Из записной книжки Пантердрова 2

Из-за отсутствия регул в силу естественных причин, его словоохотливость производила потомство еженедельно и росла, набухая, словно гроздья яиц мокрицы на гарусах  мыслей;  успешно разрешалась от бремени, благодаря тщательному вычёсыванию… буквы хаотично  падали на чистый лист и тогда Пантендров ловко, словно пинцетом, собирал их в слова, тасовал, как краплёные карты, определяя каждому своё место. Непригодных корпускул он смывал в писсуар, а тех, которые цеплялись, не желая  декантироваться в сток, он смахивал экономно оторванным кусочком туалетной бумаги.  Абдраган переполошил сумерки за окном; захотелось  прикрыть глаза. Пантердров молча наблюдал изнанку всполохов и фантомов… они путались, мельтешили, пузырились, умозрительно превращаясь в  постулаты эпистологии, согласно которой (он выучил это наизусть) «знание представляет собой конструктивный телесный опыт, когда в едином акте происходит восприятие, созидание и преобразование». Взбудораженный воспоминанием о «телесном опыте», в его сознании возник прилив магического притяжения, аттракции, желания  в анатомическом восторге вспороть тонким скальпелем  муслиновый шёлк её кружевного десу (le bustier). Нужно отвлечься. Он попробовал пройти по «злачным» местам своих вчерашних похождений. Дождь прыгал  прозрачными бусинами по асфальту, но цветной тент параплюи с рисунком стилизованной таксы  спасал от настойчивых  струй игольчатых нитей. Картонные декорации урбанистических конструкций темнели от влажных потёков и  внушали опасения, что они сложатся от перепутавшего направления  фордевинда. И тогда всё содержимое  разрушится, обнажится, и обнаружит изнанку внутренностей,  придавленных  сверху, кажущимися игрушечными, балконами... Пантердров, засыпая,  пристраивал подушку поудобнее, чтобы  вмиг сорваться во тьму  потустороннего бестелесного сна…