Эпизод Пятый Насу. Глава 6

Кровавая беллетристика

Вечер опустился на Лаценну, словно тяжёлый саван. Свинцовое небо давило на крыши высоток с безжалостной силой. Белогривая пурга блуждала впотьмах, как безумие в воспалённом сознании: бесцельно, исступлённо выворачивая наизнанку опустевшие улочки. Под непрекращающимися порывами ледяного ветра, ветви оголённых деревьев скрипели, ровно кости старика, а снежные вихри, хлеставшие в стёкла, больше напоминали бледные пальцы, царапающие мир в тщетной попытке отыскать тепло. И сквозь этот хаос звуков и теней проступало что-то незримое, но неотвратимое: будто город, промёрзший до самых костей, стонал от непосильной ноши, от невозможности сбросить с себя груз вековой тоски.
Где-то вдали, за стеной снега и темноты, глухо били часы, — медленные, тяжёлые удары, словно отсчитывающие не время, а чьи-то предсмертные вздохи. В жёлтом свете электрической лампы, бросавшей на стены судорожные тени, комната для допросов казалась особенно мрачной; сквозь щели в деревянной раме, подползал холодный пепел метели, и сама стихия за окном уподобилась чьему-то бесконечному, надрывному монологу, такому бессвязному, полному упрёков и неразрешимых вопросов. Внутри же, металлический стол с облупившейся серой краской, разделял небольшое помещение на два лагеря. На том столе лежали стопка исписанных листов, потрёпанная коричневая папка и открытая шариковая ручка.
Следователь Демидов сидел сгорбившись, а его бесцветные глаза, глубоко утонувшие в орбитах, полыхали холодным огнём, — не праведным гневом, но усталым знанием всех тайн, что скрываются в человеческой душе. Напротив Демидова на стуле, ввинченном огромными стальными болтами в бетонный пол, сидел Григорий Наволоцкий, в полутьме комнаты походивший на призрака: согбенная спина узника лишила образ последних человеческих черт, превратив в устрашающую тень, явившуюся из какого-то мрачного и далёкого мира.
Молчали долго, ибо Григорий Александрович не понимал, с какой целью его приволокли на очередной допрос, а Евгений Викторович не знал, с чего начинать.
Мне же стоит разъяснить, что, войдя в неописуемую претензию перед незримым руководством, а именно перед палачами совести Бусаровым и Халлой, Демидов тут же затребовал свидания с Наволоцким, прикрывшись фактом, что хотя дело и отобрано в угоду вышестоящих чинов, но ему, Евгению Викторовичу, требуется соблюсти необходимый порядок, дабы бумаги подать в надлежащем виде. И после того сообщил, что всё бы, конечно, ничего, но там, в писанине, был обнаружен ряд несоответствий, которые возможно уточнить только в присутствии самого Григория Александровича.
Одним словом, Демидов и сам не до конца понимал, на что ему потребовалось свидание с человеком, чьё лицо и доводы ещё с неделю назад возбуждали в капитане чувство неприязни и жгучее желание пристрелить пригрешенца на месте. Видно, давешние события с хамоватыми незнакомцами пробудили в Евгении Викторовиче некоторую веру, тотчас же брошенную на спасение утопавшей справедливости. Однако, когда Наволоцкий всё же очутился подле следователя, вера полицейского окончательно погибла: глядя в белёсый глаз, который, кажется, был совершенно мёртв, Евгений Викторович рассудил, что заключённый ему никакой не друг и, более того, не постыдится с корыстью воспользоваться проявленным доверием.
Наволоцкий сидел, будто пригвождённый к стулу; взгляд метался между потрескавшимся бетонным полом и руками следователя, перебирающего листы дела.
— Мучусь одной мыслью, — наконец прервал молчание Григорий. — Мне неведома судьба старой знакомой Александры Викторовны... Думалось, что погибла насовсем, но всё же несчастная выжила! Одно только, что подобной жизнью стоило бы и во смерть пожертвовать... Я, конечно, не хотел бы на себя примерять роли, коими Господь меня не награждал, но тем не менее наглость никуда не денешь! Бедная Александра... Кем бы стала она в том бурном потоке, что именуется жизнью? О, добрый мой Евгений Викторович! Вижу я, сгнила бы Романовская, ровно кусок телятины, что оказался закинут в самый дальний угол кладовки! Сгнила бы, ибо иного пути-то и не было! Это всё только лицемерие, когда слезами кто-либо захлёбывается и причитает без конца. Отрицаю то фарисейство, ибо нет в нём искренности, дыхания жизни! Ведь я тем и мерзок остальному люду, что правдив в заявлениях и нисколько не страшусь заявлять! Не хочу искать золотой середины, не хочу масок примерять, ибо то противно мне, и я отрицаю! Впрочем, оставим... Я хотел мысль весьма тонкую заявить касательно несчастной Александры Романовской, но теперь же наговорил гадостей и уже совсем продолжать не хочу... А то будете мнить обо мне, что к обману стремлюсь, дабы выставить свою персону лучше, чем есть она на самом деле...
Григорий задумчиво уставился в сторону входной двери. Казалось, если бы не металлические браслеты на руках, так встал бы и ушёл куда глаза глядят, попутно раздумывая о смысле жизни и давешних происшествиях, что могли оставить внушительный след в его душе.
— А до заявленного вами, — выдал Наволоцкий после недолгого молчания, — сообщаю, что упомянутая Анна Евгеньевна задохнулась от собственной рвоты, и то, конечно, произошло не само по себе... У нас, знаете ли, редко происходит, чтобы рвотой человек подавился без веской на то причины... Послушайте, — Григорий обернулся к заскучавшему Демидову. — Я хотя бы и заявлял известные истины, и о том вы читали в моей этой... кровавой беллетристике, что я трактатом называл, но всё же после свершившегося, как вы именуете, «убийства» (пускай и так, ибо у меня-то мнение иное на сей счёт!), я обдумал и сделал выводы... Здесь требуются пояснения. Время моей слепой юности приятно, но у него имеется конец, ровно как и у остального в этом затхлом мире несбывшихся грёз и выветренных фантазий. И когда наступает конец, вы будете мешаться, будто бы в сомнениях, и всё руки простирать к незримым существам с просьбами решить как-то без вашего участия... В этом суть человека, ничего не поделаешь! Я в том же грешен был, когда Гурьеву тошнотными таблетками накормил, ибо знал, что подобного несчастная пленница не переживёт... Я сегодня весьма сумбурен в речи и в том прошу меня простить; но ведь начинал с иного и хотел рассказать о давешней жизни, чувствах, может быть, обидах... Знаете, пока говорил, так и вовсе передумал... Вы-то у меня про убийство спрашивали, а я уклонился и принялся рассуждать... Одним словом, неповинен, коли вы именно о том и спрашивали. Так и запишите в своей бумаге, что подсудимый вину не признаёт! Я ведь Сущность убивал, чтобы она с глаз долой пошла и руки к светлому образу не тянула, ибо тот образ мне очень дорог! И выбора я не имел, даже если бы захотел как-то иначе всё вывернуть!
Григорий Александрович задыхался. Видимо, в давешнем признании он вошёл в крайнее напряжение и теперь не мог продолжать. Демидов же сдвинул брови, ровно силился угадать внутренний настрой заключённого: казалось, тот сейчас же вскочит со своего стула, забыв о приступе, начнёт кричать и обвинять следователя во всех смертных грехах; но Наволоцкий молчал, будто бы желание к разговорам у него и вовсе пропало.
Евгений Викторович демонстративно откашлялся.
— Как вы замысловато свою писанину нарекли, — заявил он и закинул ногу на ногу. — Кровавая беллетристика... Ровно отобразили в том изречении суть, о которой подразумевали, но которую гнушались кровью марать... Впрочем, право ваше, можете называть творчество любыми словечками, что изволят посетить ум. Я ведь о другом... Благодарю вас, Григорий Александрович, что в рассказы пустились, ибо то, конечно, к делу отношения не имеет, но всё-таки полезно для моего праздного интереса. А что до бумаг, о которых вы давеча заявляли, так то опустим, ибо от макулатуры нынче отстранены по воле начальства... Но ведь не начальством же единым красится наше замысловатое дело, посему и обращаюсь с вопросами... Мне страшно слышать ваши заявления, ибо смерть для стариков задумана, а к молодым не должна оборачиваться... Так Богом положено, чтобы не оборачивалась!
Наволоцкий заёрзал на стуле, и лицо его скривилось от нетерпения: кажется, он намеревался возразить, но одновременно с тем опасался высказать лишнего.
— Задумано, не задумано, — бросил он в раздражении. — Чего же тогда этот ваш Бог так называемый, меня не отвёл от поганого греха? Чего же он мне таблетки да пистолеты под нос совал? Или же в этом действии и заключался его великий замысел, дабы привести сына своего к определённым выводам? Вот вы, Евгений Викторович, всё болтаете впустую, но лучше ответьте: разве стоит какой-то там великий смысл, пускай и самим Господом задуманный, больших человеческих жертв, что в крови собственной захлёбываясь, падают в костлявые лапы смерти? Разве подобная незавидная участь должна приниматься как данность? Если к такому должен стремиться человек думающий и закрывать глаза на очевидные грехи, — так либо я не думающий, либо и вовсе не человек! Эх, отвратительная судьба, где ты смотришь только на смерть да разложение... А вы ещё вопрошали, отчего ваш подопечный о крови и бездарной писанине рассуждал... Нынче одни призраки, что вырвались из-под дырявого савана, кружат возле головы и напевают свои мрачные песни... Я, кажется, уже с ума сошёл от бесконечных воспоминаний, которые намеревался забыть, будто бы дрянное кино, слеплённое из чужих жизней; но теперь не в состоянии. Теперь я только бесконечно предаюсь рассуждениям и гадаю: верно я поступил или нет? А вы не улыбайтесь, Евгений Викторович, ибо в моих заявлениях ничего смешного нет! Я теперь совершенно иной человек, не тот, что в «Кредиторию» с кожаным портфелем шёл и притом переживал, что какой-то усатый господин на него там бумажку напишет... Я ведь уже имени не вспомню того усатого господина-то, ибо чувствую себя чужаком, что украл воспоминания у Григория Наволоцкого, пока он спал! Но ведь я хотел признаться: не желал я зла, никому не желал! Пожелтевшую «Вечернюю Лаценну» я просто так схватил, с испугу одного! Усыпил Романовскую я с досады, что она отказалась со мною сношения иметь, то есть в дружеском плане... А что до Гурьевой, которую я жалел более всех на свете, — так то и вовсе я ни при чём, ибо ничего не сделал! Глупость одну сотворил, и то, вероятно, по известной трусости... Смерть я не принёс к ней на квартиру... Не принёс...
Кажется, в ту минуту Наволоцкий действительно не понимал, о чём говорил: молодой человек с мольбою таращился на следователя и вымаливал тем наивным взглядом ответа. Но Евгению Викторовичу нечем было поддержать, и потому старик изворачиваться и лукавить не стал, заявив прямо:
— Вы её убить изволили, Григорий Александрович.
Наволоцкий утвердительно покачал головой, будто бы принимал заявленное; после он вздохнул и поглядел на потолок, с которого, кажется, уже не первый год осыпалась пожелтевшая штукатурка. Спустя минуту, Григорий Александрович заговорил быстро и сбивчиво:
— Мы с вами говорим о разных вещах и оттого не способны найти общего языка.  Знаете, я ведь в последнее время взял за привычку помечтать. Не то чтобы я раньше не слыл мечтателем, но нынче всё иначе... Я же много навыдумывал, и в том, как казалось, находился в определённых правах; но теперь же несколько разуверился. Да спросите же, Евгений Викторович, касательно всех моих идей, так я тотчас же выдам, что во главе стоит ненаглядная Виктория Олеговна! Да, бранью выражался давеча и даже позволял себе непристойности, но ведь то было с благими намерениями! Я, право, понимаю, что та сумасшедшая идея закралась в мою голову весьма давно и, обосновавшись там, сделалась родной, то есть проросла настолько глубоко, что я уже перестал отделять вымысел от действительности, — пока говорил, Наволоцкий нервно дёргал коленкой, будто бы норовил вскочить и убежать прочь из порядком надоевшей комнаты. — Но то хоть и осталось, теперь же преобразилось под влиянием иных идей. А что, если Виктория Корнилова не имела никакой главенствующей роли? Что если я то выдумал больным умом, упиваясь жаждою отыскать кормилицу для своих нужд? Что если та самая девушка с медовыми волосами никакая не спасительница моей души, а юродивая отшельница, что жаждет насадить ненужную заботу немощному и уродливому созданию, дабы тем самым показать люду, насколько же те бесчувственны? И что если то жалкое создание, притаившееся под подолом девицы — никакой не дар Господа за незыблемую веру, а медный ключик от входной двери?
После этих слов Григорий Александрович вцепился в крышку стола, будто кто-то мог уволочь молодого человека прочь из комнаты. Демидов же подумал, что тем чудным действием визави пытался удержать в душе необузданный гнев, который всё норовил вырваться наружу.
— А что, если это она подкинула проклятое ярмо, дабы и я приобщился к невиданной доселе роли? — как бы в догадке заявил Наволоцкий. — Обратить и меня в так называемого создателя? Вы же читали, Евгений Викторович, оттого и осведомлены о моих давешних идеях... А уж я-то и сам рад был наплести об исходах и правах! Дурак! А что же Корнилова? Вероятно, потому и упорхнула, прибрав вещички, ибо тот рукотворный создатель у неё под боком перевалил за предел возложенных на него ожиданий... Вы же должны понимать, что насыщение — процесс бесконтрольный, и коли уж надумали кому-то насаживать сокрытые смыслы, так требуется достаточно воли, дабы этот процесс остановить... Впрочем, может быть и так, что я всё выдумываю, и мне давешнее просто кажется. Теперь даже не знаю, действительно ли та Виктория, о которой я уже язык стесал говорить, существовала на самом деле... Вот вы и глядите с укором; но ведь я не в прямом смысле заявил... Аллегорически заявил! Мне думается, что в отношении Виктории я больше насочинял, нежели подметил: в моих россказнях только сказочное и нет правдивого, оттого и мешаюсь, когда меня что-то такое заявить просят...
— Выдумывать вы горазды, — согласился Демидов.
— А вы не перебивайте, — Наволоцкий недовольно стрельнул глазами в хамоватого следователя, что посмел неуместным замечанием расстроить идиллию давешних рассуждений. — А то всё лезут со своими словечками, цена которым в нынешнем вопросе — дырка от бублика! Я же серьёзно... Вот вы насмехались над отрывками из моего трактата, а сами при том сути так и не выловили... Ведь всё вокруг разрушено и обращено в пепел; не осталось ничего целостного, а под ногами хрустят осколки. Вы помните о Ложной Сущности? То уже не аллегорически, а весьма прямолинейно: обман, что отображён в плоти и крови, становится настолько похож на живое существо, что неохотно начинаешь верить и отдавать собственное сердце! И те четыре буквы, что рядом покоились, тогда мне и правда казались откровением, но теперь я плюю на них и даже проклинаю: на самом-то деле они такие же ложные, как и давешняя Сущность, что повисла на прогнившей верёвке!
Григорий Александрович не сдержался и со всего маху бахнул кулаками по столу. На другом конце Евгений Викторович схватил пару листочков, что от силы удара взметнулись в воздух.
— Что ещё за четыре буквы такие? — поинтересовался он, укладывая документы обратно в стопку.
— Имя её, — заявил Наволоцкий, немного придя в себя. Он больше не выглядел безумно.
Демидов расплылся в улыбке, будто строгий родитель, добившийся от своего деспотичного чада соблюдения заявленных норм. Он без особой цели оглядел стопку листов, касающихся дела Наволоцкого, а после выдал:
— Вы какой-то нервный сегодня. Юлия Юрьевна заходила? По секрету скажу, у неё для того дела было особое поручение, переданное через меня не далее недели назад... Ну и бог с вами. Ведь разговоры-то всё об одном, и будто ничего в них не меняется: Виктория сказала это, Виктория сделала то... Григорий Александрович! Вы, кажется, больны названной барышней и в том себе даже отчёте не отдаёте! Те безумные идеи, что давеча посмели заявить, вновь приклеились к жене вашей; но вы, кажется, даже удовольствие находите в обсуждении несуществующего и привидевшегося...
— Вы, может, и угадали мои мысли, но по большей части ошиблись, — Наволоцкий скривил рот улыбкой, но всё избегал глядеть в лицо своему визави, будто бы опасался узреть там осуждение. — Может быть, я действительно с ума сошёл и в бредовые идеи погрузился с головою, а, может, моя правда; просто вы о ней не подразумеваете и за явь не почитаете... Что же до остального, то заявляю: жизнь моя потеряна, а скоро уж и вовсе свет погаснет... Я бы, может, и кончил бы разом, коли мог, но ведь то мне непозволительно. Пускай я и храбрюсь теперь, но всё же: в давешние дни ходил да дрожал от мысли, что меня схватят и предадут суду, а я не сумею объясниться перед своими... родными. А теперь же никто не приходит на свидание и слова благого не говорит. Благое слово, оно, знаете ли, даже облезлой животине приятно будет, а человеку-то и подавно! Но чего я ожидал? Что Виктория придёт обивать порог местного заведения? Как бы не так! Она, видно, и рада обстоятельству, что муж кровью облит оказался, ибо то отсекло нужду в объяснения пускаться! Хотела жена-то моя в объяснения? Не думаю, хотя и желал бы того всем сердцем. А теперь же совсем ничего не заявит! Но с другой-то стороны: отчего Виктория иное мнение заиметь должна, ведь было же подстроено таким образом, чтобы меня сломать и направить подальше от былого дома! И я пошёл, хотя бы и так, что меня оттуда уполномоченные под руки увели... Но не в том суть... Виктория Корнилова, несмотря на все давешние происшествия, непременно уйдёт в безвестность и там скроется навечно. Не обязательно, что найдёт своё счастье; совсем нет! Может быть и так, что погибнет, обретя, наконец, исход бесконечного самопожертвования; сгорит, беспрестанно кидая спички себе под ноги... Почём мне-то знать? Я ведь долго искал оправдания в собственной голове, отчего же Виктория ступила на греховный путь, что ведёт в совершенное забвение. Одно время я даже вновь восхищался ею, ибо порешил, что то всё из благих побуждений, и подобным методом она меня спасти надумала! И было заявлено однажды известными лицами, что человек я не дурной и место мне быстро найдётся. Я поверил, но со своими идеями. Но, знаете, после уж окончательно проснулся, и то, конечно, под единственный глас, что наполнял мою голову и не желал замолкать. О том я сообщал дружку своему верному Александру Алексеевичу; но он меня тогда не понял и про детей с женитьбой начал рассказывать, хоть я того и не просил. А ведь я, Евгений Викторович, совсем об ином говорил! Даже хотел его тогда в безумии поддержать: мол, друг мой любезный, я теперь настолько душевно истощён, что только таинственный голос в голове и слушаю, полностью игнорируя логические доводы... Но то былое, Евгений Викторович... А Викторию в итоге обвинил во всех смертных грехах, и в том право увидел! Да и, по правде говоря, тогдашняя стычка с папашею её, Олегом Викторовичем, всё и предрешила в известной истории! Я ведь так рассердился, что даже сказал: «сейчас пойду и на Гурьеву налечу, дабы и та себя немощной ощутила, будучи в полной моей власти!»
Демидов слушал внимательно, но ничего не отвечал. Его лицо оставалось неподвижным и бесстрастным, только в глазах периодически вспыхивала странная искра, словно в тот момент он наблюдал что-то невидимое для других людей. Но, несмотря на заинтересованность собеседника и даже некоторую готовность ему верить, Григорий Александрович вдруг притих: казалось, что молодому человеку тот разговор наскучил. Молчали с минуту.
— Но позвольте, — заявил Демидов,  — и к чему сей спектакль нужен? Вы в претензию, господин Наволоцкий, не входите, а отвечайте по существу. Я не ввиду должностных инструкций подобное заявляю, но по праздному интересу. Всё же, как вы понимаете, мы весьма долго беседовали...
Григорий едва заметно кивнул, будто бы сообщал следователю, что зла не держит и всё понимает. В его глазах даже блеснуло нечто похожее на тень интереса.
— Спектакли в жизни приключаются не по определённой нужде, а всё больше по душевной скуке... Я же тоже мешался до недавнего времени и всё не понимал, за что схватиться, чтобы на человека сделаться похожим... Благо, камушек один нашёл у нашей с вами знакомой, — заявив то, Григорий выудил из-под воротника рубашки небольшой кулончик красного камня, продемонстрировав Евгению Викторовичу: — Не округляйте глаза! Гурьевой побрякушка... Но ведь я прошение подавал, и мне разрешили. Ответственный один разрешил и, по словам, не последний человек в вашем... ведомстве. Но не о том речь, ибо названный камушек я всего лишь прикарманил на правах хозяина... Со стороны, конечно, может показаться, что то выдумал своей головой, про хозяина-то, но ведь я честен! Анна Евгеньевна полагала, что сие семейная реликвия (девчонка сама не рассказывала, это мне пришлось узнавать сторонними путями), а попала в руки Гурьевой от бабки, скончавшейся уже лет десять тому назад... Вы, наверное, меня застыдить хотите, но прошу остановиться: почитаю себя право имевшим. И ещё: всё это так подано, дескать, обокрал и присвоил, но суть совершенно в ином, Евгений Викторович... Я, коли объяснить бы умел, а вы могли поверить, так мы нашли бы согласие промеж собой; но ведь то невозможно...
Демидов поднялся, и стул заскрипел, будто кости старика; за окном, в чёрной пасти ночи взвыл ветер — то ли насмехаясь, то ли подпевая развернувшейся пьесе.
— На том и заканчивается наш разговор, судя по всему, — заявил Григорий Александрович, видимо, догадавшись, что Демидов утомился затянувшейся беседой и теперь намерен уходить. — Кажется, все известные темы исчерпали себя, а нового ничего не произошло... Впрочем, о давешнем я могу разговаривать часами, так что пустословием вы меня уж точно не сможете уморить. Но добавлю...
Недоговорив, Григорий смолк: кажется, у него закружилась голова и перед глазами всё поплыло. Молодой человек ухватился за край стола, дабы не рухнуть на грязный бетонный пол комнаты для допросов. Евгений Викторович подбежал с целью подхватить покосившегося заключённого, но тот лишь отмахнулся.
— Я не договорил ещё...
— Да вы, господин Наволоцкий, весь позеленели! — закричал Евгений Викторович, разводя руками.
— Хоть бы и позеленел, но право договорить всё же имею... Вы не стойте столбом, садитесь, а то я не в своей тарелке оттого, что вы надо мною нависли, а я рассиживаюсь, будто барчонок... Сели? Хорошо... Позвольте теперь ещё заявить касательно Корниловой, пока мне мысль в голову пришла. А то мы с вами всё о побрякушках каких-то... Вы знаете, зачем она ко мне приставала со своими идеями? Вернее заявить, даже не ко мне, а к Романовской, ибо я попросту рядышком кружил и пришёлся кстати. Мы же с Александрой были вольнодумцы, что плевали на обыденность и делали, как захочется. Вы читали и осведомлены; в треклятых записях всё отображено. А ведь Виктория Олеговна заявилась с хилыми идейками и некоторым воспитанием, а то, как вы понимаете, совершенно не прилипло к двум оборванцам, что возомнили себя лучше остальных. Может статься, что и девчонка хотела самоутвердиться, сигануть выше собственного ума, дабы доказать... Кому доказать? Да пусть хотя бы самой себе доказать сокрытые грани дозволенного, невидимые простому человеческому глазу! Но мы с вами способны трезво заявить, что все порывы Виктории Корниловой — неизбежное движение к истинному облику! Если и таились когда-то мыслишки касательно известных событий и чувств, погребённых под слоем пыли, так после от разглагольствования не осталось и следа... Мне думается, если мысль с точки зрения науки есть электрический импульс, то та самая мысль исчезнуть неспособна и лишь перерождается в иную форму и в отдельной вселенной. Это я отвлечённо заявил, но на самом деле Дмитрия Елизарова имел в виду; просто высказал так туманно.
Григорий всё ещё держался за край стола, но уже пребывал в относительном здравии. Молчаливо просидели с минуту, а после Наволоцкий вновь заговорил, но уже тихо, еле слышно:
— Вы знаете, ведь она всегда желала к себе ухаживаний и определённой красоты души... Не понимаю, как объяснить... И, несомненно, право выбора оставляла за собою, даже если ситуация была пустячная. Никогда не поспевал за ходом её мыслей, — Наволоцкий поднял на Демидова свои пустые глаза, ровно хотел пробудить в притихшем следователе чувства. — Я вам заявляю: она эгоистка с лезвием в руке и готова зарезать любого замешкавшегося. Может быть, в том и кроется истина, которую я старался не замечать. Да и что есть реальность, о которой вы твердите с таким безрассудным упорством? О, игра! Я, по правде говоря, даже сейчас уверен, что та самая Виктория Корнилова, — девушка с медовыми волосами и голубыми глазами, — давно мертва! А сколько провёл я в поисках, дабы разубедиться в давешних заявлениях! Сколько раз я желал погибнуть, захлебнуться забвением!
С этими словами, лицо его, бледное, как восковая маска мертвеца, исказилось судорогами; глаза, широко раскрытые, метались в орбитах; грудь вздымалась порывисто, как у загнанного зверя. Наволоцкий захрипел, будто его лёгкие наполнились пеплом.
Следователь бросился к заключённому. «Что с вами? Говорите!» — вырвалось у него, но голос дрогнул. Григорий же рванулся вперёд и схватил Демидова за рукав. Хватка была не просьбой о помощи, а восклицанием: словно через это прикосновение он пытался передать весь ужас, что таился внутри души, всю ту тьму, что постепенно растворяла рассудок.
— Простите, что время отнял, но в вашем лице возможность узрел, — Наволоцкий всё ещё тяжело дышал и захлёбывался словами. — А вы держитесь, ровно из уважения. Я-то не в обиде, просто так заявил... Ведь вы, стало быть, в раздумьях пребывали касательно того, что ваши родные кровиночки убежали, захлопнув за собою железную дверь... Но в том вашей вины, Евгений Викторович, не было, а коли так подумали — выкиньте из головы, как домысел совершенно дурной! А то смотрите, как на помешанного... Ваше право, коли находите, что мой болезненный цвет лица может свидетельствовать о душевных недугах
Демидов в ответ лишь нахмурился и одёрнул рукав.
— Вы сообщаете чепуху... Оттого и взгляд соответствующий...
— Это всё ничего, что соответствующий, — Григорий попытался улыбнуться, но вышло вымучено, — ведь куда важнее, что незримое в глазах обывателя не исчезает и существует, как и давеча! Много же люди теряют в слепоте да глухоте вынужденной! Вы часто приходили сюда, и в том я благодарен и готов вам, будто бы верному товарищу, руку жать! Хороший вы всё-таки человек, хоть и косный немного... А беды ваши не от пылкого сердца, а от иных причин, что поразили сотни тысяч до вас... Тот процесс хотя бы и отвратительный, но естественный. А мне... теперь дорога в один конец... Прошу прощения за прямолинейность. Раньше я бы не позволил, чтобы мою жизнь изорвали на лохмотья только по той причине, что моя точка зрения не совпадает с общественной... Теперь же молча мирюсь, ибо жизни выпрашиваю у имеющих, а сам тихонечко, всё про себя нашёптываю истины. Может быть, стоило бы вывернуть как-то иначе, но я не в силах, и чем дальше заглядываю, тем меньше узнаю; давешнего в кошмарных образах... Ведь теперь, я только бесконечно ищу место, где вся правда осталась лежать. Те фантастические сны, мрачные образы, изуродованные светом единственного фонаря, или же отвратительное существо, что нашёптывает сумасшедшие идеи прямо в ухо: всё это откуда-то вылилось, ибо сознанию человеческому изначально чуждо! У этой мрачной жижи есть комната с прогнившими досками, через которые и капает с потолка! И я ищу это место, господин Демидов, ибо более нечего мне искать. Пускай я буду последним дураком на всём белом свете, но, кажется, в тех смрадных стенах и гнилых досках сокрыто нечто такое, что способно поправить весь тот кошмар, в котором я теперь и нахожусь!
Кончив, Григорий Александрович внезапно выпучил глаза; лицо его перекосилось, и в следующую секунду молодого человека стошнило прямо на бетонный пол.
Евгений Викторович бросился к выходу.
— За фельдшером пошлите! Человеку плохо! — кричал Демидов и стучал в железную дверь, но дежурные то ли отошли по непредвиденной нужде, то ли совершенно оглохли. Всё же минуты через три с той стороны раздались торопливые шаги, и в комнату для допросов проснулось недовольное лицо конвойного: «Чего кричать удумали?» — заявило лицо и по-хозяйски оглядело присутствующих, выискивая причину шума. Евгений Викторович так и не смог объяснить конвойному, что же приключилось в их отсутствие, потому просто указал на распластавшегося Наволоцкого и деловито качнул головой, как бы сообщая, что вот к этому молодому человеку и нужно прислать медицинского работника.
Что-то гаркнув за дверь напарнику, конвойный зашёл в комнату, обошёл лужу рвоты и, подхватив обмякшего Наволоцкого под руки, поволок к выходу. В процессе к носильщику подскочил и дружок, подхватил заключённого под ноги, и вся процессия исчезла в тёмном коридоре.
Выждав с минуту, Демидов собрал со стола документы, небрежно затолкал в рабочий портфель и, прихватив со стула пальто, пошёл прочь. В коридоре столкнулся с какой-то старушонкой, что, застыв со шваброй, пристально глядела на выбежавшего Евгения Викторовича. Видом старуха походила на потрёпанную жабу, притаившуюся в рогозе, и Демидов сразу же подметил, что глазеет на него, ровно заявить что-то хочет, но отчего-то сдерживается. Забывшись, следователь сдвинул брови и в сердцах гаркнул: «Что уставилась, плешивая?», — и, не дожидаясь ответа, повернул к лестнице.
В другой раз Евгений Викторович, может быть, оказался бы сдержаннее, и к случайной старухе гнев обращать не стал бы, но теперь он настолько сильно расшатался от давешних происшествий, что остановиться не мог. Мысли драли расхлябанное сознание старика, выворачивая наружу сокрытые страхи, что владелец так старательно пытался упрятать в мрачном разуме.
Тогда Демидов подумал, что чудовища, сокрытые под личинами людей, только и ждали, когда час к пиру прогремит и можно будет в закуску употребить нетронутое человеческое мясо. И коли следователь заявил бы мысль в подобном виде, то его, Демидова, тут же стали бы почитать ослабевшим умом и даже нарекли бы обидным прозвищем. Но ведь то правда! Не то, конечно, что Юлия Ольхович или следователь Воротилов отправились бы надкусывать тело Григория Наволоцкого, а то, что заявленного господина было решено растрепать как социальное существо и лишить хама всякой возможности насмехаться над правосудием! Теперь и Евгений Викторович видел, как Григорий Александрович умирал в собственных идеях: в первые встречи пред следователем сидел самодовольный нахал, что бросался философскими изречениями и позволял себе насмешки. О, старик Евгений Викторович помнил те моменты собачьего красноречия! Но ведь теперь давешнего молодца и след простыл, ибо перед Демидовым восседал мужчина, истончённый каменными казематами; прошлые суждения рассыпались в прах, а безумные идеи полностью вытеснили любое плутовство. Теперь Наволоцкий не хитрил, и Демидову всё больше казалось, что тот сломался под натиском доводов и обвинений. Гигантский общественный рот пережевал несчастного мужчину и выплюнул на бетонный пол, загаженный слюною и кровью. И жертва уж более не сопротивлялась невиданному духу, ибо и сил-то сопротивляться не оставалось: лишь безмолвное согласие на любую участь украшало то осунувшееся лицо, что ещё некоторое время назад могло позволить себе неслыханную дерзость.
Демидов вышел в ночную метель. Кажется, непогода и не думала униматься в своей безумной ненависти к обледенелой Лаценне: как и давеча, стихия норовила вымести остатки попрятавшегося люда из глухих закоулков бетонного города, дабы те более не могли травить хилый организм продуктами своей жизнедеятельности. Евгений Викторович нахмурил брови: ему предстоял долгий путь сквозь суровый буран.
«Я, конечно, мыслью потешился, что Григория Наволоцкого поверенные правосудия сломать удумали, — Евгений Викторович застрял на пешеходном переходе под красным сигналом светофора и переминался с ноги на ногу. — А что, если я не прав окажусь? Дело-то, конечно, очевидное, что Наволоцкий болезнью неведомой поражён и, не ровён час, действительно Господу представиться может; но всё же мысль мне одна не даёт покоя... Очень уж складно поёт, хитрец, и на всё-то у него заявленьице припасено! Дежавю! Стоял я с неделю назад на подобном пешеходном переходе и мыслям предавался касательно хитрости двух проходимцев! У тех тоже на всё подвязочки нашлись бы, из любого гадкого предприятия они выползти смогли бы! Вот она и особенность, вот она и схожесть! Впрочем, мне всё больше кажется, что утрирую и болезненному Наволоцкому лицо выдумываю. В том виноват, ибо за последнее время чересчур уж к той персоне приблизился! И что он всё про моих Ниночку с Настенькой талдычить удумал! Будто бы знает их, как родных!»
Тем же вечером, уже у себя на квартире, Демидов пригубил половину бутылки виски и, развалившись в потрёпанном кресле, погрузился в тягостные думы. Произошедшее за последние дни никак не давало капитану успокоиться, и даже выпитый алкоголь не помогал. Следователь бесконечно мучился и всё порывался как-то добраться до сокрытой истины, дабы сбросить с себя груз ответственности и наконец-то вздохнуть спокойно: казалось, что ответ лежит где-то на поверхности, просто Демидов никак его не может узреть. Листая дело Наволоцкого, Евгений Викторович напоролся на выдержки из трактата с упоминанием «театра теней», которым убийца всё время именовал Сиротский парк. В моменте Евгений Викторович даже надумал отправиться к лаценновским сиротам на покаяние, ибо казалось, что в том приюте и схоронены искомые истины; но в итоге капитан в авантюре разуверился и решил не соваться в пелену снежного бурана без веской на то причины. И даже коли мыслить более обширно, то становилось понятно, что те самые ответы, к которым Демидов рвался всею душою, крылись не среди каменных скульптур, а в иных местах, где танец смерти был только прелюдией, а несчастные убиенные — предлогом подсесть к господскому чаепитию.
«Миры, будь они хоть пустые, хоть полные», — припомнилось Демидову, пока он доставал папироску, дабы под сизый дым лучше думалось о дальнейших перспективах. И, может быть (по крайней мере, я того не исключаю), нашему родному Евгению Викторовичу и удалось бы прийти к правде, углядев её в еле колышущихся складках старого платья, или же обнаружить присутствие в давешних эмоциональных речах Григория Наволоцкого, — но всё-таки старый следователь её так и не обнаружил, и то произошло то ли по имевшейся лени, то ли по незримому распоряжению самой судьбы. Демидов так и не смог разглядеть в декорациях давешних убийств ничего, кроме следов разложения и засохшей крови: Евгений Викторович был человек старого уклада, привыкший к очевидному и скрытых смыслов разглядывать научен не был.
Сгорбившись над засаленными и измятыми листами дела, Евгений Демидов навсегда замер, а его история в хронике обрывается: изыскания и поступки следователя сыграли свою роль в настоящем повествовании. Но наша история всё ещё не кончена, и в ней остаются события, о которых я теперь и собираюсь рассказать. Ведь вдалеке — театр теней, что плодит вековой мрак среди народа, скучковавшегося в деревьях: уродские силуэты ползут к живым, ломаясь и чудовищно преображаясь, расставив в стороны свои крючковатые руки и разорвав рты в ужасающем вопле. Последний сиротский приют брызжет памятью давно ушедших дней, но если присмотреться, то в каменных силуэтах виднеется запёкшаяся кровь, та самая, что брызгала из разорванных ран, омывала холодный бетон своим нестерпимым жаром. И если кто-то из вас всё-таки смел подумать, что события давешние есть не что иное, как случайное стечение обстоятельств, какой-то дурной анекдот, произошедший просто так, по одному лишь промаху слепой судьбы, то спешу заявить: ничто в мире не случается спонтанно, и на всё существует своя причина. И даже квартет, пустившийся в последний пляс, будет истекать кровью, будто бы всё оно только так и должно быть...