Приказано быть весёлым

Приказано быть весёлым
(актуальное)

Вот и наступил очередной Новый Год, пожалуй, самый главный праздник в России, когда за столом собираются близкие родственники, пьют вино и водку, едят в большом количестве вкусные, иногда вредные продукты, желают друг другу счастья, здоровья и радости. Особенно этот праздник любят дети. В школе у них начинаются зимние каникулы, проводятся новогодние мероприятия. А для самых маленьких – это волшебное, сказочное время, когда приходит Дед Мороз, добрый дедушка с подарками.
Роль Деда Мороза для своих внуков неизменно исполнял я. Жена приделывала мне большой красный нос, к подбородку привязывала ватную бороду, одевала в плащ с красным кушаком и большие валенки. Через плечо я перекидывал мешок с пакетами подарков к каждому из которых прикреплялась бирка, указывавшая кому это предназначалось. Дарить подарки – это так приятно. И так радостно видеть изумлённые лица детей. Лет до шести фокус ещё проходил. Маленькие детишки изумлённо открывали рты. Ну, а подросшие дети понимали, кто прячется за искусственной бородой и что вся эта процедура – всего лишь весёлый розыгрыш.
Деда Мороза я играл вдохновенно, как когда-то спектакли на любительской сцене (на профессиональную не пошёл, заменил её иностранными языками). Сохранилась трёхлетней давности видеозапись моего визита к детям в роли Деда Мороза. Даже неискушённый взгляд определит, что дед – не только артист, но и сияющий от счастья человек.

Вот и наступил очередной Новый Год. Собрались самые дорогие люди. Выпили, закусили. В определённый момент я незаметно вышел в туалет, где жена быстро меня переодела, всучила в руки палку.

- Допинг! – потребовал я.
Жена принесла рюмку водки. Я принял стимулятор и направился к огням рампы.
Действовал, конечно,  экспромтом. Это всегда было легко. Но только не в этот раз. Слова и приветствия выходят из меня натужно, с трудом. Я не знаю, что говорить и, если честно, говорить ничего не хочется. Жена мне подсказывает, кому что сказать и я повторяю её пожелания. Проверенный временем допинг не действует. Но я честно выполняю свою работу. Раздаю подарки и бубню при этом какую-то несуразицу. Всё. Мешок пустой. Со вздохом облегчения я покидаю компанию…

Через некоторое время я возвращаюсь к праздничному столу.
На следующее утро жена и дочь (последняя записала мои выкрутасы на телефон) пожаловались на приходившего ночью Деда Мороза. Мол, в отличие от предыдущих дедов, был он скучный, вялый и вообще никакой. Никто впечатлён не был. Слава Богу, хоть подарки после себя оставил…
- Не Дед Мороз был, а хрен с горы, - высказала своё мнение дочь. – Нёс какую-то ахинею.
Что ж, они правы, не отрицаю. Я был не в лучшей артистической форме. Совсем не хотелось играть и не о празднике я думал. Голова моя, всё сознание совсем другим забиты. Вот уже третий год я сам не свой и, кажется, я только об одном думаю. Украина…

… Я был удивлён (а, скорее, ошарашен), когда увидел по ТВ главу государства, по совместительству верховного главнокомандующего, объявившего, что российские войска вошли в соседнее государство чтобы произвести там (слова президента) «денацификацию и демилитаризацию».
Затем один генерал, назначенный глашатаем, стал рассказывать о том, где и когда высокоточные ракеты России наносят точечные удары по военным объектам противника. Как служивший в армии и имевший дело с оружием, я полагал, что даже самые меткие удары не могут не вызывать так называемых «сопутствующих разрушений». При разрушении зданий страдают (могут быть ранены и убиты) люди. Простая логика подсказывает, что им это вряд ли понравится. Они окажут сопротивление и будут убивать в ответ. Или кто-то ожидал другого?
Телевизор, основной источник информации, объясняющий народу что, где и как происходит, сообщал, что «всё идёт по плану». Однако о самом главном – о потерях, телевизор молчал. Правда, был вынужден известить (скрыть такое невозможно) о гибели генерала N. А если гибнут генералы, то что говорить о солдатах и младших офицерах?

Только однажды министр обороны озвучил потери российских войск и назвал цифру – около шести тысяч человек. Тысячи погибших, то есть вагоны трупов.
После того выступления министра больше вестей на эту тему не появлялось. Ни звука. А ведь прошло много времени. Цифра, надо полагать, выросла многократно.
На улицах города стали попадаться  раненые, вернувшиеся с Украины. Летом возле магазина встретился мне парень в шортах. Вместо ноги у него был чёрный протез на шарнире. Почему он не надел обычные брюки? Чтобы все видели его увечье?
- Что с тобой, земляк? - спросил я его.
- Украина, - ответил он.

ТВ очень скупо освещает этот аспект. Показывает президента, посетившего госпиталь. В колясках сидят раненые бойцы. У кого-то перевязана рука, кто-то не может встать на ноги. Кому-то повезло меньше, повреждены верхние и нижние конечности. Но таких не показывают и не покажут. Главнокомандующий их ободряет, хвалит за мужество и желает учиться жить в новых условиях.
Как жить будете, ребята? Чем утрётесь? Как нальёте себе стопку водки? Какой рукой погладите голову ребёнка?

Какая странная война. Впрочем, это слово официально не приветствуется, оно как бы под запретом. Его необходимо заменять на словосочетание «специальная военная операция», СВО для краткости. Но даже сам Президент время от времени сбивается с канвы и произносит запрещённое слово. Убитых и раненых нет. Для ослабления эффекта используются термины «двухсотые» и «трёхсотые».

На непрерывных телевизионных ток-шоу неутомимые пропагандисты заверяют народ, что Россия столкнулась с агрессией коллективного Запада и Родину необходимо защитить. Правда, ни сами пропагандисты, ни их дети и родственники в зону боевых действий на защиту Родины не стремятся и в ряды защитников не становятся. Тут вспоминается Великая Отечественная Война, когда на фронт уходили дети даже высокопоставленных государственных деятелей. Отправились воевать сыновья самого Сталина, Яков и Василий. А в годы Первой мировой войны, в которую ввязалась и Россия, в военные госпитали ушли служить санитарками дочери помазанника Божьего, Николая Второго.
Необычная кампания. Войной не называется. Лица воинов закрыты масками (зачем скрывать лица героев?) У меня сохранилось несколько фронтовых фотографий отца и его товарищей.  Открытые лица, никаких масок. Только танкистские шлемы.
Участники военных действий получают зарплату, о которой они и не мечтали в гражданской жизни. За подбитый вражеский танк или иную технику полагается денежная премия. Мой дядя, уничтоживший немецкий дзот, получил медаль «За отвагу», никаких денег.

В случае гибели участника СВО его ближайшим родственникам положена крупная денежная выплата в несколько миллионов рублей. В небогатых регионах на эти деньги родственник сможет приобрести довольно скромное жильё. Какое-то утешение (утешение ли?) для жены и матери. Мой дядя погиб на фронте. Его мать не получила от государства ничего кроме похоронки. Никакой пенсии, потому что колхозница. Не положено. И таких было миллионы.
Показывают российскую технику в бою. Мне она хорошо знакома. Я работал на оборонном предприятии, опосредственно участвовал в её разработке и непосредственно вывозил в страны Азии и Африки. СССР был крупнейшим экспортёром вооружений. Мне не могло тогда в голову придти, что эти изделия будут использоваться по прямому назначению на территории бывшего Союза. Системы залпового огня, сметающие всё на своём пути. Легендарные Катюши времён Великой Отечественной – это мягкие игрушки по сравнению с сегодняшними системами Град, Ураган и Смерч.

Мероприятие (назовём его так по цензурным соображениям) длится уже более тысячи дней. Рассчитывали ли специалисты, его начавшие, на такую продолжительность и такой результат? Вряд ли. Скорее всего, полагали, что мероприятие пройдёт за несколько дней, максимум неделю. Ведь трубили тогда все трубы, что российская армия – вторая в мире. Что получилось – мы видим.

Президент заявил, что в боевых действиях участвуют и будут участвовать только профессиональные военные и контрактники. Но, видно, не хватило личного состава (выбыли из строя по естественным на войне причинам?) и была объявлена мобилизация, аккуратно названная частичной. Эта новость свалилась как снег на голову. Население восприняло её без энтузиазма, о чём свидетельствуют хлынувшие из страны потоки молодых людей и спорадические попытки поджечь военкоматы, неумелые и неудачные, обычно путём бросания бутылок с горючим в окно, квалифицируемые как терроризм и влекущие за собой до пятнадцати лет заключения.
Прощание с мобилизованными – картинка не для слабонервных. Поцелуи, объятия, слёзы женщин и где-то выкрик ребёнка … «Папа, не уезжай!»
Мобилизовали соседского племянника. Через несколько месяцев он вернулся. Точнее, его вернули в формате «двухсотого». Сосед говорит, что матери выдали страховку, довольно большую, на которую она купила жильё.
Показывают по телевизору эпизод. Отец погибшего на СВО бойца едет к нему на могилу в новом автомобиле, купленном за деньги, выплаченные по случаю гибели сына. Говорит при этом: «Вот осуществил его мечту. Он как раз хотел белую Ладу». Это что? Сюрреализм?

Сколько ни смотрю ТВ – не вижу и не слышу слов о наших потерях. Но слышу, что в результате нанесённого ракетного удара было ликвидировано сто, сто пятьдесят, двести (нет, не человек, а) «боевиков, националистов, единиц живой силы».
Происходит немыслимое! Кто опишет горе матери, потерявшей сына? Нет, это невозможно описать. Жизнь для матери превращается в незатухающую боль, в бессмысленное существование… Рожать, воспитывать, радоваться первым шагам, умиляться первым словам, провожать в первый класс и вот … привезли бесконечно дорогое существо неживым в ящике. Жизнь после этого не мила.

А у нас как будто ничего экстраординарного не происходит. Работают рестораны и кафе, театры и музеи, спортзалы и стадионы, проводятся концерты и выставки. На улицах протекает самая обычная жизнь, только появились надписи «Убежище» на дверях первых этажей некоторых зданий.
По телевизору показывают развлечения и досуговые программы типа «Модный приговор», «Мужское и женское», «Давай поженимся». Всё нормально, граждане. Будьте спокойны. А выступавший недавно по ТВ Президент, сказал, что всё хорошо, что экономика стабильно растёт (особенно заметен рост цен), страна приросла новыми территориями, а Азовское море стало внутренним морем России. Он также отметил, что нам, россиянам, скучно жить, когда всё идёт обычным рутинным порядком. Застой. А нам нужны возбуждение, «пули у виска и движуха» (слова президента). Вот тогда для нас и начинается настоящая жизнь.

Вот об этом я думаю. И какое у меня при этом может быть настроение? Какой Дед Мороз? За праздничным столом мне не лезет в глотку холодец с хреном, когда в окопе истекают кровью наши ребята. Да и на той стороне – не чужие мне хлопцы. Наши отцы вместе воевали против одураченных и озверевших немцев. Кто бы что ни говорил, но мы – братья. Неоспоримый факт, от которого никуда не денешься. Однако, при слове «брат» вскричит иной украинец матом и на руины Бахмута укажет. Мол, это вы нам по-братски устроили «точечными ударами по объектам военной инфраструктуры?»

Как тут ответить? Можно вспомнить, как ещё до СВО в городах Украины бесновались очумелые молодчики (язык не поворачивается называть их украинцами), вопившие: «Москаляку – на гиляку!» Похоже, это было частью национальной (или националистической?) политики. Во всяком случае, официальные украинские власти таким демонстрациям не препятствовали, и кажется, что даже одобряли.  Но это другая тема.

То, что сейчас происходит – когда-нибудь закончится, ибо кончается всё, когда-либо начавшееся. Скорей бы кончалось!
Тревожно и муторно на душе. Настроение такое, что даже Новый Год, самый любимый праздник, меня не порадовал, отчего и Дед Мороз мой походил более не на весёлого дедушку, а на агента из бюро ритуальных услуг…

Ordered to be merry.
(Current)
Another New Year has come around, perhaps the most important holiday in Russia, when a close family gathers around the table, drinks wine and vodka, eats copious amounts of delicious, sometimes unhealthy food, and wishes each other happiness, health, and joy. Children especially love this holiday. Their winter break from school begins, and there are New Year's events. For the little ones, it's a magical, fairy-tale time when Ded Moroz (Father Frost) comes, a kind grandfather with gifts.

I was always the one to play Ded Moroz for my grandchildren. My wife would fix a big red nose to my face, tie a cotton-wool beard to my chin, and dress me in a robe with a red sash and big valenki (felt boots). I’d sling a sack over my shoulder filled with gift bags, each tagged with a name. Giving gifts is such a pleasure. And it’s so joyful to see the amazed faces of children. The trick worked until they were about six. The little ones would stare, mouths agape. Well, the older kids understood who was hiding behind the fake beard and that the whole procedure was just a fun game.

I played Ded Moroz with inspiration, like I used to act in amateur theater (I never went professional, replacing it with foreign languages instead). There’s a three-year-old video of my visit to the children as Ded Moroz. Even an untrained eye can see that the old man is not just an actor, but a man radiant with happiness.

Another New Year has come. All my nearest and dearest are gathered. We drank, we ate. At a certain moment, I slipped out to the bathroom, where my wife quickly changed my clothes and shoved a staff into my hands.
“Doping!” I demanded.
My wife brought me a shot of vodka. I took the stimulant and headed for the footlights.

I was improvising, of course. It had always been easy. But not this time. The words and greetings came out strained, with effort. I didn’t know what to say, and, to be honest, I didn’t want to say anything. My wife whispered prompts—what to say to whom—and I repeated her well-wishes. The tried-and-true doping wasn’t working. But I honestly did my job. I handed out the gifts, mumbling some nonsense all the while. That’s it. The sack is empty. With a sigh of relief, I leave the company…

A little later, I return to the festive table.
The next morning, my wife and daughter (the latter had recorded my antics on her phone) complained about the Ded Moroz who had visited in the night. Apparently, unlike previous Frosts, he was boring, listless, and just plain bad. No one was impressed. Thank God, at least he left the gifts behind…
“That wasn’t Ded Moroz, that was a lame Santa,” my daughter offered her opinion. “He was spouting some gibberish.”

Well, they’re right, I don’t deny it. I wasn’t in the best artistic form. I didn’t feel like playing at all, and my mind wasn’t on the holiday. My head, my whole consciousness, is completely occupied with something else. For three years now, I haven’t been myself, and it seems I can only think about one thing. Ukraine.

…I was surprised (or rather, stunned) when I saw on TV the head of state, also the Supreme Commander-in-Chief, announce that Russian troops had entered a neighboring country to conduct what he called its “denazification and demilitarization.”

Then a certain general, appointed as the announcer, began talking about where and when Russia’s high-precision missiles were delivering pinpoint strikes on the enemy’s military assets. Having served in the army and handled weapons myself, I assumed that even the most accurate strikes couldn’t avoid so-called “collateral damage.” When buildings are destroyed, people are hurt (can be wounded and killed). Simple logic suggests they probably won’t like that. They will resist and kill in return. Or did someone expect otherwise?
The television, the main source of information explaining to the people what, where, and how things are happening, reported that “everything is going according to plan.” However, it remained silent on the most important thing—the losses. True, it was forced to announce (you can’t hide something like that) the death of General N. And if generals are dying, what about the soldiers and junior officers?

Only once did the Minister of Defense voice the losses of the Russian troops, citing a figure—around six thousand people. Thousands dead, meaning trainloads of corpses.

After that speech by the minister, there was no more news on the topic. Not a sound. And a lot of time has passed since then. The number, one must assume, has grown many times over.
Wounded men started appearing on the city streets, returned from Ukraine. In the summer, near a store, I met a guy in shorts. Instead of a leg, he sported a black prosthetic on a hinge. Why didn’t he wear regular trousers? So everyone could see his injury?
“What happened to you, friend?” I asked him.
“Ukraine,” he replied.

TV covers this aspect very sparingly. It shows the President visiting a hospital. Wounded soldiers sit in wheelchairs. Some have a bandaged arm, some can’t stand on their feet. Some were less lucky, with injuries to upper and lower limbs. But those aren’t shown and won’t be. The Commander-in-Chief encourages them, praises their courage, and wishes them luck learning to live in their new conditions.
How will you live, guys? How will you wipe yourselves? How will you pour yourself a shot of vodka? With which hand will you stroke your child’s head?
What a strange war. Although, that word is officially frowned upon, it’s almost forbidden. It must be replaced with the phrase “special military operation,” or SMO for short. But even the President himself occasionally slips up and says the forbidden word. There are no killed or wounded. To soften the effect, the terms “Cargo 200” [killed] and “Cargo 300” [wounded] are used.

On continuous TV talk shows, tireless propagandists assure the people that Russia is facing aggression from the collective West and the Motherland must be defended. True, neither the propagandists themselves nor their children and relatives are rushing to the combat zone to defend the Motherland or enlisting as defenders. It brings to mind the Great Patriotic War, when even the children of high-ranking state officials went to the front. Stalin’s own sons, Yakov and Vasily, went to fight. And during the First World War, which Russia also got involved in, the daughters of God’s anointed, Nicholas II, served as nurses in military hospitals.

An unusual campaign. It’s not called a war. The warriors’ faces are hidden by masks (why hide the faces of heroes?). I have several front-line photographs of my father and his comrades. Their faces are open, no masks. Just tank helmets.
Participants in the hostilities receive a salary they never dreamed of in civilian life. There’s a cash bonus for a knocked-out enemy tank or other hardware. My uncle, who destroyed a German pillbox, got a “For Courage” medal, no money.

In case of the death of an SMO participant, his immediate relatives are entitled to a large monetary payment of several million rubles. In poorer regions, a relative can buy a fairly modest home with that money. Some consolation (is it a consolation?) for the wife and mother. My uncle was killed at the front. His mother received nothing from the state except a death notice. No pension, because she was a collective farm worker. Not entitled. And there were millions like her.
They show Russian hardware in battle. I know it well. I worked for a defense enterprise, was indirectly involved in its development, and directly exported it to countries in Asia and Africa. The USSR was the largest exporter of weapons. It never would have occurred to me then that these products would be used for their intended purpose on the territory of the former Union. Multiple launch rocket systems, wiping out everything in their path. The legendary Katyushas of the Great Patriotic War are soft toys compared to today’s Hailstone, Hurricane, and Tornado systems.

The event (let’s call it that for censorship reasons) has been going on for over a thousand days now. Did the specialists who started it count on such duration and such a result? Unlikely. Most likely, they assumed it would be over in a few days, a week at most. After all, all the trumpets were blaring then that the Russian army was the second strongest in the world. What happened—we see.
The President stated that only professional military and contractors were and would be participating in the combat actions. But, apparently, there wasn’t enough personnel (were they incapacitated for natural wartime reasons?) and a mobilization was announced, neatly called partial. This news fell like a bolt from the blue. The population received it without enthusiasm, evidenced by the floods of young men pouring out of the country and sporadic attempts to set military commissariats [enlistment offices] on fire—clumsy and unsuccessful, usually by throwing Molotov cocktails through a window, qualified as terrorism and carrying up to fifteen years in prison.

The farewell to the mobilized is not a sight for the faint of heart. Kisses, hugs, women’s tears, and somewhere a child’s cry… “Daddy, don’t go!”
They mobilized my neighbor’s nephew. A few months later, he returned. More precisely, he was returned as “Cargo 200.” My neighbor says his mother received the insurance payment, quite a large sum, with which she bought a home.
They show a clip on TV. The father of a soldier killed in the SMO is driving to his grave in a new car, bought with the money paid out on the occasion of his son’s death. He says: “I fulfilled his dream. He wanted a white Lada.” Is this surrealism?

No matter how much I watch TV, I don’t see or hear any words about our losses. But I hear that as a result of a missile strike, a hundred, a hundred and fifty, two hundred (no, not people, but) “militants, nationalists, units of manpower” were liquidated.
The unthinkable is happening! Who can describe the grief of a mother who has lost her son? No, it’s impossible to describe. For the mother, life turns into unending pain, into a meaningless existence… To give birth, to raise, to rejoice at the first steps, to delight in the first words, to see them off to first grade, and then… your infinitely precious being is brought back lifeless in a box. Life holds no joy after that.
And here, it’s as if nothing extraordinary is happening. Restaurants and cafes, theaters and museums, gyms and stadiums are all open; concerts and exhibitions are held. The most ordinary life flows on the streets, except for the “Shelter” signs that have appeared on the doors of some building basements.

TV shows entertainment and leisure programs like “Fashion Sentence,” “Male and Female,” “Let’s Get Married.” Everything’s fine, citizens. Stay calm. And the President, speaking on TV recently, said that everything is good, the economy is growing steadily (the price growth is especially noticeable), the country has gained new territories, and the Sea of Azov has become an internal sea of Russia. He also noted that we Russians find life boring when everything goes on in a usual, routine order. Stagnation. We need excitement, “bullets whistling past our ears and action” (the President’s words). That’s when real life begins for us.
This is what I’m thinking about. And what kind of mood can I possibly be in? What Ded Moroz? At the festive table, the kholodets [meat jelly] with horseradish sticks in my throat when our boys are bleeding out in a trench. And on the other side—they’re not strangers to me, those lads. Our fathers fought together against the duped and brutalized Germans. Whatever anyone says, we are brothers. An undeniable fact you can’t escape. However, at the word “brother,” some Ukrainian will swear violently and point to the ruins of Bakhmut. As if to say, this is how you treated us “brotherly,” with your “pinpoint strikes on military infrastructure”?

How to answer that? One could recall how, even before the SMO, deranged young thugs (I can’t bring myself to call them Ukrainians) were running amok in Ukrainian cities, screaming “Russkies to the gallows!” It seems this was part of a national (or nationalist?) policy. At any rate, the official Ukrainian authorities did not hinder such demonstrations and seemed to even approve of them. But that’s another topic.

What’s happening now will end someday, because everything that begins must eventually end. If only it would end sooner!
My soul is anxious and heavy. My mood is such that even New Year’s, my favorite holiday, brought me no joy, which is why my Ded Moroz resembled not a jolly grandfather, but an agent from a funeral home…
Translated by AI