Жаворонки и совы. Глава 40

  Кап. Кап. Тик. Так. Тик. Пауза. Пауза. Пауза. Безупречный механизм, развлекавший меня последние часы, остановлен или сломан. Да это уже и не важно. Миллионная песчинка увенчала груду себе подобных. Безмолвие мгновенно, как газ, заполнило всё, что существовало в этом мире от начала до конца времен. Тишина была резкой, как вспышка, и вывела меня из забытья.
  Я по-прежнему лежал на спине, пялясь в темноту. Она была абсолютной. Рук и ног я не чувствовал, паря во мраке и покое, словно дитя в утробе матери. Я не видел смысла вставать, но мир, очевидно, был в коме, и только сердце маяка ещё могло биться, пугая комковатую мглу ослепительными нитями огня. Ему следовало помочь.
  Я встал и на ощупь добрался до стола. Где-то здесь должна быть керосиновая лампа — я отметил это ещё в свой первый приезд. Бестолково прядя пальцами в пустоте, я уже начал испытывать раздражение, когда, наконец, скользнул ладонью по маслянистому боку фонаря. Покрытая испариной поверхность так напоминала гриб или слизня, что в первый момент я, скривившись от брезгливости, отдёрнул руку и машинально вытер пальцы о ткань на бедре. Справившись с замешательством, я всё же подтянул лампу к себе за ручку, которая жалобно, как скрипящая уключина, пискнула в ответ. Свободной рукой я выдвинул ящик стола и нашарил коробок. Отсыревшие спички ломались и гасли, но пятая — или шестая? — всё же сжалилась надо мной, салютовав струйкой остро пахнущего дыма. Я снял колпак и поднёс спичку к фитилю, который сразу же, не теряя время на томление и чад, вспыхнул жёлто-белым лепестком. Живое, хрупкое и подвижное свечение завораживало, убаюкивало меня, оно давало надежду — кому? зачем? — но лишь до того момента, когда прогоревшая спичка поцеловала меня на прощание кратким уколом боли.
  Подняв лампу на уровень груди, я вышел из комнаты и перегнулся через перила, пытаясь понять, что происходит в кладовой. Но неправдоподобная тишина уверенно воцарилась и на этом этаже. Помедлив ещё несколько секунд, я поднялся в ротонду, поставил керосинку на пол и провёл положенную церемонию пробуждения маяка. Грузы тяжело, как киты, плюхнулись в воду, которая сразу же отозвалась уже знакомым мне утробным звуком, преследовавшим меня в последние дни. Сегодня он не пугал меня — напротив, услышав этот глубокий глоток, я приветствовал его кивком, словно мы были прочно связаны соседскими узами вежливости.
  Луч пронзил ночь, впрочем, не сумев убедить землю перестать быть безвидной и пустой.

  Я вернулся в спальню, поставил лампу на стол и прислушался к себе, наблюдая за облачками пара, вырывавшегося изо рта. Аппетита не было, что, в сложившихся обстоятельствах было мне даже на руку. Я сделал несколько глотков вонючей воды и откинул одеяло, растерянно глядя на белоснежное бельё, которого касалась лишь хозяйка этой комнаты. Неожиданно для себя залившись краской и стараясь игнорировать ток крови, стремительно наполнившей нижнюю часть тела, я поспешно стянул с ног затоптанные сырые носки и обтёр ступни их относительно сухой верхней стороной. Снимать свитер я не решился, ограничившись лишь тем, что отряхнул с него мусор и с ног до головы завернулся в свой импровизированный килт, вывернув наружу прилегавшую к телу и оттого относительно чистую ткань. Затем я кулём повалился на кровать и натянул одеяло на голову, пытаясь согреть дыханием хотя бы это тесное пространство. Пусть всё катится к чёртовой матери, я буду спать. Я принимал это решение всегда, как только наблюдение за жизнью становилось слишком невыносимым — после ссор с отцом или тогда, когда ты забывала позвать меня в игру. После ухода матери я, кажется, не выбирался из своей норы с неделю. Сквозь одеяло — как сквозь толщу воды — я слышал неразборчивые булькающие звуки голосов: отца, Олсена, кажется, даже нашего семейного врача, герра Ури Хеллера, бравшего немалые деньги за росчерк своего пера под рецептами зелий. Взрослые трепали меня за плечо, пытались извлечь из душного кокона, говоря со мной с нарочитым придыханием, но все эти усилия были мне безразличны. Редкая ласка была мне в тягость, а преувеличенное внимание имело единственную цель, прекращаясь ровно в тот момент, когда я находил в себе силы буркнуть "порядок".

  Оглушительный звон разлетающегося в пыль стекла грубо разбудил меня. Откинув одеяло с головы, я пытался расслышать хоть что-нибудь ещё, кроме бешено бьющегося сердца. Успокаивая шумное и частое, как у раненой лошади, дыхание, я потерял несколько минут, и стихия, объявившая мне войну, не преминула воспользоваться моим замешательством. Я едва успел осознать, что слышал не что иное, как прощальный залп выдавленных чудовищной волей окон, что строчкой великанской швейной машинки окаймляли башню в двух этажах ниже от меня. Шипение и треск раздались, как мне показалось, прямо за дверью, сразу же сменившись пронзительным визгом и почти человеческими криками. Крысы отчаянно боролись за жизнь, ужас заставлял их биться в дверь кладовки с силой, многократно превосходившей возможности их выносливых тел. Я готов был поклясться, что чувствую вибрацию, передававшуюся от дверного косяка, миг — и башня дрогнула и рассыпалась бы прахом, медленно оседающим на далёкое дно. "Господи, сколько же их там", — подумал я, цепенея от мысли, что скоро — слишком скоро — повторю их судьбу.
  Меж тем, кавалерия, прибывшая с тыла, легко сковырнула окно склада, безжалостно довершая победоносную атаку. Писк достиг такой высокой ноты, что я, подвывая и забившись в самый угол кровати, всё глубже зарывался в подушки, подтягивал колени к груди, будто собираясь закрыть ими уши, но вопль всё не кончался, словно, раздвигая рёбра, он демонами преисподней рвался в этот мир из моей собственной груди.