Рукопись... часть вторая

  Наступил 1917 год. Война продолжалась. В начале февраля на войну уходила молодёжь 1898 года рождения. Её уход сопровождался гулянками, с катанием по селу на лошадях, с гармошкой и пением разухабистых рекрутских песен. К тому времени мужики уже приспособились гнать самогон, несмотря на строгие запреты властей. С нашего края села уходили на войну Фёдор Ткаченко и Иван Овечкин, будущий  муж нашей Анастасии. Он уходил пятым из семьи Овечкиных и один из четырёх братьев, ушедших раньше, уже был погибшим. Их бедная мать старушка не успевала утирать слёзы на своих  воспаленных  глазах.  Иван  Николаевич был весёлым, удалым деревенским парнем, играл на гармошке, хорошо пел и, к тому же, плясал. Ранее он часто уходил на заработки на золотые прииски, где  купил себе гармошку и почерпнул молодецкой  удали.
      И вот, в одно из воскресений февраля подвыпившие рекруты катались на двух парах лошадей, впряженных в кошевки. Ваня Овечкин играл на гармошке, а остальные пели. Был с ними и молодой, одноглазый инвалид войны Исаак Горецкий, с гвардейскими усами и чёрной повязкой на глазу. На краю деревни при крутом повороте одна из повозок свалилась на бок. Ребята вывалились из кошевки, взвизгнула уставшая гармошка, а Исаак ухватился за грядки и удержался в ней, затем встал и поставил её на полозья. Потом вся эта компания заехала в ограду к Овечкиным, где ещё  долго пировала и отплясывала.
        На второй день проводили рекрутов до околицы села. Ребята пели, а их матери и сёстры причитали. И умчали наших рекрутов лихие кони по Ачинскому тракту защищать царя и Отечество. А примерно через неделю в деревню пришла весть, что произошла Революция и царя свергли.
         Весна 1917 года была ранняя и очень тёплая; люди радовались и веселились, надеясь, что в результате Революции улучшится  жизнь народа, а главное, так это закончится ненавистная война.
          Но эта  радость была в нашей семье омрачена тяжелой болезнью детей. В марте братишка Федя заболел чёрной оспой. Ему шел девятый год. Он лежал в беспамятстве, бредил при высокой температуре, весь покрытый чёрно-синими струпьями оспы, не принимал никакой пищи и только просил пить. И мы, старшие дети, вместе с матерью боялись, что он не перенесёт этой страшной болезни. В эти дни мы с братом Петей ежедневно выезжали в лес за дровами на двух лошадях. Пока рубили и грузили дрова, то меня одолевало чувство горя и страха. А вдруг, приехав домой мы не застанем Федю в живых? Но он был жив при каждом нашем возвращении и на душе исчезала тревога. Примерно , дней через десять после начала болезнь стала ослабевать, у Феди стало возвращаться сознание и он постепенно начал выздоравливать. А потом оспой заболели Ванюшка и маленькая Аня, но они перенесли болезнь легче , чем  Федя. И в период буйного цветения черёмухи все они выздоровели. Вот только на их лицах на всю жизнь остались следы этой страшной болезни.

        Помнится, как в пасхальную неделю стали приходить домой с военной службы мужики старших возрастов. В нашем краю села первым пришел наш сват Алексей Дмитриевич Нестеренко  и мы с отцом сразу же пошли его проведать. Конечно, пришли и другие соседи. Сразу же завели разговор о революции. Сват рассказывал, как солдаты и рабочие г. Красноярска арестовали генерал-губернатора. И как они в казарме  Красноярского гарнизона после проведённого митинга сняли со стены портрет царя Николая в позолоченной раме, вынесли его из казармы в отхожее место  и там его поставили в угол. Дескать, пусть император смотрит, как солдаты отправляют естественные надобности.
         А через день, в первое воскресенье после Пасхи пришел наш зять Иван Алексеевич  Нестеренко. Служил он в стрелковом полку,  стоявшем в Петергофе
 их полк организованно восстал против царя и маршем пришел в Петроград, где продолжались бои  восставших против полиции и жандармов, защищающих царский трон. В таком бою зять получил пулевое ранение в правую ногу и после лечения в госпитале был отпущен домой на отдых.
         К Нестеренковым в тот день пришло много мужиков соседей и молодёжи. Иван Ал. Рассказывал о подробностях восстания в Петрограде по свержению самодержавия, участником, участником которого являлся их стрелковый полк.

         После проведения весеннего сева отец вместе с зятем Иваном гнали  дёготь на Шахрановых ямах, а нам с Петром поручил самим пахать и боронить пары на первый ряд.  Так мы с Петром учились пахать самостоятельно без помощи отца. Сначала у нас дела шли неважно, была низкая производительность, поскольку   из дома мы выезжали поздно , а в обеденный перерыв , жалея лошадей, давали им подолгу отдыхать; сами же в это время увлекались играми, гоняли бурундуков или плескались в Еланском ключе. Но постепенно у нас дело налаживалось. И впоследствии приобретённый навык в обработке пашни нам пригодился, когда мы остались без отца. Работали мы на двух кобылах: Гнедухе и Карюхе. Благо они были очень смирными и отчасти ленивыми. На строптивом Пегашке работал отец по заготовке дёгтя.
         Приближался сенокос. Ответственная в жизни крестьянина пора, от которой зависит прокорм скота  в зимний период. Отец получил повестку, обязывающую его 1 июля 1917 года явиться к воинскому начальнику в Ачинск для несения военной службы. 
          Буржуазное Временное правительство продолжало бессмысленную войну и решило призвать в армию  белобилетников, чего не успело сделать царское правительство.
                Отец стал собираться в армию. Съездил вместе с зятем Иваном по  соседним степным сёлам, где продали заготовленный ими дёготь. И за два дня до Петрова дня мы приступили к сенокошению. Отец стал обучать меня, как правильно отбивать и точить литовки (косы). Сначала это дело у меня получалось плохо. Подключилась сестра Настенька, у неё получалось лучше, чем у меня. И первое время мы вдвоём занимались отбивкой и правкой кос. Вместе с отцом мы проработали на сенокошении четыре дня. Скосили весь наш пай за Маяковой горой. В том году  уродилась очень хорошая трава, да и хлеба тоже. Вообще, 1917 год выдался очень урожайный в наших местах. На своём паю мы нагребли и сметали  сто копён сена.  А всего  в хозяйстве его требовалось 250 копён.
         Через день после Петрова дня я на Пегашке, запряженным в телегу, повёз отца до станции Глядень. Ехали через Солгон и далее степями вёрст тридцать пять. Там  у самой станции заночевали прямо в степи. Утром отец запряг Пегашку в телегу. Затем мы простились и я поехал домой, а отец поездом уехал в Ачинск. Это был день, когда я впервые увидел  железную дорогу, вагоны и паровоз. Шел мне тогда  четырнадцатый год и я из ребят был старшим в семье.
           Итак, остались мы без отца вести своё хозяйство в самый напряженный период сельскохозяйственных работ, в так называемую страду.   До конца июля занимались сенокошением. Траву косили в редколесье Казённой дачи под Косою горою. А потом в августе приступили к уборке хлебов. Хлеба уродились очень хорошие и убирали мы  их с большой радостью, несмотря на  тяжелый для нашего возраста труд.
    Помню. на большой полосе около стана, распаханной залогом в 1912 году, уродилась хорошая рожь. Жали мы её вчетвером: мать, Настенька, я и Петька(11 лет). На ночь мать с Петей уходили домой, а мы с Настей оставались на стане и ночевали вместе с Нестеренковыми. Федя домовничал  с меньшими детьми.
Настя, работавшая несколько лет на жнивье у чалдонов-старожилов, хорошо научилась жать на горсти, а от неё и я научился этому искусству. Из четырёх-пяти горстей получался хороший сноп сжатого хлеба. В результате мы уже тогда в семнадцатом году нажинали в день по сто снопов каждый. Мать нажинала в день только  по 70 снопов. Снопы сжатого хлеба   ставились в суслоны.
        Закончив жать озимую рожь, приступали жать яровые культуры: пшеницу, ярицу, овёс, посевы которых располагались на  южных склонах Маяковой горы. На пшенице и овсе мы с Настей в отдельные дни нажинали по 130 снопов в день.
       Таким образом, все хлеба мы сжали сами ,  своевременно и без найма рабочей силы . В начале сентября сжатые хлеба заскирдовали, а скирды огородили остожьем (забор из жердей от потравы скотом), выкопали картофель и свозили с поля домой. Настя, которой шел семнадцатый год, работала за мужика; ложила скирды, носила четырёхпудовые мешки с картошкой и с зерном , ездила на мельницу. В общем, в работе она была очень удалая и выносливая.
        В июле и августе я часто  отрывался от сенокошения и и жатвы на обработку паров и их боронование. Озимую рожь нам посеяли Николай Ткаченко и сват Алексей Дмитриевич. Сеяли тогда вручную из мешка или лукошка. Посеянную рожь бороновали мы с Петей.
        Припоминается такая деталь. Летом 1917-го  у нас было два годовалых жеребёнка: Карька и Мухорко от Гнедухи и Карюхи, а также двухлетняя гнедая кобылка с белой звёздочкой на лбу. Была она очень резвая и красивая. Мы её обучили и объездили в верховой езде. Настя летала на ней, как птица. И вот в сентябре 1917 года у нас эту красавицу кобылку украли неизвестные конокрады.
       Вместе с нашим отцом были призваны белобилетники  Яков Бабаков и Мирон Морозов. Были они года на три моложе отца и обладали хорошим зрением и слухом. Служили они вместе с отцом в Красноярске. И вот в середине августа они приехали на побывку на 15 дней, привезли домашнюю одежду отца и сообщили, что его отправили с маршевой ротой на фронт. Мы с матерью были удивлены. Получалось, что-то наподобие насмешки. Глухого больного человека, которого всё время бил нещадный кашель, отправили на фронт, а здоровых мужиков Мирона и Якова отпустили домой на 15 дней убирать хлеб. Я помню, как мать заплакала  и не столько от жалости к отцу, сколько от обиды на  несправедливость. Мирон и Яков, проработав  дома по 15 дней, выехали в Красноярский гарнизон, а  в октябре вернулись домой насовсем.
        В октябре на Покров упал большой снег и по-существу пришла зима. Я помню, как к нам заехали переночевать солдаты, идущие с фронта. Они говорили, что  всех солдат от сорока лет и старше отпускают по домам. И мы стали ждать отца. Писем от него с фронта не было, так как он был неграмотным, а попросить кого-нибудь из грамотных написать домой письмо  либо не осмелился, либо ему было недосуг.
         В общем, мы продолжали жить пока одни и готовились к предстоящей тяжелой зиме. Починили сани и сбрую, как могли, готовили стан и скотные дворы. Мы с Петром по первопутку завозили домой дрова и сено. А главное, в огороде загородили сенник и сделали в него ворота. И перестали класть сено на крышу, как это делали наш дед и отец.