Сто лет одиночества

Ты куришь папиросы
Герцеговину Флор
Ты кто такой, чтоб задавать вопросы?
Не подполковник и даже не майор
(Бутырка, 1983 г, Неизвестный Автор)

Несменяемый редактор рукописей  появляется из бесконечного тоннеля. Он  точно знает как  выжать дольку в стакан начальника, чтобы он не выглядел как выжатый лимон.

— Ты кого имеешь ввиду? Начальника, стакан или редактора?— пожала плечами Лариса.

— Да кого хочешь. Это —Великий Русский Код или Кол, если угодно— Чарнота округлил глаза— я что тебе? Писатель какой?

— Ну давай так. Несмотря на двусмысленности, скелет текста проявляется, как на рентгеновском снимке.

— Несомненно, можно  споткнуться об обшарпанные затертые питерские ступеньки  бесконечных тёмных парадных подсознания. Но  текст-то —хорош! Сколько не страдай.

— Страдания — суть ухищрения плоскожопых  секретарш и обвислых до колен пивных животов.  Конечно, сквозь полу животное сознание они  (смутно) догадываются, что их бутоны — бутафорские, а дополнение— жалкий  дворик черных, пожухлых цветов—мутантов.

— Они лениво и жалко перебрасываются сухими лепестками выжатых из  зачатков  сознания  понимая(смутно), что прятки от самих себя это игра,  в которой пешки думают, что ходят по плоскости, а на самом деле— по прямой, перепрыгивая друг через друга.

—Правда всегда нелинейна. Она  не появляется на  стене кровавыми буквами или  лиловыми разводами кофейной гущи. И тем не менее, вся бездарность совокупной жизни, слившейся в огромную амебу деформированных предсмыслов, остаётся  такой же пошлой, какой она была до их появления.

— Посланцы глобального вырождения  Земли  запрограммированы  свести  малейшее проявление таланта до уровня, где его растопчут, размажут разберут по фразам,  и будут похабно издавать звуки смеха, сидя на жёлтом потрескавшемся унитазе.

— Подтеки хлорки у основания фарфоровой конструкции  пузырятся и змейкой просачиваются в места общего пользования, называемые социальными сетями.  Там важно, влажно и вальяжно несчастные, несколько—клеточные  называют себя блогерами,  "а можит каг—то исчо".

— Повернётся ли морок ужасной стороной, когда всю невероятную  пошлость словосложения можно будет разглядеть во всем её безобразии?

— Конечно —нет. Мы не увидим и золотой солнечный  столб, уходящий в бесконечность, где прекрасные рифмы перемешались со страшными видениями  Апокалипсиса и изумительными отраженными проекциями.

— А может быть мы сдвигаем будущее на две кепки назад, и Третий Рим уже состоялся? Мы просто этого не заметили и все уже хорошо? —Чарнота закончил свой монолог и, не ожидая реакции тронул Ларису Бессонову за локоть.

— Я, тут столкнулся в коридоре с заведующим отделом Выписки и Вписки и, знаешь,  внутри его полупрозрачного черепа шевелились щупальца доисторической  медузы, которую разморозили 15 лет назад. Она 5000 лет пролежала в вечной мерзлоте и еле двигается, но упорно соединяется с заведующим сексуально. Правда в миллион раз медленнее чем положено.

— Уничтожить его — как зубочистку сломать. Через него все, что нам по душе выкачивается в Ад. Но заместитель шлепнет тебя по жопе, булочка ты моя, и мы, как всегда, останемся ни с чем.  Один в гриб для нас в небе и тот— комбуча.

— Ты можешь сбросить на него  аккуратно гранату,  чтобы откосить хоть кусок, но в итоге разнесешь пол дома и все без толку.

— Идиоты, верно? Девяносто процентов их, а попробуй тронь.

— Они же не знают почему в России снег  такой  белый и ровный.

— А ложится он, чтобы равномерно закрыть кровь.

— Наша равнина, насквозь ей пропитана, и каждое слово на этом снегу уже начертано.

Его всего лишь нужно суметь прочитать.