Майор НЗ

Завершался 1994 год. По закоулкам хворой страны, как искорки с тлеющего полена, начинали разлетаться кровавые отголоски первой чеченской компании.

В армейской учебке погранотряда особого назначения, вероятно от истощения, меня прилично подкосило. Камень в желчном пузыре, ангина. Все как-то сразу предательски настигло. Так случается в подтверждение существования «закона подлости».

Шинели на мой рост тогда не нашлось. Хотя не такой уж я и высокий. Всего 192 сантиметра.
 
Прапорщик Гуцу, отвечавший за вещевой склад нашей части, о причинах отсутствия шинелей высказался емко, почти философски:

«Просрано все… Поэтому и нужно перетерпеть… Проблемы негров шерифа не е… Туалетной бумаги, кстати, тоже нет, а я вот сейчас кажись не стерплю и обос…»

Окончание предложения завершилось удаляющимся эхом в конце коридора, по которому прапорщик стремительно унесся в сторону гальюна.

Короче говоря, все уличные работы и строевые приходилось проводить в гимнастерке. А может, подкосило еще и то, что нас по сути толком не кормили: котелок бурды на шестерых, по пол кружки чая.  И на все про все не больше десяти-пятнадцати минут, а если же сержант сам есть не захочет, то может и пяти минут.
 
Затолкнул еду, не пережевывая, и уже готовишься услышать:
 «Прием пищи окончен. Всем встать».

 Я еще тогда, грешным делом, призадумался:
 «Интересно, где лучше кормят: на зоне или в нашей учебке?».

При почти полном отсутствии кормежки, грузить нас естественно не забывали. Две физо в день, а если с зарядкой, то получалось, что три. И, как минимум, две строевые. 

Помню, как на плацу выстроилась вся рота.  Заместитель командира части подполковник Красноштыков скомандовал:

«Товарищи! Сейчас все вместе мы организованным строем под барабанную дробь… вы бодро отправитесь в наш кинотеатр на просмотр тележурнала и кинофильма «Шурави»». Многие облегченно вздохнули.

«Но, чтобы, так сказать, кровь у вас в жилах не застаивалась, – продолжил Красноштыков, – перед просмотром фильма проведем кроссовый забег на три километра с преодолением полосы препятствий». 

После этих слов многие погрустнели.

От стартовой линии я метнулся с проворотами кирзачей так, что все остались далеко позади. К концу дистанции меня почти настиг только пловец Димка Фролов. Друг за другом с ним прибежали, я первый, он второй. Остальные, после полосы препятствий и кувырков по льду вертолетной площадки, доползали. В прямом смысле, к финишной черте отстающие ползли по льду. В кинотеатре вповалку, мокрые и грязные бойцы доставали потайные нычки и пытались съесть утаенное. Кто сушку, кто конфету, кто кусок сахара, кто сухарь.

«Почему людей не могут нормально кормить? Для чего весь этот идиотизм? И как воевать, если все полу мертвые уже в учебке? Как воевать если половине офицерского состава глубоко наплевать на службу, -размышлял я тогда. - Почему нельзя сделать хорошо и правильно, по уму?»

Как я потом осознал, сделать по уму слишком сложно для системы. Проще пустить кого-нибудь в расход. Она, эта самая система, просто постепенно отсеет слабых. Не слабых физически, а слабых духом. Я подметил, что все, что было в учебке, странным образом идеально подходило для абсолютно бессистемных и изначально не мотивированных людей. Именно таким учебка шла на пользу, вышибая дурь, исцеляя, подобно лечебному профилакторию. А вот изначально крепких, настроенных на службу и попавших в армию по своей воле наоборот унижала, а некоторых и вовсе уничтожала. Сложнее всего приходилось тем, кто не смог вовремя гибко переключиться, подстроиться под специфические правила. Тем, кто не смог осознать, что и армейские законы нужно научиться хитро обходить, что излишнее рвение в повседневной армейской жизни наказуемо и, что выживает не сильнейший, а тот, кто научился делать все рационально и экономично, может быть даже нехотя. Так сказать, без особого фанатизма.

Для меня все, что касалось физической нагрузки, было сравнимо отдыху. Во время физо и строевых я отдыхал. Как и положено спортсмену, на тот момент мастеру спорта и второму призеру Чемпионата России, все физические нагрузки преодолевались мной играючи. А вот постоянный уставной контроль угнетал гораздо больше. Полная беда, если кто присядет на табуретку или же расстегнет верхнюю пуговицу… Да и с этим со временем свыкаешься. Самым тяжким испытанием лично для меня являлся голод. Голод давал о себе знать утром, днем, вечером и даже ночью. Все время что-то кололо в правом боку, резало как ножом.

Когда где-то через месяц я сначала пожелтел, а потом позеленел, почувствовав себя, так сказать, несколько неважно, то не стал предпринимать каких-либо недостойных попыток хотя бы немного приукрасить свои болячки. Жаловаться не хотелось, не то, чтобы я стыдился, нет. Мне было абсолютно все равно, что подумают и что скажут другие.  При виде трудностей хотелось остаться в ладах с самим собой. Это требовал потаённый внутренний стерженек, не позволявший показывать проявлений слабости.

На мед. осмотре перед предстоящим тренировочным марш-броском закосить пытались многие. Серега Агафонов, например, на вопрос: «Как себя чувствуешь?» отвечал следующим образом:

– Есть хочу. Все болит! Горло, живот, голова. Ноги тоже. Спина и задница. Короче, все... А еще, знаете какое дело? Еще меня прет, причем не по-детски!

– Тогда тебе нужна усиленная трудотерапия, – остужая пыл неудачливого уклониста, отвечала медсестра.

–Ты Агафонов каждый день ко мне приходишь и рассказываешь про свои болячки. При этом всегда смеешься больше остальных. Да что там смеешься. Ты ржешь как конь.

В общем, ни у кого не получалось до конца убедительно сыграть роль больного. Психи и истощенцы, пускатели пены из рта, симулянты суицидники выходили как-то неубедительно, по-актерски никудышно. Всех косящих моментально изобличали и приземляли, а вот тщетные потуги разжалобить медработника заканчивались таким жизнеутверждающими пожеланием:

– Иди после зарядки облейся холодной водой, оботрись снежком и все моментально пройдет.

Подошла моя очередь. Вначале осмотрев горло, медсестра без особого участия, используя форму, содержащую сомнение, все же спросила:

– Горло разве не болит?

Словно желая услышать: «Да, да, конечно, болит. Я симулянт».

Но я ответил:

– Не, не болит.

Затем она, будто не желая поверить осмотру, протянула мне градусник. Потом еще раз осмотрела горло, потрогала шею. А когда градусник утвердил окончательный результат, покачав головой, произнесла:

– Милок, а тебя надо бы в госпиталь отправлять. Причем срочно.

Так, собственно, я и очутился в военном госпитале.

*****

Когда в ознобе и полузабытьи добрался до кровати, то сразу же провалился во сне. Как потом оказалось, проспал сутки.  Ощущение такое, как будто нырнул под воду, и там, под водой, мозг отключился, а я моментально погрузился в сон. Когда вынырнул, то не мог осознать, где нахожусь. И почему не в казарме, а в больничном карцере.

Я открыл глаза. За окном в вечерних сумерках крупными хлопьями падал снег. Неровный свет уличного фонаря нервно разбрасывал хаотичные световые брызги.

Стены палаты были окрашены зеленой больничной краской. Повисшая на проводе, как на шнурке, сиротливая лампочка без стеклянного плафона подчеркивала больничный аскетизм и разруху.

На соседней железной кровати сидел человек. Навскидку вдвое старше меня. Не в гимнастерке как я, а в тельняшке. Возможно, офицер, но без внешнего налета офицерского апломба. Улыбка чуть искривленная, в глазах лукавая хитринка. Мне показалось, что лицо, как бы это сказать, с чертами аристократизма что ли. В общем, не совсем простое. Так в советском кинематографе обычно рисовали образ благообразного усатого офицера, белогвардейца, тоскующего по родине.

– Давай знакомиться, – сказал мой сосед и представился, – Николай.

Майор Николай Збруев, нач. по ахч. части 888/16. И добавил:

– Теперь уж в прошлом наверное… Меня еще зовут майор «НЗ», по заглавным буквам имени и фамилии. А тебя как?

Я протянул руку и назвал свое имя.

– Рядовой, пограничник? – выждав небольшую паузу снова поинтересовался майор.

– Так точно товарищ майор.

– Ты это брось. Мы ж сейчас не на плацу и не по уставу, а на больничной койке. Так что давай просто Николай. И «так точно» тоже не нужно.

– Так точно, – снова по инерции произнес я.

– Вот ты дал вчера керосину. Рухнул и сутки проспал. Как вчера ближе к вечеру тебя привели, так до сегодняшнего вечера в отрубе и проспал. Наверное, голодный? – уточнил мой новый знакомый.

– Жареная куриная ножка приснилась, и еще шоколадные конфеты, – ответил я.
 
Действительно, среди несвязных обрывков снов я отчетливо видел, что ел жареную куриную ножку, которую отломил от хрустящего цыпленка табака, и еще шоколадные конфеты, кажется, «Кара-Кум». Такие видения обычно свойственны изголодавшимся мультипликационным псам, воображение которых рисует всяческие вкусности. Например: видит Барбос или Шарик в своих мультяшно-облачных мечтах кость, или свиную ногу, или еще какой-нибудь собачий деликатес, а зрителю становится ясно, на сколько голоден пес и о чем он грезит.
 
Потом, в этом ясно увиденном  сне, я вдруг оказался сидящим на скамеечке в сквере у фонтана, возле кинотеатра Родина (бывшего дома Петроградского кредитного общества) на Манежной площади. Рассматривал афиши, глазел на проходящих мимо красивых девушек в коротких юбках на каблучках, слушал плеск фонтана, наблюдал, как воркующие голуби клюют хлебные крошки и пил холодное шампанское из горлышка.  Именно из горлышка. Неторопливо отпивал по глоточку, а затем жадно подставлял лицо к теплым солнечным лучам. Рядом со мной на скамейке, с важным видом хозяина, восседал пушистый рыжий кот или кошка.

Этот сон мне отчетливо запомнился.

– На вот тебе, со вчерашнего вечера оставили пол кружки чая, два куска хлеба черный и белый, и кружок масла.  Вот еще сахарный песок на листке бумаги. Ешь… А то загнешься, – сказал майор Збруев.

На поверхности жидкости, по смыслу, наверное, являющейся чаем, плавала маслянистая пленка, напомнившая бензиновое пятно, растекшееся по поверхности лужи. Концом ложки я размазал кружок сливочного масла  по куску черного хлеба. Затем посыпал сахаром и сверху положил прямоугольник белого хлеба так, что получилась конструкция из двух одинаковых по форме, но разных по составу и цвету кусков хлеба, в армии именуемая «пирожным». 

Проглотив все, что было, я снова провалился во сне и снова проспал почти сутки. Когда очнулся, то увидел двух коротко стриженных санитаров (старослужащих) в замусоленных халатах. Один держал в руках старый эмалированный лоток, с отколотой по ободкам краской.  В лотке небрежно валялись стеклянные многоразовые шприцы и слегка погнутые, потемневшие, в крапинках от точек ржавчины, иглы.

– Этими шприцами колоться не буду, – хриплым, от жуткой боли в горле, голосом сказал я.

– Так и запишем… Боец от лечения пенициллином отказался, – чуть раздражаясь, произнес один из лысых парней в халате, записав что-то в толстую тетрадь.

Второй добавил:

– Оборзели совсем духи. Смотри, сука, фанеру пробьем, если выкабениваться будешь.

Я отвечать не стал. Сил не было, да и перспектива вырубить двоих санитаров не радовала своим исходом.

Когда парни в белых халатах ушли, майор Збруев сказал:

– Ты не дрейфь. Посылай их интеллигентно на три советские буквы с их бл...м лечением. Кроме пенициллина ничего тут нет. Все просрано давным-давно. Ничего не поставляют. У них сейчас пенициллином любую болезнь лечат. Начнут колоть, так еще и гепатит со спидом занесут. Довел страну, алкаш красномордый… И армию профукал… Да и мы все тоже хороши... Дождались свободы и независимости, придурки.

Через пару дней мне стало полегче. Видимо молодой тренированный организм, привыкший к спортивным перегрузкам, через сон пошел на поправку.  Восстанавливался, но не так быстро, как хотелось. Видимо правильный спортивный метаболизм сыграл со мной злую шутку во время проверки голодом. Недаром наш тренер говорил: «Спортсмену в армии гибель. С голодухи сначала сгорит гликоген, потом подкожный жир. А дальше организм начнет сжирать мышцы, ну, а затем мозг».  Однако, постепенно желтизна с лица стала спадать, горло тоже разжалось.

– Товарищ майор, вы то как тут оказались, – решил я поинтересоваться у майора Збруева.

– Да вышла со мной одна нехорошая история, – начал свой рассказ майор. – Вот теперь пытаюсь справку получить по здоровью. Чтобы комиссовали меня. Или может срок чуток скостили. Следствие идет, срок мне маячит, – понимаешь? А вроде как, если болен и умысел не доказан, то может снисхождение малость будет. Не думал никогда, что самому придется «косить» под больного.

– А что случилось то?

– Да, склады взорвал.

– Склады? – вырвалось у меня искреннее удивление.

– Да. Склады с боеприпасами. Но не сам, конечно, а как бы по моей вине и недосмотру за подчиненными.. Тут два состава преступления усмотреть можно: либо Превышение, либо Халатность.

– Как же так?

– Да легко. Часть, где я командовал, состояла в основном из комиссованных по здоровью или малость умственно отсталых бойцов. Отхлебнув немного разбавленного водой спирта… – продолжил рассказ майор Збруев.

– Разные были бойцы. Психов много. И умственно отсталые, и контуженные. Но, по правде сказать, психи в основном тихие, немногословные. На своей волне, пришибленные и, в основном задумчивые.  Им оружие естественно доверять нельзя, а вот присматривать за складами, по хозяйственной части помогать типа можно. Но был один придурок. Все время выслужится хотел.

Говорю, например: «Так… бойцы, сегодня до обеда нужно поребрики белой краской покрасить. Потом траву пожухлую зеленой краской обновить».

 Как только все сделают, этот придурок бежит ко мне докладывать: «Товарищ майор, ваше приказание выполнено! Газон зеленой краской покрашен, поребрики побелены. Доложил рядовой Симакин».

 И потом: «Как? Нравится товарищ майор?» 

 И так вот по каждому поводу, чуть или не каждый час.

Что-нибудь сделают – бежит ко мне этот Симакин и докладывает: «Так мол и так. Все выполнено товарищ майор».

И, всматриваясь мне в глаза добавляет: «Как? Нравится товарищ майор?»

«Нравится, – говорю, – Симакин, иди отдыхай».

Если же пауза какая в работе, так Симакин снова бежит ко мне, как будто ему больше всех надо: «Товарищ майор, какие будут распоряжения?»

– Да нет особо никаких распоряжений, – говорю ему, – растворись на территории, Симакин, и дай ребятам отдохнуть, а сам спать ложись где-нибудь под елкой.

 А он опять за свое:

– Если будет задание, вы товарищ майор, дайте обязательно знать.

Как-то выдался жаркий день. Жарища, аж градусов за тридцать. Все как обычно по распорядку. Психи мои красят, убирают, копают. Короче, заняты делом. Управились, пошли обедать. А я чего-то малость подустал, да и не в духе. Думаю, если Симакин сейчас явится, то пошлю его куда подальше. Смотрю, чешет ко мне и, как всегда: «Товарищ майор, ваше приказание выполнено. Что еще сделать?»

А я с дуру, возьми да и ляпни: «Иди, – говорю, – Симакин и подпали дальние склады, если заняться нечем. Один хлам там».

Сказал все это и пошел в штаб без всякой задней мысли, документацией и писаниной заниматься.

Час примерно проходит. Сижу в штабе. Чую движение какое-то началось. Шаги, беготня, крики офицеров.  В общем, суета. А я сижу себе спокойно. Дверь открывается и вбегает прапорщик Платонов. Мычит что-то. Внятно сказать ничего не может, рукой махнул сгоряча и убежал. Дай, думаю, выйду погляжу, что там. Выхожу на крыльцо, а волосы похоже начинают седеть прямо от корней, тлеть как сигарета. Прямо чувствую, как голова белая становится.

Со стороны старых складов уже клубы черного дыма ветер доносит. А потом совсем кранты. Такое началось… Огонь от пустых старых складов перекинулся на те хранилища, где полным-полно снарядов. Боеприпасы на воздух как пошли взлетать. Все горит, взрывается. Все мечутся в хаосе, как сраные коты. Смотрю по тропинке идет весь в копоти Симакин. Подходит ко мне, подмигивает заговорщицки и говорит, сученок:

– Товарищ майор, ваше приказание выполнено. Старые склады поджог. И главное спрашивает: «Как горят, не х….во?»

И, заглядывая в глаза: «Нравится вам товарищ майор?»

Ну тут я закипел, как самовар.

– Убью гаденыш, – кричу Симакину.

А он убегает. Я, естественно, за ним.

Догнал. Рожей в мох ткнул:

– Зачем? – спрашиваю. А он несет что-то несвязное.

Похоже, не верил, а скорее просто не думал, что огонь перекинуться может. И естественно, не ожидал что склады рванут.

– Что, – говорю, – мне теперь из-за тебя придурка в тюрьму садиться?

А он лепечет: «Приказ ваш выполнял». И всякую свою ахинею.

Ну, потом, когда все вдребезги разлетелось, а там арсенал больше двух тысяч снарядов в восемнадцати хранилищах, меня дознаватель, следователь по очереди крутить начали. Крепко так крутили. Хорошо еще, что свидетелей не было, которые слышать могли, как я склады Симакину приказываю подпалить. Да и повезло, что погибших нет, только раненых человек тридцать.

Часть, естественно, в хлам. Ну, а мне адвокат говорит:

«Нужно Николай Иванович болезней разных придумать. Ложись, – говорит, – в госпиталь. Будем договариваться. Вспоминай, может контузии были или еще чего по мозгам».

А у меня кроме язвы и радикулита особо ничего. Простатит не в счет. Голова вроде здорова. Хотя…. Это с какой стороны посмотреть...

Ну, а в целом, мне еще везет в кавычках, что времена разгильдяйские. Хотя Симакин на допросе сказал, что это я приказ ему отдал склады подпалить. Ну, а я, конечно, на своем: человек не в себе мол, на солнце перегрелся, чего с психа взять. Короче говоря, стоим каждый на своем. И теперь получается, что Симакин вроде как нормальный, теперь я уже под психа работаю.

Николай налил в мою кружку четвертинку спирта Рояль, столько же добавил воды. Тоже самое проделал со своим граненым стаканом. Затем произнес:

– Ну, за удачу! Глядишь, может еще свидимся на гражданке.

– За удачу, – ответил я.

Мы, не чокаясь, выпили, и я в очередной раз отключился. Сколько проспал, сказать сложно. Когда очнулся, соседняя кровать оказалась пуста.
Вещей майора Н.З. тоже не было.  Как потом сказал начальник медицинской службы, подполковник Кондратьев, майора увезли на допрос.
Больше мы ним не виделись.
                ******

Поздней осенью 1996 я ехал на пригородной электричке в часть, где когда-то находилась учебка. Ехал увольняться. Когда подписывал увольнительный лист, зашел по старой памяти в каптерку к ротному прапорщику Гуцу. Вместо прапорщика вышел сержант Серега Агейкин.

– А где прапор, – спросил я.

– Отчалил… На тот свет, – уточнил Агейкин.

 Я расспросил про ребят, с которыми проходил учебку, и с которыми больше других общался.

– А чего рассказывать? Особо и нечего, – сказал Серега Агейкин.

Сержанта Потапова, когда часы у молодого отобрал… в Псковскую дивизию ВДВ отправили. Кстати, вместе с прапорщиком Гуцу. Прапор неделю пил. По залету пару раз попался на глаза командиру части и неудачно сообщил, что «проблемы негров шерифа не е…».

Командир не выдержал и сказал: "Помнишь, Иваныч, как переводится ПВ? Или забыл? Я тебе напомню. Так вот ПВ это -(Поймаю Выеб...) Собирай вещи и на выход".

Так его вместе с Потаповым быстро снарядили и отправили в Псков. Прапор думаю даже протрезветь не успел. Из Пскова в Чечню... Вернулись оба по очереди в цинковых гробах.

– Димка Ярош, помнишь Димку?

– Ну, конечно, как не помнить. Димка Ярош из-под Пскова. Самый здоровый. Щеки у него еще все время розовые, как у сезонного яблока. Которому из дома сало и капусту в коробках присылали. Ну как у него? – уточнил я.

– Я думал ты знал, – опустив голову сказал Агейкин. – Когда вся ваша группа постепенно разлетелась кто-куда, Димка на своем ремне в спортзале удавился. Прямо на железном турнике шведской стенки. Записку оставил, что никого не винит. И повесился.

– Что, прямо так вот, сам, без какой-либо помощи?

– Да. Просто не выдержал психологически. Хоть и здоров как бык, а внутри, видишь, ранимый. Нач. штаба майор Зайцев кажется тогда так сказал: хрупкая мол у него душевная организация.

У остальных все тоже безрадостно.
Бучнев сбежал сначала, потом вернулся. Три дня на губе просидел. Потом вышел и, майора Зайцева избил. В дисбат уехал. Там, говорят, то ли от передозировки, то ли от менингита умер. 

Остальные ваши все вроде живы. Агафонов на заставе в Карелии вроде где-то отслужил. Фролов в спортроте. У подполковника Красноштыкова жену грузовик насмерть переехал. Переходила зебру возле городской администрации… Пьяный водитель на Камазе переехал.

– А как там майор НЗ? – поинтересовался я. – Ну, тот у которого псих склады взорвал?

– А... Так это дело громкое было. Но все удалось замять. Говорят, что не простой этот майор. Очень непростой. Долго, правда, по больницам мотался. Адвокатов подключил каких-то серьезных.
Николай Збруев, так кажется его звали? Четыре года условно получил. Сейчас, поговаривают, седой старик, но все вроде у него путем. Вовремя оценил время и смекнул что к чему. То ли охранное предприятие в Питере возглавляет, то ли что-то с оружием связанное.

                ******

Я сидел в сквере у фонтана на Манежной площади.

Не мог оторвать взгляд от фасада здания кинотеатра Родина (Дома кино), возведенного на манер итальянского палаццо. Разглядывал крылатых львов, важно развалившихся на крыше по обе стороны от гербового вензеля. Словно желая зафиксировать в памяти, рассматривал нестандартные венецианские окна с барельефами, напоминающими рога горного барана. Вглядывался в фигурки грифонов на парадной лестнице.

Затем пытливым взором пытался рассмотреть каждую буковку рекламного баннера «Ночь пожирателей рекламы». Жмурился от солнечных лучей, изучая очертания Зимнего стадиона. Взглядом сопровождал проходящих мимо девушек (хотя делал вид, что равнодушен к их променаду).

Наблюдал за тем, как воркующие голуби клюют хлебные крошки и пил холодное шампанское прямо из горлышка. По-простому и неспеша, отпивая по глоточку. Мимо меня, мягкой невесомой поступью, неторопливо прошел рыжий кот или кошка. По бело-рыже-черной расцветке я сделал вывод, что это кошка. Несколько снисходительно оглядев меня, она бесшумно запрыгнула на край скамейки и, усевшись, стала вылизывать свои лапы, словно вошла в дом после прогулки.

Мне показалось, что с приходом кошки, морды крылатых львов, развалившихся на крыше кинотеатра, вдруг расплылись в улыбке. Вообще сложилось впечатление, что вся эта компания: львы, грифоны, кошка, находятся в каком-то незримом, понятном только им, сговоре и знают то, что мне не в домек.

Оторвавшись от мелких деталей и элементов архитектуры стал наблюдать за присевшими на противоположную скамейку празднично одетыми девушками.

 Они неуверенно и осторожно, боясь расплескать, пытались разлить вино по пластмассовым стаканчикам. Несколько фамильярно я приподнял бутылку, жестом продемонстрировав, что приветствую их.  Девушки засмеялись, а я даже помахал им рукой.

В какой-то момент закрыл глаза, вернее, они сами закрылись. Подставил лицо к солнцу и стал вспоминать, в каком кинофильме и когда  все это видел.

Наверно это откуда-то из черно-белого кино. Из фильмов 50-60-х?

«Или это сон?  Фонтан, сквер. Да, кажется, тогда госпитале… Мне снилась именно эта картинка. Итальянский палаццо… Все до мелочей так, как в том сне… и  кошка в рыжих пятнах».

Так и сидел некоторое время с закрытыми глазами, насыщаясь солнцем. Рядом со мной рюкзак, из которого торчит горлышко бутылки. Внутри приоткрытый пакет с шоколадными конфетами Кара-Кум, а может Мишка на Севере.

С соседней скамейки до меня долетел диалог двух парней. Один рассказывал другому:

– За Бэшку внес вчера предоплату, а сегодня смотрю в «Шансе» новые объявления, – говорил первый. Такая же Бэшка, только с люком и посвежее пробег, но уже на двести баков дороже. Так что я в пролете.Ничего, подраскручусь, куплю себе поновее. А может, потом вообще Мерина возьму. Говорят, Мерсюки немного подешевели...

Второй пытался поменять предмет беседы, переведя разговор с автомобильной темы на соседних девушек:

– Смотри, вон тетки зачетные на скамеечке напротив нас. Одна блондинка, вторая темная. Надо брать. Они вроде бы не прочь запутаться. И блондинка даже мне подмигнула. Если что, моя -белая, твоя-черная, – несколько суетливо говорил второй. Нужно быстрее подходить к ним, пока никто их раньше нас их не увел.  Да вон хотя бы тот хмырь на костылях. Который на соседней скамейке. Он им рукой махал, я видел.

– Да вроде и не совсем хмырь. Но, согласен, нужно действовать, пока тетки веселые и в игривом настроении, – соглашался первый. Но белая все же, наверно ближе ко мне, а черная к тебе. Белая все время на меня смотрит. Хотя разберемся по ходу пьесы.

Я неспеша открыл глаза вполоборота, оглядев ребят. Они как раз поднялись и решительно пошли по направлению к скамейке, на которой сидели девушки. На парнях были черные кожаные куртки-пилот, темно-синие джинсы с "птичкой" и, кажется, адидасовские кроссовки, под стать типажу прибандиченной доморощенной моды. Один, проходя мимо меня, чуть приостановился и неожиданно, вполне дружелюбно, спросил:

– Где ж тебя так цепануло, братан? Стрельнули что ли? Или авария?

– Да так… На даче с бодуна… В погреб свалился, – нехотя ответил я.

– Уважаю, блин, – почему-то произнес парень и суетливо засеменил, догоняя товарища.

Потом доносился смех девушек, обрывки некоторых фраз.
Я услышал: «Девчонки вы дальше то куда? На Петроградку? А что там у вас? Может… Вас проводить? Давайте,давайте соглашайтесь! Мы предложим вариант получше. Нет, мы не гангстеры, мы коммерсанты. Да ладно… соглашайтесь уже. Давайте уже что-нибудь придумаем».

Голоса стали удаляться, пока совсем не стихли. Я видел только четыре удаляющихся силуэта.

В сквере стало совсем тихо.
Лишь журчание фонтана оставалось неизменным шумовым фоном. Я продолжал сидеть. Тупо глядел на непрерывно стекающие водные нити. Изучал трещины на каменной чаше, наблюдал, как вода иногда выплескивается через края.

Постепенно солнце утонуло за каменными фасадами, пропитанных вековой сыростью зданий. Потянуло сумеречным холодом.Чья-то незримая рука повернула световой димер.  Колонны кинотеатра и вензель на крыше подсветились теплым светом потайных лампочек. Кошка мягко спрыгнула со скамейки. Пронзив меня электрическим взглядом, она подошла и села напротив. Некоторое время мы изучающе смотрели друг на друга. В пакете с конфетами оставался сегментик плавленного сыра. Извлек сыр из фольги и положил на траву. Когда кошка все съела, она подошла и ткнулась мокрой пуговкой своего теплого носа мне в руку. Затем нырнула под скамейку и растворилась в сумерках.

Я закупорил недопитую бутылку. Затем аккуратно поставил ее в стоящую рядом со скамейкой урну. Надел рюкзак и, резко оттолкнувшись от скамейки, поднялся. Затем, опираясь на костыли, медленно заковылял по направлению к Невскому.

В голове крутилась песня из далекого 95 года:

Я хотел бы ветром быть и над землей лететь
К солнцу в снегах
Я хотел бы в небе спать и сны о нем смотреть
Сны в облаках
Но ты сказала мне: Это мечты.
И ничего в них нет.
Вот и все, что сказала мне ты.



* («Неприкосновенный запас»  — специально собранный запас продовольствия, медикаментов, топлива, боеприпасов и других жизненно необходимых в критических ситуациях вещей, который хранится для использования в экстренных ситуациях. В типовых, неэкстренных ситуациях НЗ не употребляют).

*ПВ-пограничные войска.


А.Смирнов
kbstech.ru