Давным-давно Сказка тропического леса

СКАЗКА ТРОПИЧЕСКОГО ЛЕСА

1.

 Давным-давно шелестящее потрескивание засухи сменилось на непрерывные струи серебряного дождя. В джунгли пришла зима.
 Утана не любила зиму. Правда ее не любили и другие обезьяны, но лишь за просачивающиеся между шерстинками мокрые холодные капли, за чавкающую под ногами скользкую грязь, за припасенные бананы, которые сгнивали еще до того, как успевали попасть в вечно жующие рты, и за шум небесных водопадов, глушивший крадущиеся шаги леопардов и шорох смертельных объятий гигантских питонов. Однако для Утаны это было не все и отнюдь не самое главное. Главное заключалось в том, что барабанный грохот дождя не позволял вслушиваться в волнующее дыхание тропической ночи, прелая сырость подавляла нежные ароматы цветов, серый туман скрывал звездное небо, а без таинственного мерцания далеких «светлячков» Утана просто не представляла своего существования.
 Это была очень странная обезьяна, любившая одиночество, которому она с наслаждением предавалась вдали от шумной стаи орангутангов в дупле наполовину сваленного молнией огромного дерева. Сородичи отшельницу уважали и побаивались, справедливо полагая, что без покровительства загадочной хранительницы леса и праматери всех обезьян богини Каомы ее давно постигло бы несчастье в виде острых когтей, лесного пожара или моровой болезни.
 Богиню Утана никогда не видела, но свято верила в ее существование и не забывала вечерней порой оставить у подножья своего жилища какое-нибудь угощение, от которого утром находила лишь мелкие крошки.

* * *

 В тот день дождь лупил с такой силой, будто хотел высечь джунгли за причиненную ему неведомую, но страшную обиду. Утана сладко потянулась на мягкой пеньковой подстилке и вдруг подскочила на нагретом за ночь ложе – сквозь грохот дождя прорвался грохот выстрела. Еще один. Еще и еще.
 – Что за странная блажь охотиться среди потопа?!
 Над краем дупла показалась осторожная обезьянья голова, мимо которой грузно скользнула полосатая тень. На мокрой шерсти зверя расплывалось алое пятно. Смертельно раненая тигрица сжимала в зубах пушистый комочек. Глаза пересеклись с молящими глазами умирающей матери. Утана кивнула не раздумывая. Детеныш выпал из приоткрытой пасти, а большая кошка, уводя погоню, из последних сил прыгнула в заросли.
 Отшельница вихрем пронеслась вниз и вернулась назад с нечаянным подарком судьбы так быстро, что показавшийся на тропинке белый человек с винтовкой ничего не успел разглядеть. Из-за широкой спины господина испуганно выглядывали пара темнокожих лиц; впереди, роняя пену, мчался черный пес.
 Тигрица ушла не далеко, и вскоре ловкие руки слуг подняли на плечи длинную жердь с обвисшим полосатым телом. Убийца подошел к трупу жертвы.
 – Прости за отнятую жизнь, хозяин джунглей. Виной тому крайняя нужда. Колдун сказал, лишь мозг и печень тигра могут спасти мою дочь. Не слишком-то правдоподобно, но что поделать, если доктора только развели руками.
 Холеные пальцы судорожно сдавили мокрую шкуру, оставив на ладони капли молока.
 – О, боже! Тигрица-мать! А где же детеныш?! Его надо найти, иначе, повзрослев, он станет моим проклятьем! Ищите же, ищите остолопы! Нюхай, Догги, нюхай!
 Но взять след в эдакий ливень! Псина лишь крутилась на месте, жалобно поскуливая. Суетливая беготня слуг также не дала результата.
 – Пора уходить, господин.
 – Знаю, знаю!
 Охотник нервничал, но не сдавался.
 – Взгляните-ка напоследок в том дупле!
 Утана похолодела: в древесной пещере было не спрятаться и уж совсем не спрятать бело-оранжевого малыша. И тогда обезьяна взмолилась:
 – Великая мать-хранительница! Могущественная Каома! Прошу, защити своих детей! Помоги, помоги же нам, пожалуйста!
 Сучки, ветки и листья на дне дупла закрутились, складываясь в единое целое, и через мгновение несуразная фигура полностью закрыла собой просвет дупла.
 – А-а-а! Хозяйка леса!! Каома!!!
 Перепуганные слуги барахтались в грязи у подножия дерева, вращая выпученными от страха глазами.
 – Что вы несете, дурни деревенские!
 – Господин, там... Там Каома! Там лесная богиня! Она гневается, сильно гневается! Надо скорее уходить!
 Вскоре внизу наступила тишина. Утана немного испуганно, очень благодарно и очень благоговейно смотрела на неожиданную гостью. Веточки-морщинки приоткрыли живые любопытные глаза, голос Каомы звучал хрипловато и по-старчески скрипуче:
 – Глупая, очень глупая обезьяна. Зачем тебе тигренок? Что ты будешь с ним делать?
 – Не знаю.
 – Чем станешь кормить?
 – Бананами.
 – Глупая Утана, тигренки бананов не едят.
 – А что едят тигренки?
 – Сначала они питаются молоком, а потом мясом, иногда мясом глупых обезьян. Скоро он проголодается, и где ты возьмешь молока?
 – Не знаю. Но все равно за помощь спасибо, мать Каома.
 – Глупая, глупая обезьяна.
 Ветки, листья и сучки аккуратно легли на прежние места. Утана шевельнула затекшим от напряжения телом, укладываясь поудобнее. Тигренок в полусне чуть приоткрыл глаза и пискнул:
 – Ти.
 – Ну, хорошо, Ти, поспи еще немножко, а я пока что-нибудь придумаю.

2.
 
 Ей сразу повезло, молоко нашлось в первом же доме на краю ближайшего села. Большая чашка с белым драгоценным напитком виднелась через широко распахнутое окно.
 Утана перевалилась через низкую изгородь, проковыляла по мокрой траве и взобралась на подоконник. Дождливое утро неожиданно кончилось. Серая мгла поредела, в ее разрывах заголубело полотно небес, кое-где прокрашенное золотистым солнечным светом. Однако в комнате дома было сумрачно и тоскливо. Чашка молока стояла на столике у окна. Не заметив ни малейшего движения, Утана уже решилась на мелкое воровство, к чести сказать, противное ее натуре, когда увидела девочку. Бледное личико просто сливалось с белизной подушек и покрывал, топивших в складках тоненькие прядки каштановых волос, и если бы не большие грустные карие глаза, обезьяна просто ушла бы с желанной находкой. А так...
 Ох, что только не вытворяла спокойная и рассудительная Утана в надежде хоть чуточку развеселить больную: строила гримасы, кувыркалась, издавала смешные звуки под всплески длинных лохматых лап, подражала разным животным и, совсем отчаявшись, дождалась едва различимой улыбки. Посчитав сделанное достаточным в качестве компенсации за молоко, лесная гостья степенно поклонилась, махнула на прощание ладонью, прихватила чашку, медленно прошествовав к зарослям.
 Ти еще спал, однако, чувствуя голод, он и во сне требовательно чмокал губами. Сначала Утана попыталась просто влить молоко в полураскрытый рот. Тигренок поперхнулся, открыл глаза и закашлялся так, что приемной матери едва удалось спасти содержимое чашки от расплескивания. Попытка заменить соску смоченными в молоке мохнатыми пальцами также закончилась неудачей. Утана задумалась, поочередно почесывая затылок и подбородок, для чего-то огляделась по сторонам, после чего опечаленно уставилась в одну точку.
 Голодное попискивание сменилось жалким скулением, когда над плечом Утаны возникла протягивавшая свернутый рожком большой лист рука Каомы. Довольный Ти, высосав полчашки, снова уснул.
 – Спасибо, мать Каома.
 – Глупая, глупая обезьяна, сколько еще чашек молока придется принести этому зверю. А ведь после ему потребуется мясо. Ты не справишься.
 – Я постараюсь, Каома. И, может быть, ты поможешь мне.
 В ответ послышалось насмешливое фыркание.
 
* * *

 На следующий день история повторилась, только молоко на этот раз стояло в кувшине. Утана заметила, что взгляд девочки стал живее. Она отработала положенное, наполнила принесенную чашку и удалилась.
 Третий день походил на второй, четвертый на третий и так далее с той лишь разницей, что больная оживала с каждым приходом лохматой гостьи. Через неделю смех девочки зазвучал так громко, что дверь спальни распахнулась, пропуская знакомого черного пса, его хозяина и странную разрисованную фигуру в наряде из птичьих перьев.
 Естественно люди не обратили на обезьяну никакого внимания.
 – Ты великий колдун! Тигриный отвар помог, девочка выздоравливает!
 Разряженная фигура молчала, горделиво кивая султаном из длиннохвостых попугаев.
 Они продолжали бы долго, если бы псиный лай не переключил внимание взрослых на Утану. Первым движением белого человека было прогнать наглую обезьяну.
 – Нет, папочка! Пожалуйста, нет! Она добрая, веселая, хорошая, она лечила меня и... ей очень нужно молоко. Наверное, для маленькой больной обезьянки. Не прогоняй ее. И убери Догги.
 Ворчащую собаку выставили за дверь. Теперь никто не мешал Утане закончить традиционное представление. Она превзошла себя. Девочка хлопала в ладоши и смеялась. А когда ловкие лапы принялись переливать молоко в чашку, белый человек тоже захохотал во весь голос.
 Довольная собой Утана неторопливо тронулась к лесу. Она шла, задумчиво бормоча под нос что-то насчет превратностей судьбы и ее неожиданностей. Обычная настороженность покинула обезьяну. Утана лишь успела обернуться на хруст ломаемых веток, чтобы разглядеть стремглав несущуюся черную смерть – Догги, закрыть глаза и подумать о своем приемном сыне. Однако клыки и когти не вонзились в беззащитную плоть. Тяжелое собачье дыхание сменилось униженным поскуливанием и воем ужаса. Утана приоткрыла веки. Разгневанная Каома гнала перепуганную Догги до тех пор, пока последняя, кое-как развернувшись, кубарем не покатилась к дому.
 – Уф! Спасибо тебе, мать Каома!
 – Решившейся стать матерью глупой обезьяне следует быть осторожнее! – только и ответил скрипучий голос.
 И все бы ничего, да только на дне выпавшей чашки не осталось ни капли молока. В этот день Ти пришлось довольствоваться жеваной банановой кашицей, а Утане всю ночь носить страдавшего животом тигренка на руках, бережно прижимая его к сжимающейся от жалости груди.

3.

 Прошло полтора месяца. Дожди сменились буйным цветением. Над головой снова заискрилось любимое звездное небо, глядя в которое, Утана все больше понимала, что настало время приучать Ти к мясу, ибо подросший тигренок вдруг начал хиреть и чахнуть.
 На обращенный к Каоме вопрос, где раздобыть другую пищу, богиня только пожала плечами:
 – Пойти на охоту и убить зверя.
 – Но я не умею охотиться.
 – Раньше надо было слушаться, глупая обезьяна.
 И вот однажды Утана решилась. Нет-нет, она никого не собиралась убивать, ее доброта просто не смогла бы этого сделать, она решилась посмотреть, как это делают другие.
 Дюжина наглых гиен загнала заблудившуюся антилопу. Бедное животное отбивалось, сколько было сил, отступая к лесу, у кромки которого его и настигла смерть. Однако довольное урчание диких псов было прервано тигриным ревом – если убивать Утана не могла, то подражать звериным звукам для нее труда никогда не составляло. Гиены шарахнулись в стороны, позволив хитроумной обманщице увести добычу из-под самого носа, подняв ее на ветки деревьев. Разочарованный гневный лай преследовал обезьяну до непроходимой стены лиан, где преследователи были вынуждены отстать.
 Спасаясь бегством, Утана вымазалась в крови несчастной жертвы и рискнула спуститься к реке. В желании смыть запах смерти она с ожесточением терла бурую шерсть, когда живая погибель подкралась из глубины. Крокодилы любят падаль. Этот не составлял исключение. Ухватив тушу антилопы, он попытался скрыться в воде. Как и все обезьянье племя Утана очень и очень боялась «плавающие бревна», но, представив жалобные глаза Ти, она, не раздумывая, потянула антилопу к себе. Совершенно разные силы уравнивала ярость матери, готовой отдать все, даже жизнь, за благополучие ребенка. Тупая крокодилья морда то появлялась на берегу, то вновь уходила под воду, пока рептилии не надоело бесполезное состязание, и она просто атаковала противницу. Однако на этот раз и Утана была готова к неожиданностям. В разинутую пасть полетели камни, палки, речной песок и галька.
 Отшельница еле доплелась до дома, рухнув без сил на дно дупла и уже не слыша довольного урчания Ти.

* * *

 Вкусивший единожды от сладкого плода не откажется.
 Поняв, чего ему не достает, Ти быстро научился охотиться сам. Любовь к Утане он перенес на все семейство орангутангов, однако другим животным везло меньше. Тихое дупло наполнилось хрустом костей, довольным сопением, кусками шерсти и запахом крови. Утана страдала, но страдала тихо, прекрасно понимая, что зов предков истребить невозможно. Нежно всматриваясь в кошачьи плавные изгибы спящего Ти, она находила в изящных линиях не меньше прекрасного, чем в алмазном сиянии звездного покрывала. И на периодические вопросы Каомы о том, «довольна ли, глупая обезьяна», Утана отвечала неизменным влюбленным «да».
 Так пролетели весна и лето, начинался сезон засухи, с первыми жертвами которой в джунгли вернулся падальщик Карро, старый седой ворон. Он-то и нарушил материнскую идиллию. Как и всякий юнец Ти потянулся к многозначительному старческому бормотанию. Особенно радовали молодого тигра те восторженные слова, коими хитрый Карро превозносил силу и смелость, мужество и выносливость, доброту и даже мудрость вновь обретенного слушателя. Конечно же, последний не обделял наставника изрядной долей добычи, оберегая от заботы о «хлебе насущном». Вот так и в жизни глупая юность нередко покупается льстивыми посулами коварной старости, продавая душу и самую жизнь, в обмен на мнимое признание мнимых заслуг сворачивает с правильного единственного пути на кривую дорожку легкого успеха, ведущую в пропасть.
 Утане не нравилась эта дружба, и Ти стал все чаще и чаще пропадать вдали от дома, оставляя приемную мать коротать одинокие вечера. Обезьяна вздыхала, тихонько плача под увещевания Каомы:
 – Таков удел всех матерей. Мать рождает, растит и воспитывает дитя, чтобы расстаться с ним.
 – Я не хочу так.
 – Глупая обезьяна, что зависит от твоего хотения?! Слушалась бы меня, не страдала бы. Не заводи детей, и страдания минуют тебя!
 – Однако кому тогда мы передадим все то лучшее, что есть в нас?
 – Для чего? Зачем нужно передавать что-то кому-то? И кто сказал тебе, что это передаваемое есть лучшее? Может быть, ты ошибаешься?!
 – Нет! Иначе и жить не стоит! Иначе все страдания не имеют смысла!
 – Так оно и есть, глупая обезьяна.
 – Неправда. Вложенная доброта не исчезает, и, сколько бы не свершалось зла на этой земле, она выживет, породив новую доброту. Так будет бесконечно! В этом смысл нашей жизни! Творить добро, копить его, чтобы однажды раз и навсегда победить зло!
 – Глупая обезьяна, до этого ты не доживешь!
 – Когда-нибудь доживут другие.
 – Чем думать о далеком добре, думай лучше о том, как вернуть сына!
 – Придет время, он вернется сам!
 При этих словах Каома всегда рассыпалась в труху и надолго замирала на дне дупла, негодуя на беспросветную глупость окружающего мира, а больше его обитателей.

4.
 
 Однако к началу нового сезона дождей улетел Карро, а за ним исчез и Ти. Утана грустила всю зиму, вспоминая угревшийся на груди маленький пушистый комочек, первую чашку молока, больную девочку, ее отца, черного пса Догги и многое-многое другое. С первыми весенними запахами обезьяна перестала грустить, но подолгу застывала на одном месте, пускаясь в странствия по розовым просторам мечтаний.
 В одно из таких путешествий к Утане тихо подкрался древесный питон. Когда отшельница приоткрыла глаза, все пути к бегству были отрезаны. Мощные кольца готовились к броску. Покачиваясь на длинной шее, приплюснутая голова завораживала, принуждая вслушиваться в шипящее змеиное дыхание.
 Бело-рыжая тень сорвалась из ниоткуда. Пришедшийся по тонкой шее удар заставил угаснуть огонек злобных раскосых глаз. Еще беспорядочно сокращались мышцы длинного туловища, а Утана обнимала возмужавшего, изменившегося, но до боли родного Ти.
 Они снова зажили вместе, и удивленной Каоме пришлось признать, что иногда добро действительно возвращается. Правда, в конце весны Ти познакомился с молодой обаятельной тигрицей. Они ушли жить в заросли, но все равно часто навещали приемную мать.
 Беда постучалась с возвращением Карро. Пытаясь вернуть расположение Ти, старый ворон что-то ожесточенно подолгу шептал на ухо взволнованному тигру. Ти злился, рычал, сверкал глазами, несколько раз порывался идти к Утане, но был остановлен Карро. Наконец, хлеща себя по бокам упругим хвостом, разъяренный Ти помчался в направлении лесной опушки.
 – Куда ты направил мальчика?!
 – В место, которое от него скрывали. Туда, где должен наконец свершиться священный обряд мести.

* * *

 Утана спешила как могла.
 Около ограды неподвижно чернел силуэт Догги. Веки собаки подрагивали, из носа стекала тоненькая струйка алой крови. Из знакомого окна доносилось мрачное рычание. Обезьяна взлетела на подоконник. В комнате все было перевернуто вверх дном. Вжавшись в угол, беззвучно плакала перепуганная девочка. В центре мощные лапы Ти прижимали к полу распластанную фигуру белого человека.
 – Остановись! Ты совершаешь убийство!
 – Это он, он убил мою мать! Он сделал меня сиротой, лишив материнской ласки!
 Что-то острое кольнуло в сердце Утаны.
 – А как же я?! Разве моя ласка не была материнской?!
 – Ты! Ты утаила от меня все это! Только честный Карро открыл мне глаза!
 Голос Утаны зазвучал тихо и грустно:
 – Мой маленький Ти, скорая расправа, как правило, несправедлива. Да, этот человек убил, и никто не снимет греха с его души. Но, желая спасти больную дочь, стрелял он вынуждено. Жизнь же, к сожалению, устроена так, что зачастую нам, родителям, чтобы воспитать и взрастить детей, приходится приносить себя в добровольную жертву чуть ли не каждый день. И счастливы те из нас, чьи дети это понимают. Я растила тебя таким. А эти люди, ничего не ведая, давали молоко, благодаря которому ты выжил. А мать Каома подсказывала и защищала нас, хотя и не верила в то, что в мире существует добро. Теперь ты жаждешь мести. Хорошо. Однако, наказав невольного убийцу, ты осиротишь такого же ребенка, каким когда-то был сам, и тоже превратишься в убийцу,
убийцу из мести. Жители села не простят тебе и в справедливом гневе придут в джунгли. Они застрелят Ти, его жену и не родившегося ребенка, разобьют сердце Утаны, причинив много-много вреда. Зло всегда порождает ответное зло.
 – Но умный Карро говорит, каждый плохой поступок должен быть наказан.
 – Да, должен, но не Карро, мной или тобой. Никто из смертных не наделен правом брать на себя роль судьи. Для этого существуют боги, им виднее, а самое главное, их нельзя обвинить в несправедливости, они просто этого не услышат. А Карро... Поверь не такой уж он и умный. Если жизнь не выстрадана, а проведена в спокойном поедании падали и объедков с чьего-либо стола, даже триста прожитых лет не прибавят капли ума. Пойдем, мой маленький Ти, джунгли ждут нас.
 Они ушли рядом, могучий малыш Ти и грустно-мудрая мать Утана.
 Жизнь продолжалась. Наступал год желтого Тигра.