Литературная Россия, 2001 год, 14 Мария Аввакумова

Литературная Россия, 2001 год, № 14


ЭТО СТРАШНОЕ СЛОВО – ЛЮБОВЬ

Недавно – не по службе и не по дружбе – я прочитала книгу прозы С. Айдара «Скованные одной цепью» (М.: Норма, 2000), русскоязычного писателя из Казани. Книга как книга, внешне мало чем отличающаяся от сотен и сотен таких же, глянцево-карманных, с откровенно зазывными обложками. Но знакомые посоветовали заглянуть за обложку… Первое, что бросилось в глаза, - дерзкий вызов автора нынешней торгашеской литературе: его слова, вынесенные на обложку под ястребиным портретом, - кратчайший, страстный монолог:
«Не серьёзен исторически наш читатель! Всё мыльные оперы у него в кармане да шитые белыми нитками детективы… Ещё Владимир Сологуб, объезжая Русь в своем «Тарантасе», сокрушался по поводу низкопробного ширпотреба, завалившего книжные лавки на ярмарках…»
И через несколько строк:
«Однако каким образом этот народ порождает глубоких писателей? И почему русская проза до сих пор является в мире лучшей прозой?»
После таких слов поневоле принимаешься читать то, что производит на свет сам автор этого монолога, неосторожно намекнувший, что уж он-то не детективщик какой-нибудь беспринципный… бери повыше!
В книге три повести, объединенные одним названием вполне логично, - ведь в каждой по два главных героя. В первом случае это молодой следователь угрозыска и преступник. Две другие повести: «Невеста» и «Таня» – о цепях любовных. Собственно, документальный рассказ от лица следователя можно считать случайно залетевшим в книгу; он не доставляет никакого эстетического удовольствия и не является художественной литературой. Автор и сам признается, что поставил его на открытие умышленно – для привлечения любителей жареного. Ну, отдал дань времени, и пусть его; зато две другие повести достойны и внимания, и разговора.
Да, они про любовь. Но здесь не любовные пузыри, а огненные извержения. Не придуманные простенькие любовишки, а живое страшное дыхание жизни с вечной, неугасаемой жаждой любви. Я хочу, чтобы мне поверили на слово, ибо заочно доказать это невозможно, тем более в коротком отклике. А то, что С. Айдар умеет писать, не вызывает сомнения, и даже не потому, что он – птенец гнезда литинститутского и успел помахать крыльями поперек жизни, написал и опубликовал много рассказов, издал до этого две книги… А потому, что от некоторых его «полетных» страниц дух захватывает. И чтобы мне не повторять: халва, халва!.., вот вам айдаровская весна:
«Дом был пуст и чёрен окнами. А в городе с того часу начиналась весна. С шорохом отмякали снега, будто пена, отступали от стволов яблонь. Пахло вишнёвой корой, мокрой древесиной и звёздными лужами. А капель стучала в студёные омутки вдоль завалинок всё настойчивее и настойчивее…» Или: «Он прошёл до проулка и спустился в овраг. На горе лежала Большая Медведица… В детстве он катался с этой горки на таратайке. Возможно, они здесь тогда встречались. Маленькая Таня, салазки на верёвке, ворсистые шаровары в льдистых комочках снега, будто в репьях». А вот портрет подросшей Тани: «Танька одевалась стильно, имела лучшие в округе ноги. Когда, загорелая, в шортах, шагала по Чеховскому базару, откинув назад голову с причёской французского босяка, армянский ряд поворачивал в её сторону «аэродромы»…»
Повесть «Невеста» по-своему хороша, хоть сюжет «бывалый» – жених рано или поздно обнаруживает, что возлюбленная – его собственная дочь. Пока читатель не догадался об этом, читать ему будет интересно, тем более что чтение светло и нежно написанной любовной истории приятно освежит его сердце. Хронологически «Невеста» написана позднее «Тани», но автор поставил её прежде главной своей писательской заботы – повести «Таня». Мне известно, что писал он её по студенческим следам, быстро, но потом долго, много лет переделывал и шлифовал. Рубцов времени почти не ощущаешь, но спокойного чтения не жди. Более того, не раз захочешь в гневе захлопнуть книгу и… не сможешь. Как на какой-либо фантастической планете, в казанских оврагах и заовражьях (излюбленном ландшафте Айдара) бушуют совсем не шуточные страсти: любовь – война, любовь – перемирие и снова война. Герой повести – Василий Курбатов поражает своей необузданностью, возрастающей от страницы к странице. Человек здесь уже не венец природы, ибо мысль в нем сожжена пламенем страсти обладания объектом его любви. Да, это обыкновенная любовь-страсть, не возвышенная духовными богатствами героев, коих ни в Василии, ни в Татьяне не прослеживается, - но почему же автор с таким пристрастием анатомирует всякий малейший поворот чувств? Что его заставляет это делать? – не примитивная же задача – описать всё в подробностях? Нет, конечно. Ключик в эпиграфе, предпосланном повести. Это отрывок из Новалиса:

Кто земного тела
высокий смысл угадал?
Кто скажет,
что он понимает кровь?

Нет, не Иоанн Златоуст нашёптывал строки этой повести Айдару, а сама ОНА, красная, могучая, грохочущая по венам, заставляющая нас любить и ненавидеть, трусить и презирать. Вот почему писатель набрался великой смелости, чтобы рассказать нам про голос крови во всей возможной полноте, со всей возможной силой. И вот отчего мы идет за главными героями – Василием и Татьяной – по всем кругам их адской жизни, где Любовь перерастает самоё себя, становясь противостоянием, борьбой двух миров: мужского и женского. Чрезмерность чувств, переступив критическую черту, взрывает спокойствие материи на клеточном уровне, привнося в бытие героев ледяное слово «онкология». Чрезмерность чувств, оборачиваясь ненасытным эгоизмом мужчины (самца), приводит к гордому восстанию-протесту женщины, которая делает попытки отдалиться, сублимирует новую привязанность, но… Он сильнее, он не даёт ей уйти. Даже её роковая болезнь не смогла вырвать Таню из его Судьбы и выпустила из своих когтей – опять жить. Победила страсть. Его страсть. Его кровь. Невольно страшишься такой любви: пронести, Господи, мимо нас! Но Айдар заранее предупредил, о чём будет его речь, вложив в уста одному из своих героев следующие слова: «Настоящую трагедию ищи не у Шекспира, а в онкологической клинике, одержимость – в сумасшедшем доме, судьбу – в тюрьме». Через все эти круги он, наш жестокий Вергилий, и проводит нас, не страшась того, что мы можем угадать за личиной Василия Курбатова его собственную, искаженную страстями юность.
История любви, поначалу напоминавшая историю юных Монтекки и Капулетти (мать Татьяны, видишь ли, не воспринимала Василия в качестве мужа своей дочери), развиваясь, приняла такие формы, что «так недолго и с ума сойти».
«У края горы, в теснине многоэтажек… или в Вятском овраге, откуда он вышел, в глубине тесовых построек с грязными наледями под навесами ещё ночевала зима и стужный сумрак. Скользя по склону когтями, потерянно бродил петух…»
Человек всегда будет прозревать высокий смысл в этом неиссякаемо-прекрасном и страшном слове – Любовь. Каждый по-своему. По страстности повесть «Таня» приближается к великому произведению Хемингуэя «Старик и море». Там – тяжба и единоборство с хищницей океана – гигантской акулой. Но жажда обладания и там, и здесь, у Айдара, так велика, что жаждущий побеждает, получая свою добычу уже навсегда.
«Скованные одной цепью» – книга сильная, талантливая, страстная. Разве этого мало?!
Мария АВВАКУМОВА