Шайка бритоголовых

      Думаю, у многих в детстве был свой двор, свой дом, своя улица и,может быть, река. Я часто приезжаю на свою малую Родину. Возможно, мне повезло больше других, и в свои шестьдесят я могу подойти к своему дому, в котором жил ещё мальцом, потрогать его, немного постаревший, слегка изменившийся, но такой родной и знакомый!
     Жизнь продолжается, не стоит на месте, и уже другие люди живут в моей детской квартире. Они каждый день спускаются по этому деревянному крыльцу в школу или на работу и мечтают поскорей уехать из этой дыры. А я с дрожью в руках берусь за вышарканные перила, за которые держался в детстве, встаю на обточенные тысячами ног ступени, и сердце моё начинает бешено колотиться от радости встречи с детством. Но какое же всё маленькое! Крыльцо, с которого однажды катился кубарем всего в десять ступенек! Ручка в массивной двери, что ведет в коридор, до которой раньше еле дотягивался, сейчас на уровне живота, да и дверь не такая уж большая. Воспоминания роем слетаются в мою седую голову….
     Мне года четыре, на дворе уже лежит снег. В шапке ушанке и тёплом пальто налегаю на дверь, чтобы открыть. Поддается с трудом. Сначала приоткрывается узкая щелка и надсадно звенит пружина, которая норовит запихнуть меня обратно, при этом может ещё прижать пальцы. Но я сопротивляюсь ей и просовываю ногу, чтобы зафиксировать своё превосходство и слегка передохнуть. Собравшись с силами я упираясь толкаю её, и просачиваюсь на лестничную площадку задом, удерживая дверь ногой, убираю пальцы и выдергиваю ногу. Дверь с силой стукает о косяк. Этот «хлоп» мне понравился. И я, еще раз упираясь одной рукой в стену, а другойберусь за высокую ручку с трудом открываю дверь, резко отпускаю.  «Хлоп» повторяется. В третий раз повторить мой трюк мешает дядя Гриша, который ездит на мотоцикле «Иже» с коляской, и ходит в брюках «галифе». Ребята моего возраста побаиваются его, и я тоже. Он всегда серьёзный, «насупившийся», как говорила моя бабушка, и всё время в каких-то заботах.
 -Эй, ты, отойди, а то нечаянно стукну! Да, и не играй дверями! - это было особенно обидно, потому что он не зал как меня зовут, даже не сказал «мальчик». Я прижался к деревянной стене и пропустил его, чуть не хлюпая от обиды.
       Очень осторожно, держась за перила, спустился с лестницы и вышел во двор, чтобы ждать взрослых. Подошел к деревянной лестнице, что вела на чердак, и почистил нижнею ступеньку от снега, чтобы сесть как на лавочку. Эта лестница всегда притягивала внимание ребят. Казалось, что она ведёт в какую-то тайну, которая находится за дверкой в маленьком домике на крыше. Но чтобы туда подняться нужно карабкаться на такую высоту, что само по себе страшно! Летом с другом мы пытались победить в себе страх и подняться вверх, но я поднялся только на шестую ступеньку, а Сашка на пятую.
    Сегодня мы идём в баню. Мы это: я, мама с папой, тетя Тамара с дядей Лёней. Городская баня стоит на берегу реки рядом с мостом. Идти нам далеко. Вот наконец то вышел папа с дядей Лёней у которого в зубах дымилась папироса, а в руке он держал две сумки и веник для бани.
-Ну что, заждался? – спросил меня папа и потрепал по плечу. Я ничего не ответил и только снова задумался, а что же там может быть за дверью на чердаке, какие там могут жить страшные создания и чем они сейчас занимаются? Может быть они ходят в звериных шкурах и смотрят через щелку на меня, изучают как бы заманить к себе вон того мальчика! Холодный озноб пробежал по моей спине. Я вспомнил, как весной мама забралась на самый верх чтобы сфотографироваться, а там эти…. Но вот стукнула дверь и запели ступеньки под чьими-то тяжелыми шагами. Это наверно тетя Тома. Еще стук двери и лёгкие ноги побежали по ступеням. А это мама.
- Мамаев! А эту сумку ты кому оставил? - вопрошающе язвительно спросила тётя Тома у дяди Лёни, и сунула ему ещё одну сумку. Очень необычно она всегда общалась со своим мужем, обращаясь всегда по фамилии. Дядя Лёня безропотно взял сумку в свободную руку, выплюнул папиросу, и наша процессия двинулась в путь.
     Мы вышли из двора, перешли дорогу и пошли по улице, что подходила к нашей наискосок.  Тёмно-малиновые облака плыли по небу, впереди дымила высокая труба и своим чёрным дымом резала картину позднего вечернего неба пополам. Вдали зажегся фонарь и конусом желтого света обозначил кусок тротуара, до которого ещё предстояло дойти. От того, что меня постоянно тянули, чтобы я не отставал, у меня начинала болеть рука, и я, вырывая её из маминой ладошки, оббегал её сзади и хватал за другую ладошку. Папа шел вперед с толстым коричневым портфелем, забегая вперед, потом останавливался, поджидая нас.  Вот он поставил свой тяжелый портфель и смотрит на меня.
- Ну, что у тебя такое кислое лицо? Иди сюда! – Подхватывает меня и садит на плечи. Папа сильный. Он несёт портфель, который я смог пронести всего два шага, и меня! Радость моя безгранична! И я, наконец – то, начинаю всё обозревать с высоты папиной головы!
       Вот мы входим в освещенный фонарём кусочек улицы. Как сверкает снег разными цветами, эти искорки даже слепят, и я даже прикрываю глаза. Когда фонарь остался позади я понимаю, что мы попали в зимнюю ночь. До фонаря небо ещё светилось, а после стало черным. Почему так?  Но постепенно небо чуть светлеет, и я успокаиваюсь….
 
    Прошли церковь, с забитыми чёрными окнами и площадь с трибуной и ёлками. Слева от нас базар с деревянными навесами и прилавками. До бани остаётся совсем немного, но этот путь мне надо пройти самому. Меня опять тянут за руку, то за одну, то за другую. Вон у того фонаря, что освещает перекрёсток и начало моста, баня. Я собираю волю в кулак, ведь я же большой, мне уже четыре года, и уговариваю себя дойти и не захныкать. Чуть прорывающийся свет из множества окон, закрашенных коричневой краской, освещает наш путь. Из открытых форточек валит пар. Мы огибаем здание, поднимаемся на крыльцо и заходим в холл, где на лавках сидят ожидающие очередь люди. Мама покупает билеты в маленьком окошке с крохотным подоконником на уровне груди, и мы усаживаемся на лавку. Сколько людей с распаренными красными лицами выходит из бани, столько же заходит. Ждем недолго. Вот проходим мимо старенькой бабушки, которая накалывает наши билеты на острый штырь с деревянной подставкой и расходимся – мужчины на право, а мы с мамой и тётей Томой на лево. С сожалением я провожаю отца, скрывающегося за дверью. Входим в женское отделение, идём по коридору из шкафов, находим открытые и усаживаемся раздеваться. Первым раздевают меня, и я бегаю голенький по лавочке. Женщины снимают с себя одежду. Я наблюдаю как мама и тётя Тома снимают с себя пояс, на котором пришиты резинки с застежками, удерживающие чулки. Дрожь пробегает по моей спине, больше всего я не люблю эту деталь своей одежды за её сложность, за холодный материал, который всегда холодит тело. Они взрослые, им легко, а я из-за него выхожу на прогулку в садике последним. Пока застегнёшь все пуговицы, пока оденешь чулки, пока пристегнёшь их - проходит вечность. «Копуша» - это самое безобидное, что я слышу в упрёк.
- А, ну-ка, Андрюша, помоги мне расстегнуть лифчик. – просит меня тетя Тамара, освободить её огромную грудь. Я пробираюсь за спину и пытаюсь расстегнуть, но это у меня не получается. Я даже палец не могу просунуть, чтобы схватиться.
- Съузся, еще сильнее съузся! - кричу я ей, но ничего не помогает. Она смеётся, и только повторяет – Съузся! Ну насмешил! Съузся!
 - Андрюша, держись за руку! А, то поскользнёшься и ударишься затылком об пол! – говорит мне мама.
    Идём. Я крепко держусь за мамину руку. На встречу мне попадаются огромные ноги, кроме ног я ничего не вижу, потому что смотрю вниз, чтоб не поскользнуться. Когда идут ноги, я предусмотрительно отхожу в сторону, чтобы их пропустить. Заходим в моечное отделение, где гулко звучат голоса и стук тазиков. Мыльная вода стекает в желоб и бежит маленьким ручейком к стене, где исчезает под полом. Мелькает мысль попускать кораблики, да только вспоминаю предупреждение мамы – не поскользнуться. Меня садят на каменную лавку, и я с ужасом жду, когда мне устроят головомойку.  Вот мама приносит тазик с водой и садит меня в него, идёт за другим, ставит его на бетонную подставку и открывая два крана с холодной и горячей водой. Подходит тётя Тамара и поливает лавку из тазика рядом с нами горячей водой. Так все делают, а потом садятся.
- А куда убегает водичка из тазиков? – спрашиваю я.
- Бежит по полу, потом по трубам и в реку. – отвечает моя тётя.
- Закрывай глаза, сейчас будем голову мылить. - говорит подошедшая мама.
    Я закрываю, что есть силы, глаза. На голову льётся вода, а затем начинает бегать мыло, потом мамины руки делают из моей головы одуванчик. Я затаиваю на несколько секунд дыхание, а потом начинаю требовать поскорее смыть, а то мыло попадёт в глаза. Вот побежала вода, унося белую шапку вниз. Только бы не защипало! Но всё-таки глаза начинает щипать, и я тяну свои руки к маме чтобы налила воды в ладошки, готовый зареветь.
- Молодец, настоящий мужчина! Даже не заревел! – подбадривает меня мама, и я держусь из последних сил.
   Ну, наконец-то, самое страшное позади. Я тру спину мочалкой тёте Тамаре, а она говорит: «Сильней, ещё сильней!» Я стараюсь изо всей силы, налегая всем телом.
-Ну, спасибо, ублажил! – хвалит меня тётя и отпускает в парилку! Одного!
   Больше всего в бане мне нравится парилка – это самая загадочная для меня комната! В ней всегда полумрак, сверху на высокую лавку светит одинокая лампочка, а под громадными ступеньками есть дверца. Я забираюсь на самый верх и пока никого нет начинаю крутить кран. Из стены снизу начинает с шумом выходить пар и заполнять парилку. Закрываю кран, и дверь теряет свои очертания! Вот заходят две женщины, лиц их не вижу, но что-то подсказывает, судя по могучей фигуре, что одна из них тётя Тамара.
- Андрюша, ты где?
- Я тут! – и эхо гулом разносит мой голос по парной. – Я еще посижу!
Тётя Тома уходит, а вторая, незнакомая женщина поднимается на верх, открывает кран, и температура начинает повышаться. Я сползаю на самую нижнюю полку, вытягиваю руки и не вижу своих ладоней!  Вот это да! Чувствую, что меня, наверно, ждут, на ощупь нахожу дверь и вываливаюсь из парилки, следом за мной клубы пара!
       В раздевалке прохладно. Ощущение чистоты и легкости, неспешно одеваемся, и выходим в холл, а затем в буфет. У тёти Тамары на голове вместо платка полотенце. Она как большой корабль плывёт впереди. Мы усаживаемся к папе и дяде Лёне за длинный, дощатый стол. Возле каждого стоит по большой кружке пива, и судя по тому, что пива там не много, они давно нас ждут. Бегая по широкой, такой же как в бане лавке, я стал оглядывать это заведение. Возле дощатого прилавка стояла огромная бочка. Рядом стояла еще одна поменьше. Полная продавщица в грязно-белом халате наливала из торчавшего из бочки крана пиво. В углу, с другой стороны была загородка из зелёных досок за которой стояли ещё бочки. Рядом с дядей Лёней сидел какой-то мужчина, и они оживленно о чем-то говорили. Я заметил, как он опасливо спрятал бутылку с водкой, когда подошли мы. Папа протянул мне стакан с квасом, и я начал наблюдать как в нём лопаются пузырьки. При попытке отпить они щекотно ударяли в нос.
           Дядя Лёня обратную дорогу шел сзади, несколько раз останавливался, чтобы опереться на забор. Его походка была похожа на танец опавшего листа. Ветер задует в лево, и он идёт в лево, задует в право, и он туда же. Тем не менее дядя Лёня не сильно отставал и дошел до дома вместе с нами. Когда мы поднимались по ступенькам на наш второй этаж, он два раза упал. Тетя Тамара всю дорогу отпускал в его сторону едкие комментарии, а ещё несла за него все сумки.
     На следующий день дядя Лёня был похож на побитую собаку, голова опущена, плечи выпирали вперёд, но это только в присутствии тёти Томы. Вечером он зашел к нам в гости, долго сидел на кухне с папой, они о чём-то разговаривали.
     Об их разговоре я узнал от тёти Томы, когда она помогала мыть посуду маме при совместной готовке какого-то блюда: «А Герка-то с моим поспорили, что больше пить не будут! Кто первый напьётся, того на голо стригут! Не знаю поможет ли?»
      Самое обидное это быть стриженым «на лысо» как тюремщик, отсидевший свой срок. Это сейчас молодежь стрижется на голо без всякого зазрения, потому что модно, а в наше время такая причёска вызывала ассоциации с тюрьмой.
     В большой комнате нашей стоял комод с выдвижными ящиками, а на нём стояло зеркало-раскладушка с белоснежной салфеткой перед ним. Я подставлял стул и мог разглядывать свою физиономию с разных сторон, и даже с затылка. Возле зеркала лежала ручная машинка для стрижки волос….
     Первым напился дядя Лёня, придя с работы настолько пьяным, что уснул в коридоре. Папа с торжеством взял машинку для стрижки волос и выстриг на «дядь Лёниной» голове посередине дорожку, от чего тот стал похож на льва, у которого грива торчит в разные стороны. Я забегал к соседям в квартиру и рассматривал причёску дяди Лёни, лежащего уже на диване, проводил рукой по коротким волоскам выстриженной макушки, и они приятно кололи пальцы. На следующий день, видимо выходной, мы все собрались на нашей кухне и уселись как на представлении вокруг дяди Лёни сидящего по средине с белой простынёй вокруг шеи. Дядя Лёня был торжественно мрачен, как приговорённый к работам на галерах, и в тоже время полон достоинства. Весь его вид говорил: «Ну, что же. Я готов сдержать слово! Только вы так не веселитесь, будет и на нашей улице праздник! Ещё посмотрим!»
    Стригли его попеременно то мама, то папа. Огромные клочки волос падали на пол, и его голова становилась всё меньше. К великому сожалению дяди Лёни череп у него был весь в каких-то шишках, от чего мама несколько раз прыскала, отводя от него взгляд, чтобы не расхохотаться.
    Отныне дядя Лёня ходил только в фуражке даже дома.
    Где-то через месяц папа пришел домой и лег на кровать прямо в пиджаке и одном ботинке. Как из-под земли появился дядя Лёня и взяв с комода машинку стал колдовать над его шевелюрой. Так как папа лежал, уткнувшись лицом в подушку, то он выстриг на макушке проплешину и очень довольный собой ушел, снимая на ходу фуражку, под которой красовались отросшие короткие чёрные волосы.
     На следующий день представление повторилось. Папа выглядел очень сконфуженным и гладя себя по колючему ёжику головы, только и выдавил: «Зато голову легче мыть».
     Проснувшись поутру, когда родители были на работе, а я по причине болезни находился дома с бабушкой, тоже решил освоить машинку для стрижки волос. С трудом нажимая двумя руками на рычаги, перед зеркалом простриг себе по середине макушки дорожку. Когда это увидала бабушка, то очень долго меня попрекала. Вечером мама стригла третьего, а тётя Тома окрестила нас «шайкой бритоголовых». Я почему-то был рад приобщиться к такой банде!
     Пока не отросли волосики я с умилением ощущал причастность к «шайке бритоголовых».