Ч2. Глава 4. Смерть на пороге

Дорогой читатель! Вы открыли семнадцатую (от начала) главу моей книги «Огни чертогов Халльфры». Если вы ещё не читали предыдущих глав, я рекомендую вам перейти по ссылке http://proza.ru/2024/12/06/1741 и начать чтение с начала. Помимо первой главы, там вы найдёте аннотацию и предисловие к книге.
 
Я также являюсь автором и всех иллюстраций, которые встретятся вам на страницах «Огней» (включая обложку). Больше красоты к этой истории — на моём сайте (ссылка в профиле).
 
Приятного чтения!

 
* * *

 
ОГНИ ЧЕРТОГОВ ХАЛЛЬФРЫ
Часть 2. Отряд Мираны
Глава 4. Смерть на пороге


Удвинг стоял на крыльце, вслушиваясь во тьму. Шёл самый тихий час ночи, когда птицы ещё не начали возвещать новый день и даже кузнечики смолкли, затаившись в траве. Прямо над домом шептались листья могучего дуба, и вторили ему клёны и ясени. По краям же деревня вся обросла ивами, и они клонили пышные головы к холодной изумрудной воде. Говорили, что цветастая речка когда-то начиналась в Тёмном лесу далеко на западе и бежала через поля к городам и сёлам, коих раньше было не счесть. Теперь же осталась Алая Стынь да ещё одна деревня подальше, и тянется густая ивовая роща по зелёным берегам.

Удвинг ощущал незримую связь с этой землёй и Вязким лесом, стеной распростёршимся вокруг, и связь эта питала его, как река питает деревню. Пожалуй, не было в том ничего удивительного, раз Удвинг приходился Вязкому лесу сыном. Да так ли это?

В своём первом воспоминании он брёл по сумрачной чаще, сам не зная, куда. Старые ивы ласково касались его макушки изогнутыми ветвями да приветливо шуршали заострёнными листьями, будто радуясь гостю. Порхали вокруг стайки любопытных птиц, наблюдая за мальчиком сквозь тёмную зелень. Удвинг не испытывал страха и шёл прямо по мягкому мху, устлавшему весь лес, и мох держал его, словно под ним была твёрдая почва. Мальчик разглядывал огромные корявые деревья, и тёплые солнечные пятна сновали по усталому лицу: Удвингу давно хотелось есть, да только на ивах не росло еды.

Вдруг мир потемнел. Мальчик с изумлением вытаращился на преградившего путь человека в зелёном плаще, кроваво-красном со внутренней стороны. Позади стоял огромный вороной конь, у которого будто тьма клубилась в глазницах. Незнакомец наклонился, и чёрная коса съехала с его спины, перекинувшись через плечо. Внимательный взгляд устремился на Удвинга:

«Как тебя зовут?»

Ошарашенный мальчик проглотил половину букв:

«…инг».

«Инг?» — переспросил мужчина, переменившись в лице.

«Удвинг», — уже громче повторил мальчик.

«А, Удвинг… — господин вздохнул. — Тебя кто-то привёл сюда?»

Удвинг покачал головой: он и сам не помнил. Временами ему действительно казалось, будто кто-то привёл его под тень деревьев и оставил на узкой тропе. Но потом он понимал, что был здесь всегда: вырос на ветке, как ивовый листик, оторвался от дуновения ветра и скитается теперь неприкаянный.

Незнакомец пристально смотрел на мальчишку. В Вязком лесу гибло много детей. Едва в деревнях поблизости начинался голод и матерям самим становилось нечего есть, они несли сюда новорождённых и оставляли у ивовых корней. Но Удвинг был довольно большой: на вид зимы три. Неужто кто-то привёл и такого ребёнка, и мальчик позабыл об этом от испуга? Да будто не похоже…

Мужчина улыбнулся:

«Ну, Удвинг, раз я нашёл тебя в этом лесу, будешь его сыном».

Мальчишка широко распахнул глаза:

«Сыном?»

«Да. Удвинг, сын Вязкого леса! — возвестил господин, сажая его перед собой на коня. — Я отвезу тебя в ближайшую деревню».

Если он брошенный, там его могут признать, и вряд ли у отчаявшейся матери хватит духу увести ребёнка во второй раз. Однако если родители мальчишки не из Алой Стыни, то лишний рот себе никто не возьмёт. Но что если Удвинг и в самом деле порождение леса? Как теперь узнаешь такое?

Мужчина остановился в просторном пролеске и снял мальчика со спины коня.

«Иди по этой тропе вперёд, никуда не сворачивая, — велел он. — Как явишься в деревню, скажи, что ты — сын Вязкого леса, и если люди тебя прогонят, то никому больше не видать дороги через него. А если накормят и позаботятся, то ты вырастешь и станешь для них надёжной опорой. Понял, Удвинг? Повтори!»

Мальчик как мог повторил, и незнакомец удовлетворённо кивнул:

«Теперь иди. А я постою, посмотрю, как ты идёшь».

И Удвинг послушно пошёл. С тех пор и началась его жизнь.

Вон та тропа, по которой явился он в деревню: узкой змеёй стелется через поле, едва видимая в свете луны. Другой, уже взрослый Удвинг задумчиво брёл по деревне, встретившей его много зим назад суеверным страхом, и мягко проводил рукой по нагретым за день стенам домов. Жители Алой Стыни стали ему семьёй, и он полюбил их как родных и умрёт за них, если придётся. Но с тех пор, как он поселился здесь, прекратились беспорядки, и даже редкие разбойники, забредавшие в эту глушь, уходили ни с чем. Уйдут и лисьепадские воины.

Ветер следовал за одиноким путником от дома к дому, то и дело надувая рубаху да перебирая волосы, собранные в небрежный хвост. Показался впереди сторожевой костёр, у которого, обняв топор, задремал караульный. Удвинг тронул его за плечо, и парень встрепенулся.

— Как дела?

— Я… а… — смутился караульный: — Ну, лисьепадские орали что-то под рекой. Там у них драка даже была, но быстро кончилась, и всё стихло.

— По деревне никто не ходил?

— Н-нет… Я не слышал и не видел.

— Ладно, иди поспи, — велел Удвинг. — Теперь я посижу.

Он подкинул дров, и пламя занялось с новой силой, трепыхаясь от налетевшего ветра. Удвинг сел на пень и хмуро глянул на тусклые костры лисьепадского отряда, но тихо было на пригорке, где они мерцали. Спала и вся Алая Стынь, и ничто уже не тревожило её сна. Безмолвно глядела с чёрного неба луна, словно разрезанная пополам острым ножом. Заливала она весь мир ярким серебристым сиянием, и обманчиво спокойным казался этот свет.

Удвинг поискал глазами Аганару. Тысячи звёзд усеяли чёрное небо, но та, что указывает дорогу путникам, похоже, уже закатилась — не видать за пышными ивами. Много людей отправилось по зиме за шкурами в Тёмный лес… Даже если пошли они потом торговать в Ерилльское княжество, всё равно пора бы уже вернуться. Удвинг с грустью покачал головой: так деревня и вовсе вымрет.

В нескольких днях пути на восток лежало ещё селение — Хьявиги, да зим пять уже и от них никаких вестей. Удвинг давно думал наведаться туда, поглядеть, живы ли люди, но всё не находил времени. Работы невпроворот. А теперь, когда столько мужчин покинуло Алую Стынь, сын Вязкого леса и подавно стал нарасхват. Он помогал пахать старикам-соседям, чинил текущие крыши, запасал дрова на всех, а зимой прокладывал в высоких сугробах дороги между домами. И на один-то день не отлучишься с такими заботами!

Стрельнули искры из костра, рассыпались по траве рыжими всполохами, да быстро сгинули. Сильный чёрный ветер окружил Удвинга, взъерошив волосы и холодом пробежав по спине. А может, не в заботах дело? Может, это лес не отпускает от себя? И всё кажется, что однажды вновь проедет через него высокий незнакомец на огромном вороном коне, скользнёт взглядом по деревне и помашет рукой. И когда это случится, надо будет непременно узнать его имя и отблагодарить за помощь.

Удвинг вздохнул. Вынул из-за пазухи точильный камень и от нечего делать принялся водить его по лезвию топора, ожидая рассвета. Чужаки обещали покинуть Алую Стынь утром: вот уедут они, и тогда можно будет как следует вздремнуть. А пока только и остаётся, что ждать, когда ночь подойдёт к концу. Только и остаётся.



* * *



Возвращались в молчании. Гимри шёл позади, устало вглядываясь во тьму: лишь бы никто не выскочил да не причинил вреда Миране. Но ночь тихонько баюкала путников, и успокаивались страхи, уносимые прочь лёгким течением реки. Тут и там раздавались негромкие всплески: то ли лягушки ныряли, опасаясь людей, то ли русалки купались в ночной воде… Гимри не боялся русалок, да всё равно держал ладонь на рукояти меча — так спокойнее.

Колыхался вокруг влажный воздух. Отражалась в блестящей чёрной глади высоко поднявшаяся над лесом половинка луны. Шуршали заострённые ивовые листочки, отрываясь от веток и летя вниз — лето уж в самом разгаре, скоро и на исход пойдёт.

Тяжесть лежала на сердце предводителя. И вздумалось же этой Одре упомянуть про колдуна в зелёном плаще! Теперь-то Мирана точно не отступит. Гимри уже почти уверился, что никогда не увидит больше Ощрицу, никогда не станет ни мужем, ни отцом. Но от этой мысли ещё сильнее захотелось удержать Мирану, ухватить её прямо сейчас за руку и попросить вернуться вместе с ним домой. Да не послушает она.

И Гимри ощутил разгоравшуюся в груди злость на ту несчастную больную девочку, из-за которой они все тут оказались. На один краткий, но такой отчётливый миг пожелал предводитель, чтобы вышла им сейчас навстречу Ллара с мёртвой Инарой на руках, и всё бы кончилось. Но затем он тряхнул головой, устыдясь своих желаний. Как сложно хотеть счастья одновременно и для себя, и для Мираны! И Гимри стал вспоминать Одру, которая так сильно ждёт своего Одгана.

«Хоть и есть у нас Удвинг, но мы все вас очень боимся, — призналась девушка за едой. — Я бы в жизни из дома не вышла сегодня… Но мне такой сон страшный приснился! И день выдался подходящий, чтоб Аганару над лесом высмотреть: ведь она ярче всего сияет в жаркие летние ночи, и тогда ни с одной другой звездой её не спутать! Как же я могла отсиживаться? — и Одра с отчаянием стиснула деревянную миску. — Мне ведь приснилось… Приснилось… Будто любимый мой при смерти лежит. Я подхожу к нему, а он бледный-бледный… за руку меня берёт и говорит: «Прости меня, Одра». А я отвечаю ему: «Да за что мне тебя прощать?!» А он: «Да за то, что не вернусь я к тебе», — и слёзы покатились по щекам Одры. — Ну и как?.. Как я могла дома сидеть, хоть и велел Удвинг не выходить никому сегодня?.. Я и дедушке не сказала. Он бы прикрикнул, мол, ерунда какая, снам всяким верить… Но сам бы тоже расстроился — я его знаю! Расстроился бы…»

Звучал теперь голос Одры и в ушах Мираны. Она шла впереди Гимри и уже видела подсвеченную лунным светом крышу сеновала, где им разрешили спать нынче ночью, и даже машущих хвостами лошадей, переминавшихся с ноги на ногу на том же холме. Видела — и не видела одновременно.

«Я подхожу к нему, а он бледный-бледный…» Бледный-бледный… И голос этот заставлял беспокойно ворочаться уснувшую было память — о том, как шла Мирана по своему собственному дому. Шла и знала, что впереди, за той неплотно прикрытой дверью, лежит её муж, и Смерть стоит у изголовья его постели. И оттого шаги становились всё тише, всё легче, будто снег, что сыпал с самого утра. В такой же зимний день ведь и родилась Инара — дочь, не нужная своему отцу. В такой же зимний вечер ведь и сказал Дарангар, что он не просил рожать «это»…

Мирана осторожно заглянула в щель. Нет, не умер ещё: вздымается от дыхания некогда могучая, а теперь такая впалая грудь. Мертвенно-бледная кожа натянута на череп — того и гляди порвётся, обнажив кости. Исхудавшие руки покоятся вдоль тела, поверх толстого одеяла: они спрятаны в рукава алой рубахи, но белые пальцы — точь-в-точь пальцы покойника — видно всё равно. Муж вдруг шумно и тяжело выдохнул, и Мирана подумала: никак дух испустил?.. Но тут раздался его голос:

«Мирана, — хрипло позвал Дарангар. — Мирана… Я слышу, ты здесь».

Она отворила тяжёлую дверь и сделала шаг в покои.

«Подойди… прошу…»

Женщина навалилась спиной на дверь, прикрывая её, но осталась стоять на пороге.

«Прошу!» — Дарангар с трудом приподнял руку над кроватью.

Шаг, шаг, ещё шаг… И вот Мирана уже встала у самой постели. Тревожно пылали свечи, билась в закрытые ставни белая-белая метель, и столько всяких чувств теснилось в сердце, что больше всего хотелось развернуться да убежать прочь. Но Мирана упрямо стояла. Стояла и смотрела.

Дарангар устремил на неё потускневший взгляд. Давно уже исчез тот человек, за которого выходила замуж дочь Винлинга, лишь бледный призрак лежал теперь перед ней. Но там, в глубине этих глаз, словно ещё оставалось что-то от прежнего Дарангара — будто угли некогда горевшего пламени.

«Прости меня…» — с трудом вымолвил Дарангар.

Жена молчала, и тогда он вздохнул и заговорил вновь:

«Прости, что был жесток с тобой… и девочкой…»

Мирана вспыхнула:

«Девочкой?! Ты даже не помнишь, как зовут твою дочь?»

«Помню, — возразил муж. — Инарой её зовут».

Женщина отвернулась.

«Я заставил тебя много страдать, я знаю… — слова давались Дарангару тяжело — то ли от болезни, то ли оттого, что он не привык ни перед кем каяться. Однако он упрямо продолжал: — Мне жаль, Мирана… Ты не заслужила всего этого. Но я так хотел сына…»

Мирана стиснула зубы. Она еле сдерживалась, чтобы не расплакаться, и молча смотрела, как пляшут отсветы огня на закрытой деревянной ставне.

«Я ведь умираю», — напомнил Дарангар.

Женщина вскинула голову.

«И что же, — со злостью уточнила она, — я должна простить тебя просто потому, что ты умираешь?!»

Нет, смерть не была для Мираны причиной. Никогда уже не забыть этих полных горечи и одиночества зим, и никто не вернёт ушедших из чертогов Халльфры! А всё потому, что Дарангар хотел сына и тем оправдывал свои бесчинства с лисьепадскими девушками. А князь заступался… Да лучше бы Мьямир отдал его на растерзание людям!

Дарангар отвернулся, не выдержав взгляда жены.

«Так отправляйся к Халльфре без моего прощения», — отрезала Мирана и стремительно вышла вон.

А на рассвете её разбудила Ллара, прошептав скорбно:

«Господин скончался».

Мирана открыла глаза и долго смотрела во тьму над собой, где еле-еле проступали очертания потолочных балок. Там доска, тут доска… А здесь то ли сучок вывалился, то ли мыши прогрызли… Залатать бы надо.

«Госпожа?..» — неуверенно окликнула её служанка.

«Вели готовить погребение», — глухо отозвалась Мирана.

Как же сложно думать! Как хотелось, чтобы кто-то другой взял на себя эти хлопоты! Но кто мог их взять? Она должна первая встать у деревянного помоста и бросить на него горящую головню, чтобы вспыхнул погребальный костёр. И быть там, пока пламя не поглотит мужа. А затем поить хмельным мёдом его приближённых и ловить на себе их задумчивые взгляды: не позвать ли Мирану замуж? Она всё ещё красавица, да и наследство от Винлинга и Дарангара осталось приличное. Мирана откинула одеяло: гости ещё не явились, а ей уже хотелось выставить всех вон.

Как долго она желала, чтобы не стало Дарангара! И почему же теперь его смерть вовсе не радует? Отчего в этот миг на глаза наворачиваются слёзы, а в голову лезут воспоминания — и в этих воспоминаниях Дарангар улыбается, совсем как в первые дни замужества, когда казалось, будто он любит свою жену? Ведь тогда он даже слушал её с удовольствием — и как она говорила, и как пела… Лишь потом стал огрызаться да считать, сколько истратил золота. «Когда ты родишь сына?» — вот всё, что повторял Дарангар в последние зимы.

Мирана тряхнула головой и, наспех одевшись, хотела уже поскорее покинуть дом, да застыла на пороге. Развернулась и, как во сне, медленно направилась в покои мужа. Подошла к постели на цыпочках, точно боялась разбудить, и вгляделась в заострившееся лицо, в котором уже не было жизни. Сглотнула: и впрямь умер… Предательская слеза покатилась по щеке, но женщина не стала останавливать её. Наверное, никто больше не заплачет по Дарангару. Много бед он принёс ощрицким девкам…

Мирана вывела Ерку за городские ворота, и лошадь тихонько фыркнула, предвкушая нелёгкий путь через сугробы. А ведь эту чудную серебристо-серую кобылу когда-то подарил муж, ещё до рождения Инары. Он разбирался в лошадях как никто и всё хотел обучить этому сына… Мирана вздохнула и огляделась. Снега намело выше колена, а кое-где и по пояс, и белое полотно раскинулось всюду, куда хватало глаз смотреть. Но посреди него всё же шла колея — ведь люди часто выезжали из Ощрицы да везли заболевших к знахарке.

Вдали полыхали костры и слышались заунывные песни. Белая смерть косила людей без продыху, и мёртвых теперь часто сжигали по нескольку человек за раз, так что густой чёрный дым то и дело накрывал город. Говорят, те, кого не облизали языки погребальных костров, долго потом ищут путь в чертоги Халльфры… На мгновение Мирана мстительно подумала: не закопать ли Дарангара безо всякого костра? Пусть помучается, поищет дорогу до обители предков. Но сама себя одёрнула: нельзя так, нельзя… Она вновь вздохнула, и горячее облачко вырвалось изо рта и мгновенно сгинуло в стылом воздухе.

«Ну, милая, пошла!» — велела Мирана Ерке, и лошадь двинулась вперёд — к Пустому холму, за которым жила нынче знахарка.

Гарунда давно покинула прежние края, где Винлинг оставлял ей на попечение свою маленькую дочь, и переселилась поближе к Ощрице. То ли Мирана ей приглянулась, то ли решила знахарка, что здесь её умения пригодятся больше, чем в маленькой лисьепадской деревеньке, затерянной средь дремучих лесов, — никто точно не знал. Но ни мужа, ни детей у Гарунды не было, и упрямая рыжая девчонка в самом деле полюбилась ей и стала как дочь.

Стояла теперь Гарунда на пороге своего дома, и холодный ветер трепал её распущенные тёмные волосы, в которых уже блестела первая седина. Глядела знахарка, как тяжело ступает по снегу серая, почти серебряная лошадь, как держится замёрзшими, побелевшими пальцами за поводья Мирана — забыла, ну точно забыла, дурочка, рукавицы надеть! Никак случилось что-то… Никак Дарангар…

«Умер», — выдохнула Мирана, спешившись, и знахарка молча обняла её, прижав к тёплой груди.

Они вошли в дом, и Гарунда поставила кипятиться воду, чтобы согреть гостью отваром из летних листьев. Мирана опустилась на лавку, служившую знахарке кроватью, и невидяще оглядела убранство дома — понавешанные всюду пучки трав, какие-то кусочки коры и сухие палочки, перевязанные меж собой. Глаза её встретились с внимательными тёмными глазами Гарунды, и Мирана раздражённо воскликнула:

«Только не говори, что мне надо снова замуж!»

«Я и не собиралась», — покачала головой знахарка.

Плечи Мираны опустились, и тело её бессильно обмякло.

«Я не простила его, — прошептала она. — Он просил прощения, а я не простила».

Гарунда тяжело вздохнула.

«Я не хотела так», — призналась Мирана.

«Я знаю».

«Что мне теперь делать с этим? Он умер, а я так и не…»

«Ему уже всё равно, милая. Теперь это лишь твоя ноша».

Мирана всхлипнула и сжала зубы: не станет она плакать по Дарангару, не станет! Но отчего же в груди так больно? Отчего так невыносимо, словно это непрощение ужасающим грузом легло на её собственную душу и никогда уже не снять его? Мирана любила Дарангара и ненавидела одновременно. Но его больше не было на свете. Не было…

«Я так устала, — призналась она, и Гарунда присела рядом с ней, притянув к себе. — Так устала…»

«Я знаю, — прошептала знахарка, едва заметно покачиваясь и качая с собой Мирану — совсем как делала она в те безумно далёкие времена, когда хотела успокоить эту бесновавшуюся девчонку, не умевшую справляться со своими чувствами. — Я зна-а-аю», — нараспев протянула Гарунда.

«Столько людей умирает… — Мирана в отчаянии скомкала платье. — А ничего сделать нельзя».

«Вот спустится однажды с гор колдун и обязательно вылечит всех больных», — заверила Гарунда.

«Чушь ты говоришь! — рассердилась Мирана. — Колдун за своё лечение возьмёт столько, что мы всем княжеством ещё должны ему будем!»

«Не верь этим выдумкам. Колдуны лечили людей не из-за награды, а потому что слышали людские страдания и не могли пройти мимо».

Мирана покачала головой:

«Только ты так думаешь. Вся Лисья Падь считает иначе. Отчего же Инг-колдун не вылечил дочь Рована? Говорят ведь: награда ему не понравилась. Мало золота предложил князь!»

Но Гарунда лишь тихонько рассмеялась:

«Тебя ведь там не было, Мирана. Да и всей Лисьей Пади не было. Был там только колдун, князь да семья князя. И кто их знает, из-за чего они на самом деле повздорили? Да только любой потом станет рассказывать то, что выгодно ему, и очернять другого. Не спеши судить, коли сама не видела!»

Мирана положила голову знахарке на плечо и вздохнула:

«И когда же колдун спустится со своих гор?»

«Не знаю, милая, — Гарунда обняла её крепче и вновь закачалась. — Не зна-а-аю. Но я, пожалуй, не дождусь его, — она поглядела в окно, за которым с белого-белого неба сыпали крупные хлопья снега, и повторила: — Я не дождусь. А ты — дождёшься».

Мирана ощутила, как тепло и спокойно становится на душе, словно вновь она маленькая девочка, и отец вот-вот приедет за ней, и жизнь ещё такая длинная, и столько приключений ждёт впереди… Столько приключений.

Она закрыла глаза, и Гарунда тихонько запела ей в самое ухо песню:



«Когда сойдут все снега

И не останется льдов,

Тогда молитвы богам

Достигнут Диких хребтов.



Услышит в ветре колдун

Про край, сражённый чумой,

И плащ с заклятием рун

Сверкнёт крылом за спиной…»



Пела знахарка и про дальние дороги, и про горы с заострёнными белыми вершинами, которые ярко сияют в свете солнца, и про то, что однажды колдун покинет Дикую гряду, пойдёт по миру, останавливая войны и излечивая больных, и тихо станет в чертогах Халльфры.

И засыпала, засыпала Мирана. Засыпала и маленькая рыжая девочка, чей отец ускакал на поле боя, и взрослая госпожа, только-только потерявшая мужа, и даже та уставшая женщина, так тщетно пытающаяся спасти свою больную дочь, неслышно сопевшую у неё под боком на чужом сеновале, — даже она засыпала тоже. И пряталась луна над Вязким лесом, кутаясь в облака, и тревожно шумели ивы у реки под холмом, и тлели угли в оставленных воинами кострах. Никак не желала кончаться ночь.



* * *



Стояла тьма и над Пустым холмом у Ощрицкого леса. Луна, которую ещё не настигли облака с севера, безмолвно сияла с неба, освещая напряжённое лицо одинокого всадника. Он придержал коня, угрюмо глядя вниз, и сердце тревожно сжалось в груди. Холм и впрямь оказался пустым — лишь редкая трава покрывала его, будто жидкие волосы на макушке старого великана. Ни разу ещё не бывал здесь Мьямир, хоть и много слышал он про знахарку, чьи руки без устали лечили больных и калечных уж не первую зиму.

Дом Гарунды тоже выглядел опустевшим, и князем овладело сильное беспокойство: что если знахарка уехала? Но он тут же отмахнулся от этих мыслей: да быть не может! Ещё утром она принимала больных — так доложили ему. Люди всё продолжают ехать к ней за лекарством от Белой смерти, да только с ней Гарунде совладать не под силу. Мьямир пристально поглядел в тёмный провал окна, не прикрытого ставнями, — отсюда, с холма, не различить, есть там кто в доме или нет, но отчего-то чудилось князю, будто чьи-то глаза тоже смотрят на него в ответ. Не смогла Гарунда победить Белую смерть или не захотела, чтобы не раскрывать себя? Вот что мучило князя.

Мьямир почти уверился, что это и есть та самая знахарка из лисьепадской деревушки, которую он разыскивал без малого десять зим. Та, что приснилась ему… Скольких уже знахарок не стало по всему княжеству, а силы колдовской как не было, так и нет? Мьямир не убивал всех без разбора: он подолгу присматривался да вызывал к себе, пеняя на колдовское проклятие. Лекари и знахари со всех концов Лисьей Пади стекались к нему, заглядывали в рот, осматривали кожу и слушали сердце. А Мьямир прожигал их глазами, пытаясь проникнуть в самую душу. Он понимал, что не может оставить лисьепадцев совсем без помощи, и отправлял лекарей домой. А потом выбирал двух-трёх и наведывался к ним в ночной тишине, переодевшись простым дружинником. И кажется, лишь немногих отправил князь к Халльфре, а, словно кара богов, всё равно поразила княжество Белая смерть, с которой никто не может справиться.

Да все эти годы Мьямира не покидало чувство, что он ищет не там. Будь он сам колдуном, уже давно исчез бы, затаился, а не лечил людей по всей Лисьей Пади, и уж тем более — не поехал бы в княжеский двор по первому зову. Но отец говорил Мьямиру: колдун чувствует боль людей как свою собственную и не может пройти мимо, а значит, вернее всего искать его среди лекарей. Или в Диких горах — да кто ж доберётся до них теперь?

Но Мьямир решил: коли не встретится колдун в Лисьей Пади, тогда стоит под конец жизни попытать счастья на севере. И так и так умирать скоро, а вдруг всё же удастся найти великую силу средь безлюдных каменных хребтов? Однако пока рано. Рано! Ещё зим восемь, наверно, получится прожить, прежде чем проткнёт сердце невидимое копьё. Да только отчего уже сейчас так больно в груди?

Порой князь осознавал, что слишком далеко зашёл в своём безумии. Не так уж много лекарей в Лисьей Пади, чтоб изводить их без счёта… Сколько людей отправилось на поиски колдунов в другие края, сколько раз и Мьямир ездил по чужим землям! Да надолго отлучиться не мог: неизменно что-то возвращало его домой. А потом и гонцы приезжали ни с чем.

Отведённое время утекало быстрее воды, но Мьямир был не властен над собственной жизнью. Он даже не мог её сам прервать! Живи и живи до тридцати трёх и умри, как умерли все твои предки. И тогда князь в отчаянии принимался искать смерти на поле боя, кидался в самую гущу сражений и подставлялся под вражеский меч. Да мимо пролетало острое лезвие. Разве что одежду порвёт да прядь волос срежет — и только. Мьямир гадал: «А если в воду брошусь с камнем на шее, река сама на берег вынесет?» Но топиться всё ж не хотелось. Вдруг и впрямь пойдёт ко дну? Погибнуть в битве — почётно, о таких героях легенды слагают. А об утопленниках никто не поёт.

Мьямир поднял голову к небу, где за яркой луной с трудом угадывались звёзды. Смотрит ли оттуда отец, Гаранур? Смотрит ли Рован, сын Гвара? Есть ли ему дело до оставленных здесь потомков, проклятых по его вине? Князь вздохнул, собираясь с мыслями, и вновь перевёл взгляд на одинокий дом.

Мирана обожала Гарунду, оттого-то Мьямир и медлил столько времени. Но он умел ждать как никто и вот наконец дождался. Мирана отправилась в Дикие горы, откуда, возможно, уже никогда не вернётся, и вряд ли сердце её заболит по убитой знахарке. И всё же, всё же… Как хотелось Мьямиру отступить, как желал он, чтобы не мучила его эта невыносимая жажда, которую ничем не утолить! Ничем, кроме убитого колдуна. Но князь был не в силах противиться. И, сжав поводья, он шагом направил коня к дому Гарунды.

Мьямир спешился у самого крыльца и осторожно поднялся по скрипящим ступеням. Рукой толкнул легонько дверь: та оказалась не заперта и бесшумно отворилась вовнутрь, будто приглашая войти.

— Что ж ты, княже, в ночи ко мне являешься?

Холодные пальцы Мьямира тотчас сомкнулись на рукояти верного меча. Знахарка не то кашлянула, не то издала смешок:

— Никак болен чем?

Мьямир отпустил меч и распрямился. Он решительно шагнул через порог, прикрывая за собой дверь:

— С чего ты взяла, что я князь?

— А кто же ты, если не князь? Давно я тебя ждала.

Мьямир различил рядом сундук и, смахнув с него какие-то тряпки, сел. Меч в деревянных ножнах глухо стукнулся о пол, и голос Гарунды вновь прорезал тьму:

— Что ж ты сразу-то меч не достанешь?

— Поговорить хочу, — промолвил Мьямир серьёзно и наклонился вперёд: — Так ты колдунья?

Глаза его привыкли ко мраку, и он уже почти видел знахарку, сидевшую у стены напротив. Гарунда куталась в вязаный платок, словно пыталась согреться, хотя дневной зной только-только сменился ночной прохладой. Мьямир с удивлением отметил, что тоже мёрзнет: пальцы его были холодны, точно руки покойника. Не значит ли это, что смерть близко? Князь облизал пересохшие губы и посмотрел на знахарку, пытаясь угадать свою судьбу. Но взгляд тёмных глаз Гарунды казался задумчивым и далёким. Она помолчала немного да покачала головой:

— Нет, княже. Я не колдунья.

Мьямир разочарованно выдохнул:

— Я и не ждал, что ты признаешься.

— Что тебе до моего признания?

— Не по душе мне убивать тебя, — заявил князь. — Но и сам умирать не хочу. Я знаю, как ты дорога Миране… Давай разойдёмся миром? Сними с меня колдовское проклятие, и я оставлю тебя в живых.

— Думаешь, что избежишь смерти, княже? Я тебе в этом не помощница. Не я накладывала проклятие — не мне и снимать.

Мьямир молча смотрел на неё и вдруг взмолился:

— Сними проклятие, прошу! Мне не нужно ни бессмертия, ни силы! Я хочу лишь жить, как все люди, и умереть от старости или в бою. А не оттого, что у меня сердце встало на тридцать третью зиму. Я хочу, чтобы жизнь моя принадлежала мне… Прошу тебя! — повторил он с отчаянием.

— Мне жаль тебя, княже, но я не та, кого ты ищешь.

— Врёшь! — голос Мьямира дрогнул, и князь вскочил на ноги. — Откуда же ты знала, что я приду?

— Во снах тебя видела, — тихо отозвалась знахарка. — Но больно ты к Миране привязан… Не будь её, да не разразись в Лисьей Пади Белая смерть, верно, давно уж явился бы ты по мою душу.

Мьямир склонил голову, и тёмно стало его лицо:

— Ты видишь, колдунья, я пришёл к тебе один, — процедил он. — Я даю слово, что не убью тебя, если снимешь проклятие с моего рода.

Гарунда вновь упрямо покачала головой, и длинные волосы её рассыпались по плечам. Луна заглянула в отворённое окно, и мертвенный свет коснулся тёмных прядей. Нашла луна ту душу, что пойдёт за ней сегодня, нашла…

— Что передать мне твоим предкам в чертогах Халльфры, княже? — просто спросила Гарунда.

Мьямир обнажил меч и направил его на знахарку. В блестящем лезвии отразилась половинка луны, словно кем-то уже порубленная пополам.

— Почему ты не боишься меня? — нахмурился князь. — Почему даже не пыталась сбежать, раз знала, что я приду?

— Куда мне бежать? — удивилась Гарунда. — Будто ты не станешь искать меня всюду.

— Последний раз предлагаю, колдунья…

— Руби, княже, — перебила она. — Только знай: не принесёт тебе радости моя смерть.

— Я не верю тебе! — воскликнул Мьямир.

Видят боги, как не хотел он убивать! Как готов был прожить жизнь обычного человека, отказавшись от вечных поисков колдовской силы и бессмертия… Да готов ли был в самом деле? Мьямир сжал зубы от злости на самого себя: нет, он врал в лицо этой женщине. Он до дрожи жаждал силы — той силы, которую желали и его отец, и его дед, и все, кто жил перед ними, — вплоть до Рована, сына Гвара, впервые замахнувшегося на колдуна. И в то же время Мьямир мечтал освободиться от этой жажды. Это она, а вовсе не ранняя смерть, стала настоящим проклятием его рода — проклятием, наложенным не Ингом Серебряным, а самим Рованом.

Мьямир зажмурился и закрыл лицо свободной ладонью: ему хотелось заорать что было мочи, лишь бы битва в сердце наконец утихла. Холод прижатой ко лбу руки отрезвил и придал сил. Пора заканчивать это… Князь распрямился и шагнул вперёд. И, стиснув рукоять меча, размахнулся и одним движением снёс Гарунде голову. С глухим стуком покатилась она, ударилась об край лавки и упала на пол. Тело так и осталось сидеть, лишь наклонилось вбок да припало к стене, на которой чернел теперь глубокий след от княжеского меча.

Мьямир стоял посреди дома, но ничего не происходило. Он и не знал толком, чего ждал, но отец говорил, будто сила колдуна должна войти в его тело, а сам колдун — рассыпаться в прах. Но с упавшей на пол головы стекала густая тёмная кровь. Вот уже подобралась она к носкам сапог, и Мьямир отступил на шаг. Гарунда не рассыпалась в прах, и никакая сила не наполняла тело князя.

«Не принесёт тебе радости моя смерть… не принесёт тебе радости… не принесёт…» — раздалось у него в ушах, и Мьямир наконец закричал во весь голос, осознавая, что проиграл очередную битву. Знахарка оказалась обычным человеком. «Что передать мне твоим предкам в чертогах Халльфры?» Князь вонзил лезвие в остановившееся сердце женщины, но и тогда колдовская сила не потекла по его жилам. В отчаянии Мьямир принялся беспорядочно размахивать мечом, но лишь чужая кровь забрызгала все его одежды и блестящими каплями осела на вспотевшем лице.

«Что передать мне твоим предкам, княже?..»

— Да скоро сам им всё передам! — зло бросил Мьямир.

Он повернулся и с ненавистью пнул дверь, забыв, что она открывается вовнутрь, и на краткий, но жуткий миг уверовал, что навсегда теперь заперт с изрезанной покойной. Затем ужас схлынул с него. Мьямир схватился за ручку и рванул дверь на себя, вывалившись вон. Конь поднял удивлённую морду и переступил с ноги на ногу при виде хозяина. Уронив меч, князь обхватил животное за горячую шею и уткнулся лицом в его гриву.

Нельзя же вот так ходить и убивать всех вокруг, нельзя… И ведь сколько убитых уже, а колдуна как не было, так и нет. Да остались ли ещё колдуны на свете? Не сказки ли это?.. Найдёт ли Мирана кого-то в Диких горах? Вернётся ли оттуда? И Мьямир, чуть отдышавшись, отпустил коня. Теперь надо бы сжечь дом знахарки вместе с телом да посеять слух — мол, не помогла Гарунда кому-то и пришли по её душу разгневанные родственники…

Князь поднял глаза к небу, откуда взирала на него далёкая и равнодушная половинка луны. Сколько зим пройдёт, сколько князей ещё родится после него — сможет ли хоть кто-то из них освободиться от власти этого проклятия, разорвать бесконечную цепь убийств? И Мьямир обречённо вздохнул, зная, что всё равно расскажет своему сыну Улльгару: убивший колдуна сам станет колдуном.

И не будет этому конца.



* * *


Читать дальше: «Проклятые земли» — http://proza.ru/2025/04/29/1342

СЛОВАРЬ МИРА. Имена, названия и термины с ударениями и пояснениями — http://proza.ru/2024/12/22/1314