11. Училка и директор

      Только для взрослых! Эротическая проза.
      
      Это ещё один фрагмент большого рассказа “Чёрный квадрат Малевича”. Сам рассказ на "Прозе" не опубликован из-за риска жёсткой модерации со стороны администрации портала.

      Десятый разговор с одной умной, но отвязной девицей по имени Дарданелла, удивляющей меня буквально в каждом своём рассказе нестандартным видением стандартной ситуации. Вот уже на протяжении пяти или шести встреч мы сообща исследуем тему русского мата, истоки его появления на Руси и его роль в каждодневной жизни людей. При этом, как можем, стараемся остаться на приличной волне и не испачкаться в грязной стороне этого вопроса. Почитайте, интересно. Она даёт нетривиальные идеи, а я придаю им художественную форму.

      Этот рассказ для мужчин и женщин, прошедших не только школу жизни вообще, но, в частности, школу реальных отношений с противоположным полом на всех этапах сближения.   

     Однако, есть моменты, которые... Не стану уточнять. Скажу только, что чопорным дамам, поклонницам Джейн Эйр, лучше воздержаться от знакомства с рассказом и этой поганкой Дарданеллой, ведь все её рассказы такие же вульгарные, если не сказать пошлые, как и она сама. Хотя... как вам будет угодно. Я никому не запрещаю.

     Кстати, слово "пошлые", которое я употребил в предыдущем абзаце, оказалось здесь совершенно ошибочно. Погорячился. На самом деле, если отрешиться от формулировок, рассказ возбуждает добрые эмоции и никак не может опорочить высокие чувства, возникающие на почве любви между мужчиной и женщиной.

     Джексон во всех рассказах от Дарданеллы  это я. Она сказала, что такое имя ей больше нравится. Я не спорил. Джексон так Джексон.


--------------------------


      Дарданелла улыбнулась, посмотрела мне в глаза и вернулась на своё место. Чуток подумала и снова заговорила:
   
     - А ты знаешь, Джексон, что, ха-ха-ха, ха-ха-ха, - она ни с того, ни с сего зашлась вдруг смехом, как будто вспомнила чего-то, - Извини меня, ха-ха, ой, не могу. Вспомнила одну штуку. Слушай, вот прикол, так прикол. Точно в тему. Ты заметил, что на твоём заборе возле калитки кое-что мелом написано?
 
     - Да заметил, заметил. Я уже догнал этого поганца и надрал ему уши. Это соседский пацан, гадёныш. В первом классе учится. Алфавит проходят. До буквы "Х" уже дошли. Вот он и демонстрирует свои успехи. Отличник хренов.

     - А ты не задумывался, почему он именно это несложное слово из трёх букв написал?
 
     - А что тут думать, и так ясно, везде пишут, а он что, рыжий, он как все.
 
     - Вот именно. Как все. Не совсем так. На дворе у нас сегодня что? Август. Все едят арбузы, но ведь ни один объевшийся отличник не будет писать на заборе "арбуз". Его стошнит от переизбытка семечек в желудке, изойдёт весь арбузными соками, температура от обжорства подскочит, но выздоровев на следующий день пойдёт и напишет именно "ХХХ". А почему? А потому, что проще арбуза нет ничего в жизни, нет в нём скрытой тайны, арбуз не возбуждает воображение. Тайна есть в “ХХХ”, а тайна всегда притягивает. Все чувствуют необъяснимое влечение к ней уже с трёх лет. Поэтому и пишут на заборах не “арбуз”, а “ХХХ".

     В нашей стране тысячи таких заборов и тысячи отличников, постигающих азы народной анатомии. Половина с оторванными ушами, но пройдёт год и новые тысячи школяров дойдут до буквы "Х" и снова напишут на чужом заборе это заветное слово поверх прошлогоднего, замазанного. Да, половину их них догонят хозяева заборов, да, оборвут уши, наябедничают родителям и в школу. Училка неохотно наедет правильными, но нестерпимо нудными словами, отец разорётся, несильно так, лишь для отмазки перед женой, но всё как об стенку горохом.

     На следующий же день обруганный отрок, неизъяснимым образом поняв, что вдалбливаемые истины относительно этого пока ещё загадочного слова есть, скорее всего, ложные истины, смело берёт в руки кусок мела и пишет не просто на заборе, а уже на заборе директора школы, и не просто "ХХХ", а "ХХХ" метровыми буквами, хитровански ухмыляется и, получив свою долю запретного драйва, весело драпает за угол пока ветер без сучков.
 
     И снова - почему? Да, опять же, потому, что училка хоть и наругала, но по головке погладила, вздохнула и сказала с потаённой тоской: “Эх, Вовчик, мне бы твои проблемы”.

     А отец, вечером на кухне, обнял жену, прижал свой нос к её аккуратному носику и с гордой улыбкой заявил, “Ну что, Машунь, растёт наш парень-то. Раньше он всё писька да писька, а теперь вон что. Мужик! Если интерес к этому делу появился, значит правильно развивается. Моя порода”.
 
     Машуня взглянула доверчиво в его глаза и мягко так, податливо, спросила, - “Только зачем на заборе-то?”
 
     - А где ещё, Маш? На заборе всем видно. Он хоть пока ещё не понимает, но делает всё правильно. Любой самец должен заявлять о свой сексуальной состоятельности не под одеялом в ладошку, а с высокой горы, да так, чтобы другие самцы обделались, а самки за дальним болотом услышали его мощный рык и, истекая соками, встали в очередь. Слово на заборе это его первый призывной писк. Я ждал чего-нибудь такого. Извёлся весь. Ну, когда же он проявит своё мужское предназначение? Слава богу, проявил. Всё в порядке, Машульция. Давай отметим это событие, как-никак веха и этап в его жизни, да и в нашей с тобой тоже, разве нет?

     Машульция улыбнулась, потрепала его шутливо и ласково за редеющий чуб - Ну, что с вами делать, мужичьё проклятое. Люблю вас обоих. Ой, люблю, Васька. Ладно уж, на вот двести рублей, сбегай, возьми пару "Жигулёвского”.
 
     Добежал Василий до киоска, а там дружки его в пиве усы мочат - Вась, ты чего как медный таз сияешь? Ха-Ха! Кто тебя так надраил?
 
     - Событие у меня, ребята, событие. Сынок сигнал подал.
 
     - Да чего ты как чумной. Говори толком.
 
     - На заборе "ХХХ" написал.

     Ну, что было дальше, понятно без описания - радостный гвалт, объятия да поздравления, по плечу ободряюще настучали, пару тостов провозгласили за мужиков да за их интимное могущество, отвалили имениннику рыбы сушёной полпакета и с почестями, чуть ли не с песнями, проводили до подъезда.

     И ты ведь не думаешь, Джекс, что пацан от большого сознания и понимания написал это слово. Какое сознание у восьмилетнего шпинделя? Подсознание ему подсказало, подкорка подсказала чего можно писать на заборе, а чего никому не интересно. Потому, что этот сигнал пришёл к нему  неизъяснимыми путями от родителей его, от дедов и прадедов, от их генов, через все времена и пространства как сакральная тайна бытия. Ведь и деды и прадеды усваивали науку о крепких словах гораздо раньше, чем учились говорить. А у современных родителей даже челюсть отвисает и глаза на лоб лезут когда они видят какие познания в этом вопросе их чадо приносит из детского садика. Такова жизнь, Яранский, если ты сам этого ещё не заметил...

     А теперь, Джексон, давай всё же заглянем через директорский, пострадавший от Вовчика, забор в его, директорские, апартаменты. Вон, смотри, сидят, голубки, воркуют, делают вид, что кроме совместного выпивания чая да приятной беседы о школьных проблемах им и не нужно ничего. А кто же это рядом с директором, кто она? Ба, да это же наша знакомая училка с потаённой тоской. Ну, дела, брат. Хотя чему удивляться-то, что, баба не человек, что-ли? Сколько таких тоскующих училок по стране? Миллионы. И все хотят. Чего хотят? Любви хотят! И не надо ей ханжу с честным и наивным личиком из себя строить и уводить глазки в сторону. Видно же, по глазкам этим, что лукавит красавица, что не разговоры про особенности педагогического процесса в начальных классах нужны ей, а нужен ей именно мужчина, по всему видно, что давно уже без мужского внимания.
 
     Она томно вздыхает, прикрывает веки, наводит на лживые глазки дождливую поволоку, делает ленивые и зовущие движения, поднимает грудь и подсовывает её, как бы невзначай, под его руки, но, дурёха, говорит всё ещё про особенности учебного процесса. Хотя, нет, не дурёха. Жертва. Жертва социального и профессионального воспитания. Она не может по-другому. Просто не может. Она ведь училка и её, училкина, роль во взаимоотношениях с боссом явно не ведущая. То есть она, будучи ещё только в начале романтических отношений, зажатая в тисках субординации и институтского воспитания, не может без необходимой прелюдии навалиться на своего босса и, закатив в порыве страсти глаза, потребовать немедленного удовлетворения.
 
     Во-вторых, она женщина. А это ещё хуже. Женщины по традиционному своему, зависимому от мужчин положению, должны и просто обязаны быть скромницами с опущенными глазками, юбками до пяток и рейтузами с начёсом ниже колен, в глубины которых может быть допущен лишь один избранный, причём только тот, кто добровольно надел на себя хомут семейных обязательств и при свидетелях поклялся в загсе никогда не заглядывать в чужие рейтузы.
 
     Женщина в общественных отношениях всё ещё на вторых ролях и это сделали мужчины, мужья, вполне сознательно, лелея своё исключительное право на обладание не только женщиной в целом, но, в особенности, всеми её интимными достопримечательностями. Иные же придают вообще самое главное, исключительное, значение именно неприкосновенности своих женщин в половом смысле, считая её скрытые от посторонних глаз женские привлекательности сакральной тайной женского организма, неприкосновенной для чужаков. Они готовы делиться своей женщиной отдавая её в лоно общественных отношений, то есть, провожая на работу, на мероприятия, связанные с воспитанием детей, совершенствованием в ведении домашнего хозяйства, даже в клубы по интересам или, ого-го, в отпуск на тёплый черноморский пляж отпустят без собственного эскортирования. Но всё это при одном единственном условии - чтобы её нежная белая кожа осталась нетронутой посторонними грязными руками. Иначе...
 
     Не буду объяснять, что будет, если в её пугливо-жаждущую киску хотя бы разок потолкается шустрый гастролёр с хитрой мордой и ласковыми словами, а не подозревавший об этом муж, всё же вдруг начнёт подозревать и станет задавать идиотские вопросы, пунцовея от вранья жены и собственных догадок, бегая в ревнивом экстазе по комнатам, сжимая кулаки и остервенело тыкая ими в стены. Ведь это только в кино "одною пулей он убил обоих", а в нашей саратовской тьмутаракани, где и пистолет-то в живую видел только один из десяти, есть другие способы наказания шалавистых жён, с национальной садистской выдумкой, какая не снилась самому крутому режиссёру в его самых кошмарных снах…

     Тьфу, тьфу, Джексон, ты чего меня не остановишь? Сидишь, рот разинул, а я в дебри залезла ненужные для данного рассказа. Давай снова перелезем через забор к директору и посмотрим, всё же, на эту сладкую педагогическую парочку в начале их отношений, когда ещё всё между ними чистенько, опрятно и покрыто розовыми лепесточками приятных слов.
 
     Гляди, она, всё-таки, исподволь пытается всунуть свою грудь в его руки, а он, тюфяк, только краснеет ушами и ускользает в кухню якобы за новой чашкой кофе. На самом же деле бежит на кухню чтобы там при помощи чего-нибудь подручного успокоить своего взбодрившегося приапа, так некультурно оттопырившего его штанину во время методического совещания с молодым педагогом его школы. Одним словом - директор. Ну разве могут директора школ быть такими же прыткими как матросы в чужом порту? Образование и воспитание в данном случае играют с ним дурную, да к тому же ещё и потешную штуку, если видеть всю эту хохму со стороны.
 
     Она думает - Да что же это такое? Третий раз уже встречаемся и всё только кофе пьём. Да сколько можно-то? Вот опять на кухню убежал. Он что, каменный, что-ли? Два дня почти не ела, блюла талию, дура, лифчик одела такой, чтобы сиськи как ракеты торчали, да чтобы ложбинка сама всасывала мужика, мазями любкиными специальными натёрлась во всех местах. И так подлезу, и этак, а у него только бугорчик на ширинке чуть-чуть обозначился. И руки прячет, как будто я ему не кайф под нос подсовываю, а кошку дохлую. Ну, не раздеться же самой перед ним. Вот дубина стоеросовая...

     А он на кухне - Да что же это такое? Что делать-то? А если она случайно об меня грудью задевает? А я сдуру полезу? А она посмеётся надо мной или ещё хуже, по кумполу съездит? Опозорюсь ведь. Не дай бог в школе растрезвонит. Да ложись ты, зараза, что-ли. Ишь, воспрял. А сиськи-то какие, а? Красота. Ложись, сказал, зараза. Ну, что делать-то? Вот, блин, закавыка. А может взять да завалить без раздумий? Сама ведь просится. А если она случайно? Ну, гадство! Вот гадство так гадство! Ладно, пора возвращаться, а то подумает чего-нибудь...
 
     Вот так крутятся два клубка страстей. Языки про педагогические приёмы, а мысли про знойные объятия с последующими приятностями. И надоело уже обоим, и хочется вырваться из заколдованного круга, но одна то ли недонатёрлась во всех местах, то ли ложбинка плохо всасывает, а другой боится нарваться на провокацию и стать посмешищем.

     А ведь нужно всего-то вообще не думать в таких делах. Если уж ты натёрлась везде возбуждающими мазями, значит заранее уже всё обдумала и пришла к нему совершенно сознательно с выбритой киской и зовущей ложбинкой. Поэтому достаточно одного бокала шампанского для разжигания огня, больше не надо, а дальше смело прижимай его к стенке истосковавшейся грудью и обезоруживай влажными зовущими глазками.
 
     А ты, господин директор, если пригласил молодую коллегу к себе домой, то нечего пудрить мозги ей и себе всякими ненужными словесами. Ты же видишь, что она уже фактически лежит на тебе своим четвёртым размером, так чего же ты, дурачок, на кухню-то бежишь, хватай её за эту красоту и в кровать, и по самые гланды. Нормальные мужики вообще не разговаривают. Им харизмы хватает. Их харизма за них сама всё говорит. Она говорит: "Ну, что, красавица, п**дец тебе". И как будто это не харизма говорит, а красавица сама себе говорит. И двух минут не пройдёт, как обнаружит она сама себя в горизонтальном положении с раздвинутыми ногами.
 
     А если нет у тебя харизмы, то, конечно, тут без запудривания мозгов не обойдёшься. Но тоже надо знать меру, чувствовать её. Видишь, что красотка поплыла, всё, кончай базар и раздень её. Сначала демонстративно глазами и почувствуй при этом как она потекла, а потом уж руками, но ласково, красиво, глядя в глаза и целуя в шею.

     Так вот, друзья мои, гуттаперчевые, чего же мы наблюдаем, заглядывая тайком в окошко чужого дома? А наблюдаем мы лубочную, простую как хлеб с маслом, сентиментально трогательную и до слёз родную народную мелодраму, в которой главные герои - люди с давно уже зажившими шрамами, нанесёнными первой бестолковой юношеской любовью, оставившие где-то в начале своей жизненной дороги счастливую от воздушности своих чувств девушку Ассоль с её красивой мечтой, подчинившиеся общественным стандартам и завернувшие свою трепещущую душу в сотню капустных листов чтобы, не дай бог, не получить новые шрамы на её нежную и грустную поверхность.
 
      Давно уже сгнили букеты дешёвых мимозок, купленные на украденную из отцовского кармана мелочь и впервые подаренные с трясущимися руками и деревянным языком. Давно уже сыграла свою сторожевую роль мать, прятавшая платье полуночной русалки. Давно уже никто не поднимался на ночную параболу горбатого мостика через безымянную речушку, чтобы сквозь горькие слёзы жалеть свою несчастную любовь, представлять самого себя бросающимся в зовущее водяное зеркало и плакать от этого ещё горше.
 
     Однако, дорогие мои читатели, я не имею сейчас права увлажнять ваши глазки и вместе с вами впадать в нервное расстройство на почве ложного восприятия прошлого. Не все конфеты прошлой жизни могут оставаться такими же сладкими потом, когда смята и выброшена золотистая обёртка. Под позолотой может оказаться всего лишь слепленный ловкими руками мошенника хлебный мякиш, пресный и невкусный как осиновые опилки. Ведь все, в том или ином количестве, пробовали фальшивые конфеты жизни, и вкус их совершенно извратил романтическое сюсюканье детства. Да, хочется шоколадку, хочется, чтобы было нежно и грустно, хочется в тепло и на мягкое сиденье. Но, нет, труба зовёт дребезжащим противным фальцетом и злой командир, со злобной фамилией, орёт надувая красные жилы на шее - Ну, чего расселись, лентяи, чего уши развесили? Вставайте, давайте. Вылезайте из "Мерса", я кому сказал, вылезайте. Вон грузовик по вашу душу. Шнеллер, шнеллер. Куда, куда? В кузов, куда ещё. Нет сидений? Ха-ха, не баре, на соломе посидите...
 
     Так что, Джексон, достаточно про букеты, давай опять про ХХХ, потому как не баре, а ещё потому, что с ним связана не самая красивая (спорное утверждение), но самая востребованная часть человеческих отношений и обусловливающая, в конечном счёте, перманентное существование не только человеческого, как частного, но и  всего органического, в целом.
 
     Вернёмся же опять к наблюдательному пункту под окном. Ба-а, ё-маё, ну, наконец-то! Ей всё же удалось подсунуть грудь, и он, будучи измотан своими сомнениями, зажмурил глаза и ступил осторожной ногой в омут влечения. Дрожащие пальцы его осторожно, словно пальцы сапёра, готовые мгновенно отскочить от взрывоопасного предмета, сжали её грудь, податливо ответившую на прикосновение, чуть разжались и вновь, уже увереннее  обхватили тёплую и шелковистую женскую плоть. Уже всей ладонью. Всё. Рубикон пройден. Тепло её грудей потекло через поры его ладоней, обожгло расслабляющей волной нервы и сосуды, ворвалось в мозг и затопило все шлюзы сознания. Ноги подогнулись, и он, как утопающий за соломинку, ещё крепче стиснул её волнующийся бюст. Она задышала, чуть помедлила, положила свою руку на его, несмелую, прижала плотнее, взглянула с просящей дерзостью в его глаза и повернула лицо, подставив губы...

     Дальнейший процесс, уж извините, жаждущие, дегустировать не будем, так как, во-первых, подглядывать нехорошо, а во-вторых, и так всем всё ясно - женщина и мужчина наконец-то нашли друг друга. Пожелаем им несколько приятных минут без нашего назойливого внимания...
 
     Расставаясь, он благодарно, по-отечески, целовал её, избегая губ, демонстрируя тем самым наивную и, в общем-то, вполне уместную в их возрасте возвышенность чувств. Однако, неконтролируемое подсознание его не удержалось в рамках приличий, сформированных пресноводным педагогическим окружением, он обхватил её ягодицы и прижался к её всё ещё горячим бёдрам. Лицо его было напряжено, а в глазах стояли слёзы.

      Она поняла смысл этого движения. Не надо слов, чтобы понять, как может быть благодарен мужчина, надолго лишённый обычной, самой простой, ежедневной радости общения с женщиной, радости от соприкосновения руки и груди, от перебирания завитков волос на её лобке, от приятной усталости в области паха и, главное, от радости обладания этой женщиной со всеми её природными женскими индивидуальностями, такими сладкими и желанными.

     Обладание - вот главная интрига в поведении мужчины. Он собственник и его собственнические позывы в отношении женщины смертельнее для него, чем его имущественные позывы. Только некоторым, особо переразвитым мужским особям важно видеть в своей подруге женщину в её духовном или интеллектуальном устремлении к чему-то возвышенному. Всем остальным достаточно того, что у их женщин есть нормальные или чуть лучше нормальных груди, мягкая игривая попка и горячая брыкливая киска. Как много для мужчины, почти полжизни, если не вся жизнь, значит уверенность в том, что он, вернувшись домой после тяжёлого трудового дня найдёт своё уютное прибежище где его любят и ждут, что есть на всём белом свете местечко, где будет принята его усталость, будет выдоена его тоска, будет высосана мягкими и нежными губами. И только поэтому мужчины могут кидать ракеты в космос, строить какие-то там большие стройки, ржать без задних ног на Комеди Клабе, бить друг другу морды на ристалищах, таскать в зубах детей и внуков, рвать свои жилы за свою семью, испытывать позор и славу в разных местах жизни, принять сознательно безвременную смерть за любимую. Именно поэтому. Потому, что за его спиной стоит его женщина, с его любимыми грудями, любимыми ягодицами и любимой его, единственно его, киской. И думает он именно этими брутальными мужскими понятиями потому, что высшее гуманитарное образование не до конца испортило его натуру, которая вдруг скинула покрывало педагогики и пробудилась в нём сейчас во всем своем природном масштабе и первозданности. Ханжеская общественная мораль, навязанная  пресловутыми нормами поведения, пала под напором гигантской цунами, смывшей его защитный слой и ввергнувшей его тело и мысли  в самый настоящий, не ведомый ранее водоворот обнажённых чувств, ноющих теперь так сладко и опустошительно.
 
     И вот он стоит и в прощальном порыве, из глубины своего истосковавшегося мужского одиночества прижимается к её жарким бёдрам, беззвучно переливая в неё свою маленькую радость и надежду на обретение смысла существования.
 
     И пусть он директор школы, пусть у него высокий лоб и умный взгляд, пусть даже манеры наличествуют, но он мужчина и степень его успеха в жизни определяется не столько карьерой, сколько степенью удовлетворённости его сексуальных потребностей. Да ведь сейчас он, обретя подругу, заполучив в собственность её интимные недоступности, да он горы свернёт. Он соберёт педсовет, стукнет кулаком по столу и выгонит к чертям вороватого завхоза, даст в глаз здоровенному физруку за оглаживание девочек на уроках, пригласит в кабинет и выскажет всё выкобенистому папаше двоечника Мармеладова, позвонит в роно и твёрдым голосом заявит свои требования этой сучке Наталье Игоревне, он...
 
     Да много чего он сделает нужного и ненужного потому, что знает - вечером будет она, примет его мужскую усталость и растворит её в своих бесконечных женских просторах. А он возляжет средь белых лилий, утопит своё сердце в невыразимой, пахнущей неясными воспоминаниями неге и уснёт лёгким сном возвратившегося домой блудного сына, разговаривая с ангелами и перебирая в полузабытьи завитки её волос, обрамляющие влагалище.
 
     И вот он, со слезой в прощальном глазу, плющит усилием ягодиц её волнующийся животик, а что-то, неощутимое и важное, возникает между ними и сладким невесомым умиротворением ложится на её душу. Она с кроткой улыбкой шутливо треплет его маленького друга, давая понять, что понимает его слёзы и благодарна ему за то, что он оказался именно таким, искренним и понимающим.

     Вот так, Джексон. Люди сами догадываются что нужно делать тогда, когда приходит время делать Это. И ведь нет школьных инструкций по совокуплению, нет семинаров и коллоквиумов, но есть взаимное влечение полов. Ведь вопреки ханжеским кодексам чистоплюев-морализаторов есть тайная жизнь, обусловленная первобытной, животной, с ума сводящей тягой полов. Это есть и это будет. Это не похабный сон и не бред маньяка. Это сама жизнь, это смысл жизни. Это то, основное, что по настоящему будоражит, даёт тонус и не только физическое, но, главное, моральное удовлетворение от того, что ты работоспособная боевая единица в космической целесообразности, отвечающая замыслу Создателя, сотворившему тебя по своему образу и подобию...

     ...Шлёп, шлёп, шлёп. Чем-то несколько раз обожгло мои щёки. Я выплыл из небытия и открыл глаза. Передо мной стояла Дарданелла и размашисто охаживала меня по морде.

     - Спишь, скотина! ... А я-то, вот б**дь... А я-то, дура, битый час распинаюсь тут перед ним... Ну, не сволочь ты, Джексон?... Кому я всё это долдоню?... А?...
 
     Она ещё пару раз съездила мне по ушам, всхлипнула и обиженно отвернулась. Я  окончательно пришёл в себя и виновато погладил её по спине.
 
     - Прости, сам не заметил как... Что-то сморило меня. Я не хотел. Правда.
 
     Дарданелла дёрнула плечом и в полоборота заявила:
 
     - Всё, Джекс, крандец лекции. Устала я. Тебе же по барабану мои речи. Отпусти меня. Я хочу спать.

     - Ладно, иди. Только не обижайся. Я всё слышал во сне. А во сне ведь лучше всё запоминается. Гипнотизёры говорят.
 
     - Ну и дурак ты, Джексон. В сказки веришь, а правду от меня знать не хочешь. Чао, бомбина. Не зови меня больше...
 
     Сказала и исчезла.
 
     Я подошёл к зеркалу, погладил пылающие щёки и почесал за ухом. Наверное, она права. Я невоспитанное чмо. Уж мог бы как-нибудь культурно завершить посиделки. Ну, надо же, как не по-хорошему вышло-то. Задремал почти на середине. А может... Может не стоит переживать? Захочу, ещё раз придёт, да ещё и подружек приведёт. Вот тогда уж поговорим, вот тогда уж побазарим. Пока, пока, Дарданелла. До встречи. Будь готова. Позову...