глуши.

Пал Палыч, перед своим прилётом узнав о новом увлечении друга, был несколько смущён его выбором, зная, что до сорока пяти лет Мик так ни на чём играть и не научился по совершенно понятной причине – за недостатком музыкального слуха, о чём окружающие дипломатично молчали. Но, с его слов, «по последним данным британских учёных», это вовсе не служило препятствием к обучению навыкам игры на трёхструнной деревяшке. Чувство ритма, как и во всяком настоящем мужчине, жило в нём с детства. Звуки по высоте он отличал один от другого. Руки у него росли из плеч, а пальцы из рук. Чего же больше?

Ну, не знаменитым же балалаечником Андреевым он собирался стать? Так, потренькать для души в одиночестве на веранде, увитой рододендронами и олеандрами. Не ходить же ему в караоке на чужеземном острове, чтобы услышать родное: «Когда весна придёт, не знаю…», да и есть ли там оно?

А вот дома, на улице Одиссея, Мик был уверен, что русские (вернее, московские) и кот, и собака будут слушать его с нескрываемым удовольствием.  А горничная-киприотка, которой он платил по российским меркам профессорский оклад, вряд ли могла за эти деньги хотя бы создать вид, что иногда прислушивается к красоте русских мелодий.

Пал Палыч на балалайке тренькать не мог и не пытался, у него был печальный подъездный опыт битья только по гитарным струнам, и в игре на этом треугольном инструменте, как он честно заявил Мику, оставался полным профаном. Мик в такое не верил. Он считал, что человек, знакомый с высшей математикой (гитарой), освоить арифметику (балалайку) должен за полчаса. А научить другого приобретённым навыкам ему хватит с большой долей вероятности уикенда. И никак иначе быть не может! Тут вам не до дипломатии…

 - Люди ракеты в космос запускают… Слышал? – недоверчиво спрашивал он у Пал Палыча по приезду в отель. – А тут какая-то фанера со струнами… В общем, беру на себя половину твоих экскурсий. За катание по морю на катере и на местных ослах по горам не возьмусь, а вот про автобусы можете забыть. Есть казённая машина. Сам справлюсь… Но балалайка, Палыч, за тобой! – и погрозил тому пальцем.

Любимая женщина Палыча осталась от Мика в полном восторге.

Началось с того, что, нырнув первый раз в солёные волны, Палыч забыл снять единственные свои очки и похоронил их на дне морском. Оставшись подслеповатым, он видел теперь кипрские красоты в духе импрессионистов, где мазки света перекрывали контуры предметов, а горизонт представлял из себя безразмерную палитру, о которую недавно вытерли ноги, смешав цвета в нерукотворном порядке. Мик вручил ему театральный бинокль, отговорив от бесполезных поисков магазинов оптики в стокилометровом радиусе от Лимасола и выразив сомнение в том, что Палыч, если и найдёт нужные ему стёкла в оправе, не упадёт в обморок от их стоимости. Палыч поверил другу и повесил бинокль на грудь, пообещав не утопить его при очередном заплыве.

Следующим поводом для переживаний была трубка Палыча. Он, изрядно выпив с дороги, уронил её с балкона номера на плитку бассейна первым же вечером. Дорогой мундштук откололся от драгоценного бриара обкуренной чаши так, что восстановить его на прежнее место оказалось невозможно. Кое-как слепив части трубки жвачкой, Палыч повесил её на шею рядом с биноклем и, расстроенный донельзя, предложил Мику съездить к туркам в Никосию, чтобы купить новую. Некурящий Мик на его печаль откликнулся равнодушно, приведя те же аргументы, что и об очках, к тому же для въезда на турецкий Кипр туристам требовалось отдельное разрешение. О ремонте трубки предлагалось забыть навсегда и перейти в крайнем случае на удушливые сигареты, а лучше вообще бросить пускать дым из ноздрей в такую жару.

Слабовидящий теперь и поминутно кашляющий Палыч подвергся в последующие дни активному алкогольному удару по расстроенным нервам и непрерывным успокаивающим морским ваннам на безжизненном мелководье. Популярностью на пляже и в барах пользовались, однако, не белые тихие вина или освежающие коктейли, а ром и зевани;я, местная высокоградусная чача, напомнившая Палычу Грузию, но отличалась она от жесткого напитка уроженцев солнечной Колхиды мягкостью и той забористостью, после которой не бросаешься в одиночку плясать дикую лезгинку, а мелко перебираешь ногами под сиртаки, обхватив за плечи движущихся по кругу пьяных собутыльников. В перерывах друзья поглощали мороженное, мясо и рыбу, которые в жару были вкусны до той неизбежной границы, пока их температура на тарелке не выравнивалась с температурой загорелого тела и адской окружающей среды.

На четвертый день, когда побережье между Лимасолом и Пафосом было изъезжено вдоль и поперёк, Мик завез Палыча в недалёкие горы.

Трещина между заросшими вершинами, опускавшаяся из-под ног почти на сотню метров и раздававшаяся вширь ещё метров на сто, была примечательна тем, что, глядя в неё сверху, можно было наблюдать полёты птиц у себя под ногами. Ясно было одно – там, на глубине райского ущелья было значительно прохладнее, чем на краю, с которого смотрели на птиц приблудные туристы. Вытирая пот со лбов, Палыч и придерживающий его за руку Мик остановились у кромки обрыва в парадиз.

Огромная птица с голой шеей парила над кронами деревьев, пытающихся удержаться корнями за край обрыва.

- Гриф? – спросил Палыч, разглядывая птицу в бинокль. – Они же только падаль клюют… И ещё один, и ещё… Откуда их здесь столько?

- Это белоголовые сипы, - ответил поучительно Мик. - У них здесь столовая. Тут коз мимо пастухи гоняют. Сипы на коз пикируют, пугают и с обрыва сталкивают. Очень удобный способ охоты. И спасаться от пастухов удобно: вильнёт такая птичка за падающей козой в ущелье и – поминай как звали. Кто ж туда за ней кинется?

- А нас эти динозавры не столкнут?

- И такое, говорят, бывает… - загадочно промолвил Мик, вытирая лицо носовым платком.

- И медведи здесь водятся? – спросил Палыч шёпотом, оглядываясь на любимую женщину, страшащуюся высоты и стоявшую от них в отдалении.

- Нет. Лисы есть, - шёпотом ответил Мик.

- Рыжие?

- А что? Ты где-то других видел?.. И зайцы есть. Серые. И эти, как их… фламинго!

- Розовые?

- А как же! Только мы к ним не поедем, там комаров как в тайге! А так… в Греции всё есть, а на Кипре подавно… - и добавил погромче, чтобы быть услышанным их спутницей: - Спать на земле можно, где захочешь: никто не укусит, никто не съест, пальцем никто не тронет. Да и в море также. Ни черта в нём не водится! Полный голяк! Под ноги только надо смотреть, как и везде.

- Ты уже говорил, опасны морские ежи…

- Ну да… Но не сильно… Тут вообще редко умирают. На Кипре только один человек второй раз помер.

- Второй раз? Это кто? – ужаснулся Палыч.

- Лазарь Четырехдневный. Первый епископ. Тот самый, которого Христос воскресил в тридцать лет. А в шестьдесят он тут в Ларнаке преставился окончательно. Некому воскрешать уже было. На половине его костей и черепе храм построили, а половину в Марсель увезли.

- Зачем? – поморщился Палыч.

- Ты, Паш, дураком не прикидывайся! – рассердился Мик. – Неужели не понятно? Хорошего человека мало не бывает! Зачем же всем неизлечимо больным на Кипр переться, чтобы воскреснуть? Надо и просвещённой Европе кусочек для себя оставить. Для удобства. Для экономии.

- Понятно. Европа всё неприличное на себя тянет. Даже чужие мощи.

- Это у кого деньги есть… На острове помирать дорого, мест на всех не хватает. Если фамильное место на кладбище оплачено и три года прошло после последнего захоронения, то под одну плиту с бывшим родственником нового покойника могут положить. Кости бывшего вынут, помоют, положат в мешочек и назад вернут. Но не закопают, а водой три недели заставят эту яму поливать, чтобы червей и бактерий подкормить для пожирания свежего трупа… Понял?.. А если срок ещё не подошёл, для мертвяка можно пока гроб напрокат взять и в гостиницу-морозильник для покойников отправить, там оплата помесячная. Тысячи в три-четыре фунтов такое «возлежание» обойдётся.

- А если не местный? Ну, там турист сам по себе, как я, крякнет?

- Я прикидывал, дешевле выйдет отсюда тебя в Москву на Ваганьковское к Есенину отправить. Поэтому живи, тут помирать шибко дорого выходит… Лазарь, конечно, епископ, с Христом в дружбанах ходил, тот мог себе такое позволить. А простому смертному туристу такое чудо не одолеть. Ну, приблизительно, как лимитчику, не воруя, квартиру в Москва-Сити купить… Так что ты, Палыч, отойди от края подальше. Хоть она и Святая христианская Земля, но зачем мне лишние проблемы?..

Через неделю друзья добрались до развалин греческого стадиона, который представлял собой ровную заросшую травой каменную площадку из полуразрушенного известняка общим размером с Красную площадь. Огорожена она была обкрошенным камнем небольшой высоты, очень похожим на тот, каким в родной рязанской деревне Палыча были огорожены катухи для овец.

Любоваться таким зрелищем под палящим солнцем было глупо. Друзья лениво поразились размерами греческих строений спортивного назначения, сели на корточки в тени машины, глотнули после вчерашних возлияний заготовленного любимой женщиной прохладного лимонада из термоса, и таки нашли повод для обсуждения увиденного.

- А вот скажи, Мик, откуда у древних киприотов бралось время для спорта и его созерцания? Не советские же были люди, не лохи или колдыри какие-нибудь… Неужели они вручную всё это городили? Отпахав в полях? В каменоломнях? На медных рудниках? В море на рыбалке или налазившись по горам за козами?

- То есть – после работы? Да?

- Ну да… Откуда у них силы брались по такой-то жаре? Лучше бы канал какой-нибудь прорыли, урожай повысили, храм, наконец, построили новый или старый починили! Последние силы на спорт изводить, мне кажется, неправильно. Молились бы чаще. Жизнь коротка. Что глупостями-то было заниматься?

Мик сделал вид, что задумался, а на самом деле подбирал только нужные слова тому, в чём был уверен уже лет тридцать назад. Прозрение пришло к нему во время изучения истмата и диамата, когда он взирал на череду машин из своего окна на Кутузовском проспекте. А его проживание на Кипре оказалось этому душевному открытию лишним подтверждением.

- Всё это сооружено руками рабов, Палыч! Рабы не приходят с работы, рабы в ней живут. Раб не человек, а орудие производства. У него отпуск и выходной – это случайный сон. И то, как рабовладелец им распорядится, потому что и рабский сон – его собственность… Раб себе не принадлежит, он работает, пока не кончится. У рабов есть только одна единица идентификации, это их количество. Ни имени, ни пола, ни собственной воли или личной жизни у них никогда не было и не будет. Рабов бог не видит. Он их не умеет считать. Он это пастырям своим поручил.

- А производительность труда? А прогресс?

- Это уже от лукавого, Палыч! И спорт, как стяжательство и алчность, как гордыня, свойственны не рабам, а грешным людям. Они грешными уже родятся. А раб рождается и живёт даже не как животное, а как растение. Рабу кроме солнца, воды и земли знать ничего не положено. И вот тогда-то он, раб, голыми руками может не один такой стадион построить! И пирамиды, и башню Вавилонскую. Его сроки не подводят, деньги ему ни к чему… Ну, подохнет он. Подумаешь, невидаль! Рабы, они все одинаковы. Другого на его место поставят, не торопясь с выбором…

- То бишь нет никакого прогресса?

- Нету, Палыч, нету! Есть временные, почти мгновенные взлёты в десятитысячной по годам истории человечества, но всё созданное им неизбежно разрушается и двигается к распаду и хаосу. Этот стадион тому лишнее доказательство. Пара тысяч лет и… Нет, ты посмотри ещё раз на него, посмотри! Энтропия во всём своём великолепии! Царство хаоса и забвения! Памятник рабскому бессмысленному труду и человеческому раздолбайству в пользовании отпущенного ему богом времени жизни! Торжество идиотизма и гигантомании! И всё в угоду правящему классу: это их имена останутся в истории, всех этих Тибериев, Неронов, Ричардов, прости меня за выражение, Львиных Сердец, - а сам раб-труженик останется безвестным, тупым и бессловесным приложением к этому камню…

Мик, протянув руку, похлопал по древней стене как по последнему аргументу в его доказательстве. Лицо его преобразилось и застыло в состоянии божественного озарения. Он проговорил медленно:

- И только музыка, Паша, простая рабская музыка останется после них. И сыграть её можно будет любому человеку на любой табуретке, до такой степени она будет понятна каждому. А из неё через тысячу лет после очередного армагеддона вновь родятся всякие арфы и скрипки с ораториями и симфоническими поэмами. Поэтому эту, истинную народную память, нужно сохранять и беречь! Учиться ей и продвигать на всех уровнях! Народная музыка переводчиков не потребует, когда языки забудут! Зазвучит – и каждый узнает, свой ты или нет! Понял, Паша?

- Да-а… - протянул Пал Палыч. – Вот она откуда, твоя балалайка… В истории хочешь остаться. Примкнуть к памяти народной как попутчик на данном историческом пути развития. Перейти из паразитов на теле пролетариата в соратники по борьбе, запевая под общий хор: «Что стоишь, качаясь?» Похвальная метаморфоза…

На Петра ту Ромиу, в бухту Афродиты, они сподобились двинутся к концу второй недели, после шумного празднования Катаклизмоса, Дня всемирного потопа, согласившись на мольбы любимой женщины Палыча прервать, наконец, бесконечную пьянку, и, прихватив лёгкую палатку, провести прощальную ночь на берегу моря в тишине, в нежной части шелестящего прибоя, благо небо сулило полнолуние, а море – полный безмятежный штиль.

Целей посещения было несколько. Во-первых, купание обещало всем вечную молодость. Во-вторых, при благоприятном стечении обстоятельств в части положения звёзд на небосклоне по отношению к луне, очищение от всех грехов и успех в плотской и остальной любви. В-третьих, в случае находки в эту ночь среди галечника камня, похожего на задницу или сердце, а ещё лучше на фаллос с приличествующими ему прибамбасами, на всю оставшуюся жизнь счастливчик получал гарантию на безбедное и счастливое будущее.

После вчерашней коллективной победы в конкурсах на Катаклизмосе компания в успехе не сомневалась.

Началось с Мика.
Когда, открывая праздник, здоровый чернобородый священник из храма Ларнаки метнул далеко в море раскрученный на цепи позолоченный крест, Мик первым сиганул с набережной и, обогнав три десятка претендентов на победу, нырнул, подхватил реликвию со дна и не дал себя догнать ни одному из них, оставшись безоговорочным победителем и царём турнира.

Красавец-поп поздравил его с победой и скрылся в толпе, стараясь как можно быстрее покинуть этот языческий шабаш и унести крест подальше от беснующихся в вакханалии соотечественников, которые прыгали в воду в одежде, обливались из бутылок на улицах, пели и выкрикивали непонятные здравицы Афродите, блистая улыбками на перекошенных лицах.

День Всемирного потопа продолжился. Спиртное тоже лилось как вода.

Когда к середине праздника Палыч решил принять участие в турнире поэтов на площади и прочитал спьяну несколько своих виршей на русском, стоя на бочке с вином, неожиданно оказалось, что его все поняли. Без тени сомнения ему вручили самый тяжёлый каменный приз с изображением золотой лиры на аквамариновом фоне, который он едва смог удержать в руках. Если бы не царственного вида Мик и его свита из крепких киприотов, вовремя подхватившая каменную глыбу и отнёсшую её к припаркованной машине, Палыч бы точно уронил реликвию себе на ноги. Впрочем, это не помешало её украсть кому-то к вечеру, потому что, возвратившись с очередного конкурса, друзья приза на прежнем месте не обнаружили.

Но никто не унывал. Камень бы не уместился в багажник.

Любимая женщина Палыча успешно поразила всех на подиуме, где выбирали Афродиту Каллипигу (Прекраснозадую). Она, затмив широкобёдрых аборигенок своими классическими русскими формами, сошла с подмосток победительницей, а из положенных ей наград остановилась на пяти ящиках вина «KEO Aphrodite Vivino Sverige», лучшим из того, чем Мик и Палыч пробовали запивать зеванию. Они и заняли положенное им место в машине.

Катаклизмос удался на славу. Мужские две трети компании отказать в желаниях вновь избранной кипрской богине красоты не посмели…

Бухта Афродиты предлагала желающим довольно удобный заход в воду по галечнику вокруг восьмиметрового обломка скалы. Невдалеке из моря возвышался осколок побольше. В полукружье берега располагались небольшими группами осколки помельче. Прозрачная вода, просвечивающаяся до светлой гальки, была слегка белёсой в призрачном лунном свете, как на родном рязанском омуте, который по весне покрывается ольховой пыльцой, будто запотевшие от дыхания стекла очков.
Впрочем, различить эту красоту даже в бинокль Палычу было трудно. Любимая, окунувшись, бродила теперь с фонариком по кромке прибоя, отыскивая гальку заданной формы. Мик трезвел в море, наворачивая круги вокруг дальней скалы. Палыч, едва разлепив тяжёлые ресницы, смотрел в бездонное небо ни к чему не годными близорукими глазами и думал о вечном.

«Ну, почему именно в таких местах думается о смерти? А местные уже плюнули на неё, похоже. Свыклись со своей безразмерной исторической значимостью, которая во все стороны больше их жизни, и киприоты уже не замечают, на чём живут. Вот тут Афродита вышла из пены, неподалеку Пигмалион правил, там Лазарь помер, здесь апостола Павла плетями отстегали, чуть подальше Ричард Львиное Сердце обвенчался со своей Беренгарией Наваррской, а современный Пафос назван в честь сына Пигмалиона и ожившей мраморной статуи Галатеи…
Живут себе так, ради понта.
Попы кресты в море швыряют. За рифмованный пьяный бред награждают каменной лирой. Смотры лучших бабьих задниц публично проводят. И вот моя Каллипига теперь гранитный фаллос ищет, волной обкатанный, проверенный талисман затерянного счастья…
Для аборигенов весь этот остров привычный амулет, как для Мика балалайка – символ русской души. Только ту под мышкой можно с собой носить, а Кипр на себе своих киприотов сам носит. Эдакий Медный всадник на свой манер. Не зря меди, «купрус», по латыни от Кипра имя дали…»

В этот момент к Палычу подошла возбуждённая любимая женщина и с трепетом показала найденное сокровище.

Им была плоская обкатанная галька размером с ладонь. От её треугольного основания точно перпендикулярно, в той же плоскости, тянулся с одного угла в сторону длинный отросток, который оканчивался явным утолщением к финалу. Если бы не закругления на острых концах найденного любимой произведения природы, Палыч бы изумился пропорциональной схожестью находки с русским народным инструментом. Но она увидела в найденном нечто другое, цельное и необычайно привлекательное, несомненно отвечающее самым нескромным женским запросам. Море своими стараниями округлило, выравняло и смешало в камне его фаллическую и балалаечную сущность. И, когда Палыч намекнул ей на отсутствие струн в данном куске минерала, она уже не могла себе представить другое. Пыталась обидеться, но улыбнулась загадочно, глядя в сторону плавающего Мика.

- Как ты думаешь, он долго ещё будет там бултыхаться? – спросила у Палыча любимая. И, не дождавшись от него ответа, быстро расстегнула купальник…

***

К новогодним праздникам Мик прислал в Москву сообщение, что освоил греческую трёхструнную балалайку «багламазаки» и уже играет на ней «Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам». Запись ко дню рождения Палыча он обещал выслать электронной почтой, но что-то не сложилось с командировкой и его отправили в Гибралтар.
Позже Мик писал, что на новом месте ему можно освоить маленькие четырехструнные гитары кавакинью или укелеле, разновидности португальского машети или гитары кавако. А в английской зоне можно найти и ирландские бузуки.

Палыч ответил, что с нетерпением ждёт приглашения в гости, как только Мик станет свободно ориентироваться в местных нравах и обычаях, чтобы повторить кипрский опыт. И спрашивал: куда он подевал балалайку, которую Палычу так и не удалось увидеть?

Мик отвечал, что подарил её горничной на улице Одиссея. В качестве бонуса в рамках культурного обмена за оказанные услуги между дружественными народами.