Боже храни Камчатку

Вместо предисловия.

Геологи умеют ценить содержание.
Каждую пробу они хотят видеть богатой.
Геологи понимают толк в красках. Попробуйте
сквозь вспышки интерференции увидеть под
микроскопом нужные минералы. Геологи – до
мозга костей мечтатели, вечные искатели
несбывшейся удачи. Геологи – как перелётные
птицы. Каждую весну их тянет в поле. Это
необъяснимый зов работы. Также как каждую
осень их манит в уют: расслабиться и
оторваться по полной. Геологи много пишут.
Так уж повелось – не держать же в себе все
впечатления.
Не знаю, что окрылило меня и заставило
стать геологом. Сибирские просторы? Томская
школа? Превосходные преподаватели Томского
политехнического института? Жажда новизны?
Восхождения на самые высокие вершины
Памира? Вниз хождения в глубь самых
знаковых пещер Сибири и Кавказа?
Изнурительные походы по вулканам Камчатки
или череда похождений по студенческим
общежитиям города Томска, где я, как отец-
основатель спелеологического клуба «Аида» –
вечно влюблённый, вещал о походах, горах и
пещерах благодарной первокурсной аудитории.
В студенчестве меня все звали Гриня. Чего
греха таить? Я учился в перерывах между
походами, песнями и лесными кострами. Меня
два раза исключали из института. Первый раз,
когда в ноябре мы вернулись из похода по
вулканам Камчатки. К моему изумлению, я
увидел приказ о своём отчислении. Я
недоумевал. Разве это справедливо? После
стольких скитаний студентов-мытарей по
неведомой Ойкумене, вместо триумфальной
встречи нас берут и так запросто выгоняют вон
из института! Я тогда влетел в кабинет
замдекана Геологоразведочного факультета
ТПИ, с вопросительно-восклицательным
воплем:
– За что?
– Как за что? За опоздание на учёбу.
Учиться надо, Гриня Камчатский, а не вулканы
покорять! – улыбаясь, промолвил он. – Пиши
объяснительную. В следующий раз шутить не
буду. Благодари своего покровителя профессора
Черепнина.
Заведующий кафедры геологии и разведки
руд редких и радиоактивных элементов,
профессор Владимир Константинович Черепнин
был действительно наш бог. Его изречение
«лучше недобдеть, чем перебдеть» передавалось
студентами из поколения в поколение. Он был
строг, настойчив, принципиален. Как скульптор,
он лепил из нас «мозговитых» геологов-
практиков. Он любил нас самозабвенно.
Никогда не сдавал, всегда защищая своих
безалаберных редкачей «до последнего
патрона».
Второй раз меня отчислили за неучастие в
ремонте учебного корпуса №10. В 1971 году я
вернулся с восхождения на гору Белуха, самой
высокой точки Сибири. Но не успел я скинуть
рюкзак с плеча, как мне сообщили, что на
десятом корпусе красуется огромный красный
плакат, на котором белыми буквами выведена
моя фамилия с лозунгом «Григорий –
разгильдяй и прогульщик! Таким у нас не
место!» Это был конец. Потому что такие
плакаты писались по указанию комитета
комсомола.
Но меня опять спас профессор В.К.
Черепнин: как потом выяснялось, он ходил к
проректору и ректору ТПИ и просил дать мне
ещё один, последний шанс. И я отделался
очередным выговором.
Я очень благодарен нашим
преподавателям и наставникам. Они, как могли,
помогали нам: вытягивали в сессии, оберегали
от бед, незримо формируя из нас геологов. Их
знания и дух впитывались по каплям в наши
неугомонные мозги и души. Никто не знает, но
многие наши туристические походы
финансировал профессор К.В. Радугин. А
сколько сил и времени отдали нам Г.А. Иванкин,
А.И. Баженов, С.С. Ильинок, А.В. Аксарин и
др., которые, не щадя здоровья, до глубокой
ночи вдалбливали в нас свои знания!
Но самое главное: мы не состоялись бы
как настоящие геологи, если бы в нашей жизни
отсутствовал город Томск. Я скажу больше. Над
городом Томск существует незримая аура. Здесь
все излучает какую-то духовную энергетику. И
люди стойкие, чувствительные – всё чувствуют
достаточно остро. Здесь даже трава шелестит и
колышется иначе, как-то мягко и призывно. Лес
ярче. Листва зеленее. Цветы пахучее.
Деревянные дома теплее. Снег искрится как-то
особенно. Небо пронзительно глубокое и
чистое. Песни звучат звонче и душевнее.
Женщины – сердечнее, нежнее, красивее. Томск
для меня как Оптина пустынь для
православного. И если раньше Томск прозвали
Сибирскими Афинами, то сейчас я бы его
назвал студенческим Иерусалимом.
А наши студенческие общежития геологов
– Усова, 13А и Пироговка, 18 – как две пристани
на обочине Млечного пути. Вот почему в наши
годы на лестницах этих зданий собирались
многочисленные сборища студентов - петь
песни. Наши песни. О том, как «люди идут по
свету», как «лето уходит на юг», какая «сырая
тяжесть в сапогах», и что «я иду-иду-иду и путь
держу на север», и какая незабываемая
«Кодарская осень», а также «Баксанская осень»,
и как «трещит Сахалинский мороз», и как дует
«ветреный Баргузин», и что «ты геолог, словно
ветер на закате, на рассвете, тоже ходишь, что-
то ищешь по планете».
Песни, как молитвы в храме, соединяли и
наполняли нас. В них высвечивались наши
желания, обострялись чувства. И томил, звал
куда-то в несбыточное, вечный горн наших
беспокойных генов, доставшийся нам от
первопроходцев Сибири и Русской Америки.
Душа от песен рвалась любить, мечтать,
странствовать, жить в дебрях, во льдах, на
кручах, в океанах.
Вот почему после окончания института я
выбрал море – палубную жизнь морского
геолога. Нет, это не крик души. Во всём
виновата песня, которая вдруг развернула меня в
сторону просоленного простора морских миль:
«Лишь оставь ты мне горы, да моря-океаны, и к
жизни бродячей ты меня не ревнуй!» Я
представлял себе горы, сияющие вдали
заснеженных берегов и огромные индиго-синие
просторы штормового моря, омывающего
грозные скалы.
Каждое поле – это отметина на душе:
восторг от очередной твоей геологической
карты, труд, друзья, сказочная красота природы
и новая страница в виде открытия или
производственного отчёта. И в памяти
всплывают поля: первое золото Камчатки и
кипящие от лосося реки. Алые контрастные
закаты, мёртвый посёлок Кихчик на берегу
Охотского моря, лесотундра заросшая белыми
грибами, и мои письма друзьям с золотым
песком в конверте.
Или кромка льда в Баренцевом море со
стойбищами моржей и тюленей и наши первые
аномалии над будущими крупными
газоконденсатными месторождениями на
шельфе Сахалина.
И ночное оледенение судна, когда
несмотря на морскую качку и болезнь, с ног
сшибающий ветер, все выходили рубить и
откалывать лёд с мачт и бортов корабля, чтобы
судно не кувыркнулось в море вблизи Новой
Земли.
Или самое яркое поле в Уссурийской
тайге, когда меня, молодого специалиста, с
отрядом забросили в верховья реки Ван-чин. И в
первую же ночь у нас тигры разорвали и съели
всех наших собак. Деликатес у них оказался
собачий. А потом нас кошмарили весенние
пожары. Горела сухая тайга. И мы окапывали
очаги пожарищ, чтобы не сгореть. И здесь же
была построена моя первая автодорога от
трассы до нашего участка – тогда я шёл
впереди, делая зарубки на деревьях, а за мной
шли два бульдозера и крушили деревья. А я
затаптывал одинокие цветы женьшеня, не зная,
что иду по золоту. Нитка дороги через горные
ущелья и перевалы соединила нас с Большой
Землёй. Где Уссурийская тайга бессовестно
обнималась с Японским морем.
А как ярко в полнеба сияет закат над
морем Лаптева и тужились тяжёлые волны,
ломая торосы льда в бескрайнем Чукотском
море.
Вы знаете, что чувствует геолог, когда над
ним на 360 градусов сияет небосвод звёздного
неба в пустыне Кызыл-кум? А ты лежишь на
песке и устало загадываешь желания, провожая
засыпающим взглядом бесконечный звёздный
ливень. И слушаешь, как шуршат, извиваясь в
мёртвых барханах, вблизи твоей головы
ядовитые змеи. И там же вспоминаются глаза,
полные слез у косули-джейрана во время ночной
охоты, когда автомобиль с включёнными
фарами догоняет по такыру усталую косулю,
она останавливается и, повернувшись навстречу
горящим фарам, обречённо бредёт, прощаясь с
жизнью – вся в слезах, прямо на выстрелы
охотников. После участия в убийстве этой
косули я никогда не брал с собой в маршруты
ружье.
И одно из последних полей, подаренных
мне судьбой, были джунгли Индии в штате
Мизорам. Когда синева утренних отрогов
Гималаев тонула в тумане влажного воздуха
после первого тропического ливня. Когда утром
в джунглях тебя встречают несметное
количество птиц, бабочек, жуков, москитов,
наполняя день музыкой. Хищники, змеи и
ящерицы спали. Насекомые буйствовали.
Обезьяны драли на верёвках нашу одежду. А у
повара индуса варились кофе и завтрак. Где-то
внизу нас ждали уже джипы, чтобы везти на
маршруты. И хотелось невольно воскликнуть:
– Хорошо-то как! Господи! Мне кажется,
что природа одушевлена! Что она своей
красотой, воздухом, звуками, запахами, солнцем
входит в тебя, и ты становишься её живой
клеткой. Тебе хочется говорить с ней, вдыхать,
глотать, чувствовать, жить. Она проникает в
тебя, и твоя душа наполняется благодарностью
и счастьем. И я был благодарен судьбе, что она
сделала меня геологом.

;
Часть 1

Память вырывает из прошлого мгновения.
И всплывают в сознании прожитые
геологические годы, наполненные героической
симфонией твоей жизни. Где ты был не
последней скрипкой! И я часто вспоминаю
берег Западной Камчатки. Вечер. В полнеба
полыхающий закат над Охотским морем. Мы
сидим с промывальщиками в заброшенном доме
без стен. Пьём солоноватый чай с красной
икрой без сухарей и хлеба. А сзади нас, на
скамейке, пьедесталом возвышались пять
бутылок из-под шампанского – под горлышко
наполненные тяжёлым титано-магнетитовом
шлихом с золотом.
– Хорошо-то как, Господи! – выдохнул из
себя Анзор по кличке Богомол.
Высокий промывальщик с плоским, без
единой морщинки, заумным лбом, с азиатским
лицом и с горбатым носом. Он походил на
большую горбушу с накаченными «плавниками
рук». Глаза его постоянно слезились из-за
травмы зрачков на литейном заводе. Поэтому он
всегда ехидно щурился и смотрел на всех
свысока, словно закройщик ателье на пустые
вешалки.
Он был родом из Таджикистана, из
горного аула Ляхш. После службы в Советской
армии Анзор несколько лет слонялся по России.
Во многих регионах поработал. У него
неожиданно проявилась способность
промывальщика проб. Он мыл пробы
безукоризненно, без потерь шлиха, что очень
ценилось у золотарей – старателей и
поисковиков. Анзор был асом промывки и за
свой божественный дар получил кликуху
Богомол.
– Красота! – вымолвил Сеня по кличке
Рыжий.
И море всхлипнуло в ответ и запел
взбудораженный прибой. В глазах
промывальщиков загорелись всполохи заката.
Сеня отличался открытым лицом с
рыжими дугами бровей, бесхитростной улыбкой
и волевым подбородком. Казалось, что внутри
него борются за существование два человека –
задорный клоун и дерзкий дрессировщик.
Рыжего Сеню геологи подобрали в аэропорту.
Он опоздал на вертолёт нефтяников. И с
нетерпением ждал очередной рейс на буровую
скважину. Семён был родом из Партизанска.
Отец его был шахтёром. Вся династия Сениных
родителей была шахтёрская. Но его не тянуло в
забой, Сенина душа жаждала странствовать,
путешествовать. И он уехал с геологами. В
аэропорту Семён бомжевал вместе с собакой
Кузей, болтался без дела и денег. Просился ко
всем на любую работу. Сеня был крепким,
коренастым, улыбчивым, разговорчивым
парнем, сучанской породы. Он мне напоминал
Морозку, уроженца города Сучан из повести
«Разгром» писателя Александра Фадеева.
Веснушки на его лице всегда добродушно
светились. Да и сам он был как зажигательная
петарда. Он остервенело рвался к работе, чтобы
не огорчать пенсионеров родителей – не сидеть
у них на шее. Семён с готовностью согласился
поработать маршрутным рабочем в поле. Его
ребяческий задор с весёлым смехом и доброй
шуткой, словно живой элексир, поднимал
настроение. Копая шурфы он прикрикивал:
– Лезешь глубже – будешь дальше! На
хрена мене баян – на работе я смутьян! Я, копая,
укапался – пообедал, обо-рался!
Над ним смеялись, а он ещё больше
балагурил и всех веселил. Семён Тёркин был
душой нашего отряда. У ног Сени всё время
лежала преданная собака Кузя и ловила любые
пожелания его глаз.
– Помилуйте! Это про нас! Наша жизнь
догорает красиво! Пусто и восторженно! –
уныло воскликнул Колян, который, как монах,
сидел лицом к морю и покачивался в такт
порывов ветра.
Колян был влюблён в жизнь и в свою
невесту Галю. Он спешно собрался жениться.
Ему было всего 25 лет. Он демобилизовался из
армии. Невеста Галя ждала его возвращения.
Коля совсем не походил на супермужчину.
Худой, стройный, жилистый, сумрачный, не
уверенный в себе, он напоминал грустного
Пьеро, влюблённого в Мальвину из театра
Карабаса Барабаса. Но его глаза всегда
светились задумчивыми глубокими лагунами
печали и завораживали собеседников. Он не
ходил, а беспрестанно бегал к геологам, таская
промывальщикам пробы, доказывая всему миру,
что он влюблён, полезен и старателен. Видно
было, как он тоскует и мается, переживая
разлуку с Галей. Вечерами он даже долго
бродил вдоль моря и время от времени смахивал
со щёк внезапные слезы. Тоска по невесте
изводила его. Он очень страдал. Ему казалось,
что какая-то неведомая зловещая сила
вцепилась в него и терзает его душу. Колян не
мог спать. Ночами вскакивал и долго сидел у
палатки, ожидая небесную весточку от Гали. Но
в ответ только ветер шептал ему ласковые слова,
да солнце нежно гладило его по голове, как
когда-то мама, когда он печалился, словно
прощаясь с ним навсегда.
– Все мы здесь сдохнем! Мокрые,
вонючие, обессиленные. Без хлеба и зрелищ!
Ради чего все это? Ради денег? Так я их пропью
за неделю, – мрачно добавил возрастной
промывальщик Хмырь.
В его стальных глазах бесшабашно
суетилось море. Он сжимал алюминиевою
кружку с чаем и смотрел на всех, словно вокруг
него собрались сокамерники. Хмырь был
бывший зек. Его лоб был изрезан морщинами,
свидетелями его жёсткой жизни. Глаза потухли,
но в них светился стальной цвет задушенной
надежды. Угрюмый подбородок походил на
битый кирпич. Щетиной заросли щеки. А его
вид напоминал римского гладиатора. Он давно
безнадёжно убил в себе доброту, святость и
надежду. Судьба была безжалостна к нему. Он
проклинал себя за неуживчивый, злой характер.
За упертость мыслей, за склонность к склокам,
за поганое качество применять по пьянке силу.
Он ненавидел людей. Они были все для него
«хлебальниками» жизни, хлебающие свой
ежедневный суп и не к чему не годные,
особенно здесь – среди сильных мужиков с
отбитыми мозгами и кулаками.
– Деньги – это навоз! Сегодня нет, а завтра
воз! Наша жизнь подобна ходу солнца на небе.
Мы родились, когда солнце взошло, арык
журчал. Утро – это детство, счастья свет.
Полдень – солнце в зените. Это наша зрелость.
Вечер – пожилые годы. Сумрак и прохлада во
всем. И, наконец, закат – окончание. Итог твоего
хождения по мукам, – выпалил Богомол залпом
и замер от удивления сказанному, словно
смущаясь своей заумности.
– Я думаю, что надо оценивать себя по
своим делам. Итог нашей жизни – это вот эти
бутылки с золотом, наполненные нашим
трудовым потом. Все остальное – это бульба.
Кому с хреном, кому со сметаной. Ешь – не
хочу! – и Сеня нежно погладил наполненные
шлихом бутылки. Словно перед ним
красовалась прелести сочной девушки.
Солнце расслабленно разливалось по
всему небу. Его оранжевое дыхание проникало
в нас, словно молитва.
Как все взаимосвязано в жизни. И я
понимал, что мне не нужна другая судьба,
другая профессия, кроме той, которую мне
подарили Бог, Томск и Россия.

;
Часть 2

– Егор! Отзовись. Тебя радист на связь с
конторой вызывает.
– Бегу! Кому я на ночь понадобился. Что
им там не спится?
Я вбежал в неказистый дом без крыши,
накрытый брезентовым пологом. В доме-
палатке было тепло и пахло солёной рыбой. За
обшарканным столом сидел наш радист Алик и
по громкой связи с кем-то разговаривал.
– Так точно, Леонид Борисович. Все
передам. Не волнуйтесь! Выполним. Куда мы
денемся! Егор, ответь главному геологу.
Радист протянул мне микрофон.
– Добрый вечер, Леонид Борисович! Егор
слушает! Что там стряслось?
– Егор! Вы на пороге открытия! Мы
сегодня получили результаты анализов ваших
проб. Поздравляю! Все присланные пробы
доказывают наличие в отложениях золота. Надо
только оконтурить золотоносные осадки и
постараться предварительно подсчитать запасы.
Расширьте зону поисков. А рабочие пусть не
халтурят. Копают шурфы строго по проекту.
Количество шурфов надо увеличить. Расширьте
контуры участка. И следите за качественным
опробованием выработок.
– Вас понял!
– И все силы бросьте на выполнение
геологического задания. Золото – это похвально!
Но от нас страна ждёт комплексного решения.
Нужны также скопления других цветных и
драгоценных металлов. Природные условия у
нас схожи с богатыми россыпями Аляски.
Увеличьте количество маршрутов в районах
побережья и на близлежащих площадях.
Фиксируйте каждое проявление металлов в
обнажениях и шлихах. Я верю в вас, мальчики!
Конец связи!
Комната наполнилась тишиной, лишь
осипший треск помех включённой рации
прерывал её спокойное состояние.
– Час от часу не легче! Мы что –
двужильные? Люди устали. Питание дрянь! Все
мокрые до трусов. А нам увеличивают и
увеличивают объёмы работ, – воскликнул я
угрюмо. – Сдохнем в маршруте. И что дальше?
– «Держись геолог! Крепись геолог! Ты
солнца и ветра брат!»
– Издеваешься!
– Сочувствую!
В открытый проем двери врывалось
жёлто-зелёное море прибрежной тундры,
разрываемое холодящем душем, охрипшего
прибоя.

Часть 3

Я вышел из дома и побрёл в сторону
палатки, где жили геологи. Под ногами сновали
какие-то насекомые. Над головой нудно ныли
бессчётные полчища комаров.
Геологи отдыхали, развалясь на
самодельных нарах, застеленных хвойным
лапником на спальных мешках. Вид у них был
удручающий, словно они пересекли пешком
Северо-Ледовитый океан. Верхняя одежда
висела на верёвках и походила на застиранные
мокрые гимнастические кальсоны. Обувь сохла
на воткнутых в землю сучковатых палках. В
палатке пахло потом и мокрой одеждой.
Спёртый воздух в палатке давил на психику и
настроение.
– Привет, мужики! Что-то тут у вас не
русским духом пахнет.
– Привет! Привет! Сил нет заняться
благоустройством. Ждём ужина. После того, как
набьём утробу, проветрим наше бунгало – за
всех ответил Ваня Глаголев, выпускник
Томского политехнического института.
Это было его первое поле. И он держался
изо всех сил. Вован, так его прозвали работяги,
родился в потомственной семье шахтёра
Кузбасса. Детство и юность у него прошли в
Междуреченске. Стройный, спортивный,
выносливый, с целеустремленным подбородком,
с росчерком строгих бровей на лице, с ярким
броским взглядом голубых глаз и с железной
хваткой победителя. Если он устал, значит в
маршруте было действительно трудно.
Кумиром у Вани была мама. Её забота,
любовь, благородство, выносливость и сила
передались ему. А ей от прадедов, прошедших
через горнило Отечественной войны. Он очень
скучал по своим родителям. По их квартирке в
обычной хрущёвке. По улице, пропитанной
угольной пылью. По кошке Масяне. По Маше –
лестничной соседке на этаже. Они были
знакомы с детства. Вмести ходили в школу. И
как-то незаметно к ним подкралась любовь. И
они приняли её с восторгом и благодарностью.
Ему часто снился их зелёный палисадник у
дома. Рядом близко разгорячённое лицо Маши и
её желанные приоткрытые губы, полные любви.
Но Маша не приняла его выбор скитальца-
кочевника. И даже перед отъездом поколотила в
сердцах его грудь. Обозвав его предателем,
выскочкой и чёрствым. И Ваня в маршрутах, как
Сизиф, носил на душе этот камень
непонимания…
– Какие планы у нас на жизнь и работу?
Меня уже тошнит от этой погоды и сырости
Камчатки. Надо отдохнуть. Силы на исходе! –
обратился ко мне более возрастной геолог
Сергей Поспелов.
Он дремал на своей кушетке, вытянув
жилистые варикозные ноги. Свет падал на его
мозолистые ступни – они блаженно отдыхали.
Он был уже зрелый геолог 35 лет,
прошагавший и переживший не один полевой
сезон. Вид его был отрешённым и усталым.
Глаза потускнели, щёки впали. Рот недовольно
сжимал во рту помятую сигарету «Родопи». На
голове царствовала, золотясь, загорелая
залысина. Его мучила, болезненно внедряясь в
мозг, убогая и постоянная мысль, что он
потерялся в этой жизни, скитаясь по партиям.
Что годы уходят мимо, как силуэты. И всё
обжигающее, мерзкое, пустое – остаётся камнем
на сердце. Он не ощущал чувство победы.
Идеалы его рушились, как карточный домик.
Но он ещё находил в себе энергию, чтобы
сражаться за каждую свою идею, мысль и
результат – спорить, драться, искать,
доказывать. Но силы из него вытекали
ежедневно – по окончании каждого маршрута. И
идея слабела вместе с нахлынувшей
усталостью. Сергей понимал, что он сейчас уже
совсем другой – он походил на загнавшего себя
воина Филиппида – первого марафонца,
принёсшего весть о победе афинян над персами.
Годы и силы иссякали. Усталость
накапливалась, застревая в сосудах сердца. А
Сергей ничего цельного не совершил: ни
подвига, ни сногсшибательного открытия, ни
прогноза новых запасов недр.
Сергей работал старшим геологом. Ему не
надо было ничего объяснять. Он сам участвовал
в составлении проекта. Сергея мучила совесть,
что он слабеет, а дома его ждала любимая жена
и оболтус сын, привыкшие к его долгим
отъездам на полевые работы. С его
возвращением – семья оживала. Он тянул всех.
Жену Аню – бухгалтера в затрапезной конторе,
студента Вову – вечного троечника,
престарелых родителей на материке. Аня ждала
его с нетерпением, так как мечтала о курорте на
юге с золотыми пляжами, а он мечтал о золотых
залежах Дальнего Востока. Сергей безнадёжно
обещал Ане сказочный отдых. Но каждый раз
возвращался в конце октября, когда уже на
улицах летели белые мухи снега. И вечный укор
заждавшейся жены звучал, как выстрел в
сердце.
– Явился – не запылился!
– Извини, милая! Но у меня на первом
месте другая женщина – геология, а потом
несравненная моя жена. Влюблён я в вас
окаянных! Терпи!
Над морем вдруг громко закурлыкали
чайки. Ветер вдувал в распахнутое
пространство палатки птичий галдёж на грани
восторга, а запах прибрежной полевицы
проветривал горло и заглушали бытовую
затхлость воздуха в палатке. Беспокойный базар
чаек свидетельствовал, что по близлежащей
реке пошла красная рыба на нерест.
– По рации разговаривал с Борей – нашим
главным геологом. Поздравил нас с открытием
залежи россыпного золота. Предлагает
месторождение оконтурить. И попросил нас
продолжить поиски других металлов. Наше
управление бредит прибрежно-морскими
скоплениями редких и драгоценных металлов,
приводя пример богатые россыпи Аляски.
– Здорово! Надо только на охоту сбегать.
Рыба пошла, зверь к реке придёт лакомится.
– Никуда ходить не надо. Руки чешутся –
стреляй куропаток. Еды нам хватает. Я
запрещаю без разрешения одному бродить по
тундре. Здесь все крупные звери включены в
Красную книгу. Могут быть неприятности с
егерями.
Любителем охоты провозгласил себя
геолог Эрик Бойцов. Он приехал к нам из
Сибири. Из небольшого посёлка Тея. Там он
провёл детство, окончил школу и поступил в
Иркутский государственный университет. С
отличием защитил дипломный проект и
распределился в нашу экспедицию. Охотой он
увлекался с детства. Отец брал его на охоту с
малолетства. Ему нравилось быть суперменом,
твёрдой походкой ходить в сапогах, чеканя
каждый шаг, сжимая охотничью винтовку и
приводя в восторг местных молодых девушек.
Эрик имел гордый, смелый, независимый вид –
без страха и упрёка. Его отточенный профиль
арийца мог украшать чеканные монеты любого
государства. В его сердце звучал атакующий
звук горна. Он готов был штурмовать самый
неприступный гранит науки. Эрик был
крупный, сильный, целеустремленный парень с
отточенным лицом, прямым взглядом, стройным
видом и непоколебимыми нервами. Ему надо
было в кино сниматься в роли суперагента, а он,
как простой смертный парень нудно мерил
шагами маршрутные километры. Но он верил,
что удача ему улыбнётся, в следующий полевой
сезон его назначат начальником многоцелевой
геологической партии. Старики – тёртые перцы
геологии уходили, а на их место рвались
молодые супермены и выскочки без мозгов.
– Значит так. Диспозиция на завтра такая!
Вован с Богомолом идут обследовать водораздел
близлежащих рек. Сергей с Сеней картируют
северный участок. Я с Коляном исследую
южный участок. Всем необходимо двигаться по
намеченным проектным профилям. Особое
внимание обращать на выходы и останцы
коренных пород и разрывающие водоразделы
ручьи. Точки опробования через 50-80 метров.
Тщательно опробуйте выявленные разломы.
Первичное шлихование проб выполнять
дотошно и тщательно до магнетитовой фракции.
Обязательно фиксировать касситерит, платину,
магнетит, ильменит, циркон, а при их
повышенном содержании локально увеличьте
количество точек опробования. Эрик и Хмырь
остаются на базе и продолжают осуществлять
промывку проб на промывочной машине. Всем
всё понятно? Тогда пошли ужинать.

Часть 4.

На следующий день нас разбудил ленивый
сонный дождь. Он зябко и монотонно стучал по
брезенту промокшей палатки. И казалось, что
нет конца этой мерзкой сырости. Мы лежали,
как цуцики, в ватных коконах спальных мешков
и дожидались солнца. И оно появилось. Тут же
заголосили птицы, загудели комары и где-то
далеко крикливо зарычали медведи. Зашуршали
мимо палатки чьи-то шаги и раздался, словно во
сне, чей-то звонкий мелодичный женский смех.
«Произошло чудо! К нам прилетел ангел, –
подумал я. – Надо с ним поздороваться и
обязательно ему улыбнуться».
И я представил, как над нашими
небритыми физиономиями будут легко
трепыхаться его божественные крылья. Я вылез
из спальника, нашёл сломанный обломок
зеркала и побрился. После бритья я не узнал
себя. На меня смотрел постаревший извозчик
лет 35, довольно потрёпанного вида, с
широкими загорелыми залысинами на голове.
– Где мои 18 лет? – с горечью вымолвил я.
Плюнул на своё изображение в зеркале и пошёл
знакомится с ангелом.
В столовой уже все завтракали.
Традиционно в мисках геологов белела овсянка.
Дымился в кружках черный чай. Посреди стола
возвышалось блюдо с сухарями. Поверх сухарей
толстым слоем краснели крупинки свежей
красной икры. Кто-то утром успел приготовить
«пятиминутку».
В центре стола восседал прилетевший
ангел – девушка лет 20. Она была безупречна:
среднего роста, яркая, приветливая, стройная.
Очень походила на утреннее солнышко. Круглое
лицо, русые волосы. Рыжие локоны. Очень
женственная улыбка и сияющие
проникновенные глаза.
Пронзительный взгляд с раскрытыми
настежь лёгкими ресницами, лоб задумчивый,
нос ровный и смелый, открытое лицо, страстное
и волевое, губы улыбчивые и гордые, надлобье
открытое, щёки припухшие, уголки смеющегося
рта – искренние, с тенью былой печали.
Всё наше мужское население ошалело. И
оказывало девушке непревзойдённое внимание.
Следует отметить, что женщина, находясь в
поле среди мужчин геологической партии,
невольно становилась мадонной,
олицетворяющей царство света. Мужики,
словно по гласу небесному, переставали
материться, в дождь выпрыгивать босыми из
палаток в одних трусах. Все становились
побритыми, приодетыми, услужливыми и
вежливыми. Женщина у геологов в поле, как

«Свобода на баррикадах» на картине Делакруа,
обожаемая и зовущая к победе.
– Ой! Здравствуйте! Меня зовут Лариса
Ларина! Я учусь на последнем курсе во
Владивостокском политехническом институте.
Приехала к вам на преддипломную практику.
– Доброе утро, Лариса. Прекрасно! Ребята
поставьте девушке палатку, где она скажет. И
выдайте ей спальник, вкладыши и спецодежду.
Сергей, ознакомь дипломницу с проектом
наших работ. Лариса! Сегодня отдыхай, а завтра
– в маршрут.
– А можно мне взять шефство над
студенткой? Обустроить её быт и рассказать о
нашей работе, – неожиданно оживился Эрик. –
Я сегодня на базе. И у меня будет время
познакомить гостью с нашей природой и
объектами поиска.
–Это на усмотрение Ларисы. Смотри, не
переусердствуй!
Над головой пронёсся с рёвом вертолёт.
Он пролетел так низко, что все сжали головы в
плечи. От винтов вертолёта закачался брезент
над нашими головами.
– Пограничники. Браконьеров ловят! –
заметил Сеня. – Рыба на нерест по реке идёт.
Все оживились: и браконьеры, и егеря, и
пограничники.
– Мужики! Кончай хорохориться – всем на
выход в маршруты, – грозно крикнул я.
И все, собрав рюкзаки, не спеша
потянулись сгорбленными двойками в тундру.

Часть 5

Мы с Коляном собрались исследовать
южный участок. Он располагался за рекой и
простирался на десятки километров в сторону
Срединного хребта. Я шагал впереди,
ориентируясь по компасу и вешкам топографов,
проводивших рекогносцировку нашей площади.
Было здорово и привычно, сжимая в руке
деревянную ручку геологического молотка,
равномерно идти, считая шаги по тундре, когда
под ногами качается и пружинит торф, а
впереди светятся такие непостижимо далёкие
синие горы Срединного хребта. Уходить все
дальше и дальше от себя и своих мыслей в
наплывающие облака, всё время ощущая вокруг
безграничное одиночество и живую жизнь
тундры, как будто всё враньё и
несправедливость в мире сдохли, а есть только
эта узкая утоптанная звериная тропинка в
болотистой почве, ведущая кудато в
непостижимость.
За мной уверенно и старательно брёл
Колян. В рюкзаке у него качался лоток с
пустыми мешочками для проб. Все мысли его
были о Гале. Он опять не спал. Был бледный,
похудевший, истощённый.
Колян тяжело ахал при каждом шаге. Он
понимал, что его переживания и боль – это
испытание. Каждый шаг в этом маршруте
пульсирует в такт раздирающей его разлуки.
Колян понуро перебирал ноги и вся тундра
вокруг него с черными запрудами и озёрами
казались ему вселенной горя.
– Что, Колян ты наш не весел, что ты
голову повесил? – спросил я, глядя на его
угрюмый вид.
– Да, наверное, я уеду от вас. Не могу
больше маяться. Меня невеста ждёт. Всю душу
тоска изгрызла!
– Тяжёлый случай! А ты пробовал с ней
связаться?
– По рации?
– Дай мне её телефон. Я передам радисту.
Он пригласит Галю на связь.
– Так можно?
– Без проблем.
Неожиданно вдалеке прозвучал выстрел.
Его подхватило эхо и унесло в горы Срединного
хребта. Раздался ещё один выстрел. И ещё.
– Колян! Бежим в лагерь. Наш супермен
кого-то застрелил.
– Как? Зачем? Кто разрешил? Дурость
несусветная!
Мы быстро трусцой побежали на базу.
Река, вдоль которой мы бежали, была
обмелевшая. Река бурлила от множества рыб. То
и дело на поверхности воды мелькали,
всплывая, горбатые, пёстрые плавники кижуча.
Захватывало дух от этого буйства стихии и
сжималось сердце от смешанных чувств. Рыба,
подчиняясь зову генов, маниакально неслась в
верховье реки, чтобы затем отнереститься и
умереть.
Над нами пролетел вертолёт и, описав
длинную дугу, стал снижаться над нашим
лагерем.
– Всё, Эрику конец. Если стрелял он, я
ему не завидую.
К базе мы подошли через час. Вертолёт
стоял как вкопанный.
В столовой сидели какие-то люди и
заполняли документы. У входа, перебирая
ногами, топорщился Эрик. Вид у него был
испуганный. Он чуть не плакал. У его ног
громоздилась окровавленная шкура медведя. На
руках Эрика блестели наручники.
– Добрый день! Я начальник поискового
отряда Егор Говоров. Объясните, что здесь
происходит.
– Ваш сотрудник Эрик Бойцов, не имея
лицензии, сегодня в 12.48 застрелил
беременную медведицу с целью содрать с неё
шкуру. При этом нарушил запрет на охоту на
камчатских медведей, записанных в Красную
книгу Камчатского края. Ущерб государству от
его охоты составляет три медведя. По статье 258
Уголовного кодекса «Незаконная охота»
Бойцову Эрику грозит пять лет лишения
свободы и возмещение ущерба в размере 500
000 рублей. Дело будет передано в суд.
Я уполномочен арестовать Бойцова и
доставить его в Петропавловск-Камчатский для
заключения под стражу в изоляторе временного
содержания.
Вещественные доказательства охоты –
ружьё, боеприпасы, шкура убитого медведя и
его туша – конфискуются.
– Скажите, а что делать организации, чьим
работником он являлся? – спросил я главного
охотоведа Камчатки Измаила Бекова. Так он
представился.
– С организацией будем разбираться
отдельно. Пусть ваши руководители посуетятся
– наймут юриста. Проведут работу со
следователями.
– Эрик! Ты представляешь, что ты
натворил? Ты поставил на себе крест. Убить
мать с медвежатами – это преступление, а жить
с судимостью – это наказание на всю жизнь.
– Я! Я! Я думал здесь, как в Сибири.
Простите меня ради бога! Я всех подвёл. Мне
горько и стыдно! Я теперь никто. Пожалуйста!
Не сообщайте моим родителям. Мама не
выдержит – у неё больное сердце.
Эрик собрал рюкзак и его увели в
вертолёт. Раздался страшный грохот с
завыванием винтов и машина исчезла в
пасмурном небе.

Часть 6

На душе было тошно! Но Эрика было не
жалко. Глупость и безумие случившего бесили
меня. Я совершенно потерянный побрёл на
берег моря и сел на швартовый кнехт погибшего
судна, когда-то выброшенного штормом на
берег. Корабль был намертво захоронен
осадками. На поверхности пляжа виднелись
лишь торчащий из песка поникший нос
разбитого судна с остатками прогнившего борта
с размытой надписью на дощатых рёбрах –
«Бывалый», да двумя ржавыми кнехтами.
Море штормило. Волны с грохотом
взрывались прибоем и накатывались валами,
догоняя друг друга. В этом буйстве шторма я
отчётливо услышал аккорды «Реквиема по
мечте» Иоганна Моцарта. Также нахлынувшие
громогласные звуки стихии, боль и отчаяние на
душе, грусть о умерщвлённой живой жизни.
Мне было отчаянно жалко маму и её не
увидевших солнца медвежат. Также мне было
жалко маму Эрика с больным сердцем. Мне
даже стало обидно и жалко Эрика, убившего
свою карьеру. И я под звуки симфонии моря
неожиданно для себя заплакал. Мне стало вдруг
жаль себя – сидящего на обломках судна у
разбушевавшихся волн, одинокого геолога на
краю Земли.
Вдруг я услышал чьи-то лёгкие шаги и
утренний, мелодичный голос ангела. Это была
Лариса.
– Я вам не помешаю?
– Нет что вы! – ответил я, вытирая мокрые
щёки.
– Не стесняйтесь. Поплачьте! Станет легче.
– У меня уже нет слез. Пустота!
– Всё равно поплачьте! Когда на душе
горько и пусто надо плакать. От этого человек
воскресает. А душа его благоговеет господу!
По морю пронёсся ветровой смерч.
Закрутил свой невидимый штопор в пучину
прибоя и вырвал его из газированной пены волн.
Воздух наполнился брызгами шампанского.
– За нас!
– За нашу удачу!
И мы чокнулись головами.
– Лариса! Ты наш лучезарный ангел?
Когда сегодня утром я услышал твой голос, я
решил, что к нам прилетел ангел. Спасибо, что
ты рядом! Поддержала меня. Мне уже легче.
– Я не ангел! У меня нет крыльев. И
потом, небесные ангелы приносят счастье, а я
принесла смерть и неприятности.
– Это стечение обстоятельств! Ты здесь ни
при чём.
– Мне хочется, чтобы все мужчины рядом
со мной плакали от раскаяния или смеялись от
счастья!
– Только не надо злоупотреблять своей
красотой и настойчивостью!
– Я постараюсь.
– Пошли на базу. Уже поздно.

Часть 7

На следующий день рация разрывалась от
вопросов и требований. На ковёр меня
вызывали все – от начальника экспедиции,
главного инженера, уполномоченного отдела по
технике безопасности, председателя профсоюза
и смотрителя 1 отдела.
Всех волновал вопрос: как это случилось?
И был ли я в курсе?
Какое оружие было у Бойцова? Было ли
оно зарегистрировано? Имел ли он охотничий
билет? Где хранилось огнестрельное оружие?
Но всё у Эрика было в порядке.
Документы у него были все. Ружьё лежало в
специальном ящике. Охотится он пошёл без
разрешения, когда все находились в маршруте.
В результате мне выписали строгий
выговор – за отсутствие дисциплины на
вверенном мне участке и поставили на вид. На
Камчатку вылетел главный инженер, чтобы
взаимодействовать со следствием и нанять
местного юриста. После обеда рация
успокоилась.
В 14.30 радист Алик вызвал Коляна и
передал ему, что в 15.00 на связи будет его
невеста Галя.
Колян прибежал, как сумасшедший. Глаза
его сияли и испугано озирались одновременно.
Коля стеснялся. Он не верил, что свидание
состоится. То и дело заглядывал в домик
радиста, с нетерпением ожидая долгожданного
свидания. Время от времени поправляю свою
причёску.
– Камчатка на связи. Вас понял. Галя у
микрофона. Колян, спеши к микрофону.
– Галочка! Родная! Здравствуй!
– Здравствуй, любимый! Ой! Я не верила,
что услышу тебя. Милый мой! Как я по тебе
соскучилась! У тебя всё нормально! Ты не
болеешь! Тебе не холодно! Ты хорошо
питаешься!
– Галочка, родная моя! Все у меня
отлично! Я здоров! Держусь! Не болею! Только
я без тебя совсем с ума схожу. Страдаю! Все
мысли о тебе. Закрою глаза и тебя вижу. Сны
только о тебе! Каждую звёздочку с тобой
сравниваю. Солнышко встречаю и провожаю с
твоим именем! Очень тяжело переживаю
разлуку Так далеко я от тебя ещё никогда не
уезжал! Как ты там без меня?
– Работаю! На свадьбу платье заказала.
Буду у тебя, как царевна лебедь! Твоих
родителей регулярно навещаю. Все тебя ждут.
Уже на свадьбу записались 50 человек. Даже
дальние родственники собираются приехать. Не
забудь: у нас 20 сентября регистрация в ЗАГСе.
Да, ещё. Твои одноклассники передают тебе
привет. Они гордятся тобой. Ты теперь – наш
Беринг! Милый мой! Любимый! Работай
спокойно. Я тебя жду с нетерпением! И даже
плачу иногда тайком.
– Вот этого не надо! Брось себя изводить.
Так надо! Ты же знаешь почему я здесь? Надо
на свадьбу заработать. Я тебя очень, очень
люблю! И живу только тобой! Целую тебя всю!
– И я тебя очень, очень, очень! Целую и
жду!
– Конец связи.

Часть 8

– Чифирку бы сварганить? – произнёс
Хмырь и посмотрел на меня, как на ревизора.
Мы только что с Коляном вернулись с
маршрута. Промерили шагами 20 километров по
тундре, притащили на себе тяжеленные рюкзаки
с пробами. Вымученные вконец, мы свалились у
промывочной машины, и слеповатыми от
вечернего солнца глазами смотрели, как Сеня и
Хмырь разбирают нашу поклажу.
– Заварите, мужики, если душа просит, –
произнёс я, глядя на оранжевый закат в полнеба.
Меня всегда волновала мысль: почему
грубость и красота так неразлучны. Жёсткие
матерщинники, разнузданные бичи, тёртые
чифиристы на фоне восхитительного зарева
солнца обретали понятные, чёткие,
предсказуемые очертания людей-тружеников.
Это был какой-то знак бога! Когда люди с
обделённой судьбой, потерявшие себя в жизни,
словно прощённые грешники возносились на
небо, освещаемые лучезарным закатным
солнцем.
Чифир пошёл по рукам. Кружку
пригубляли все. Глаза сразу у всех заблестели.
Ещё бы, в небольшой кружке заваривалась
пачка чая. Напиток был крайне крепким,
жгучим, терпким и пили его все маленькими
глотками, смакуя и жмурясь от удовольствия.
Чифир действовал разрушительно на
человеческий организм, но этому факту никто
не придавал значения. Все заулыбались,
задвигались, дружно потирали руки и весело
смотрели друг на друга. Все, забыв про
натруженные ноги и натёртые плечи, полностью
отдавались дурному шарму напитка,
развязывались языки, гудела кровь и уходила
усталость.
– Вот что я вам скажу, парни, чифир – это
сила! – заметил Хмырь. – Я, братишки, прожил
большую и бесполезную жизнь. Многое чего
видел и в зоне, и на свободе. Параши везде
хватает. Бывало, хочешь достойно и
по-человечески жить, а тут на тебе: и мордой в
грязь. И вот итог. Жаба безродный. Хрюн
загаженный. Один я на всём белом свете. Да
старенькая мама меня непутёвого ждёт в Старой
Руссе.
– Так свяжись с ней, – подсказал я.
– У неё есть телефон? Она сможет выйти
на нашу связь, и ты с ней поговоришь, –
добавил Колян деловым тоном знающего
человека.
– Стыдно мне. Я стал не человек – зверь.
Никому не доверяю. А ведь жил, работал на
заводе. Жена была Нюша. Хорошая была
женщина, только очень задиристая. Даже
однажды бутылкой меня огрела. Терпеть не
могла пьяных. А потом я залетел на срок. За
пьяную драку. Я тогда был молодой. Что не так
– сразу бил в морду. Ну и не рассчитал силушку.
Бедолага ударился об асфальт и помер. Ну меня
повязали и отправили на нары. Отсидел от
звонка до звонка пять лет. Остался на Дальнем
Востоке. Домой не возвращался и не звонил.
Стыдно было. Работал в порту, потом ходил в
море матросом на СРТ. Жил, где попало. Но
тоска по дому изводила и мучила. Вот и сейчас
я на распутье. Что? Куда? Как?
Мужики пустили кружку с чифиром по
второму кругу.
– Да, Хмырь! У тебя жизнь сплошной
цирк. Где ты – тигр в клетке. И все тебя хотят
поставить на задние лапы. Свяжись с домом.
Поговори с мамой.
– Я боюсь, что её уже нет в живых.
– Чуваки мы все! Баламуты и балагуры,
живём, как получается, а земля крутится и
терпит нас, окаянных. Я вам изложу одну
мысль! Без нас, чудиков и чуваков, нет
практической геологии. Мы тянем лямку
простой, грязной, но очень нужной работы,
руководствуясь нестандартным отношением к
жизни и к бытовому разгильдяйству. Но что
удивительно: мы трудолюбивы, надёжны,
прочны и готовы работать до умопомрачения,
если прозвучит команда «Надо!», и что самое
важное, мы никогда не подведём. Только вы не
обижайтесь на нас за чифир и редкое
беспробудное пьянство, – произнёс Богомол,
обращаясь ко мне, допивая последние капли
чифира.
Море подхватило его слова и понесло
вдоль побережья, чтобы осмыслить сказанное
где-нибудь у костра в далёкой Чукотке.
Я не осуждал работяг за безалаберность. Я
знал, откуда идёт это всё дозволенное
наплевательство на себя и на свою жизнь. Это
всё от усталости. Она накапливается изо дня в
день. Усталость от затяжной ходьбы, от тяжкой
работы – это когда у нас слюни и сопли
превращаются в резину, скукоживая
человеческий организм. Когда в маршруте
мертвеют от усталости мышцы, начинают
скрипеть суставы, а потом выключается мозг, а
от всего этого атрофируется душа. От усталости
становится темно в глазах, зашкаливает
давление и хочется упасть и, задрав ноги,
сливать кровь из забитых тромбами лодыжек.
Но ноги всё равно не слушаются, отказываются
идти. А голова уже не соображает, нервы
превращаются в стервы, мышцы симулируют
смерть, а усталость наваливается на тебя, как
слон – ты уже не человек, а бог знает кто, ты
Манкурт – геолог без души.
Поэтому через каждые две недели наши
бичи просили отдых и устраивали себе банный
день с чифиром или купание с мылом в озере.

Часть 9

Ваня Глаголев пребывал в состоянии
безудержного восторга от Камчатки. После
кузбасских мелких сопок, тесно привязанных к
пирамидам терриконов и покрытых густыми
лиственными лесами, его охватывал
безудержный восторг от огромных просторов
Камчатки. От моря, властвующего над тундрой.
Накатов волн у берега и закатов в полнеба. Он
захлёбывался воздухом Камчатки. Его забавляла
тундра с множеством белых грибов. Крики чаек
над побережьем. Беспечные нерпы в море.
Куропатки, взлетающие из-под ног. Но и
конечно кипящие от рыбы реки.
Ваня мечтал открыть на Камчатке
крупное золотоносное россыпное
месторождение. Ему очень хотелось быть
первым геологом, кто смело укажет на
огромные перспективы Камчатского края. Но
если уж ему посчастливиться быть
первооткрывателем в этой работе, то он оставит
след в развитии всей Камчатки. Он будет
первым геологом, кому удалось сделать это. И
он знал, что это точно так. Он давно познал себя
и, оценивая пунктуально свои возможности,
был убеждён в их достоверности. Он изучил
несколько учебников по геологии золота.
Мысленно спорил с Юрием Билибиным –
нашим ведущим золотарём. Он считал, что
россыпи могут быть повсеместно, где есть
золоторудная минерализация, то есть,
материнская составляющая. Его мозг был
прошит идеями находки залежей, везде, где есть
скопления металла в разломах, в узлах их
пересечений, в кварцевых жилах, в песчаниках,
гнейсах, известняках. Преподаватели на его
бурные идеи снисходительно улыбались, словно
он был сказочник. Им казалось, что всё это
бред, сон в летнюю ночь, наваждение, но Ваня,
как крот, копался в каждой выработке, шурфе,
канаве и верил в свою удачу.
При этом Иван держал свои мысли глубоко
в душе и, орудуя геологическим молотком на
дне горной выработки, знал, что вот сейчас, вот
сейчас он сковырнёт этот погребённый
самородок. Но у него на всё не хватало сил и
времени. Он не верил в свою беспомощность.
Она была не его возлюбленная. Его на
поисковых работах охватывал какой-то
маниакальный азарт. Он чувствовал в этом своё
предназначение в жизни. Он забывал про всё на
свете. Он забывал о еде, отдыхе, передышке.
Ваня погружался в другой мир, потусторонний,
где царствовала идея и страстное желание
открытия. Он был мастером – живописцем за
работой, когда творческая аура уносила его в
захватывающий мир геологии. И он
представлял, как внедряется в разломы клокоча
расплавленная магма, как она вползает в
трещины, как кристаллизуются на её контактах
минералы и как золото, расталкивая поток,
просачивается в жилы. Все это пролетало в его
мозгу и подчинялось только одной страсти –
поиску заветного золота.
С каким удовольствием он набирал в
мешочки пробы. И отчаянно ждал блеска
маленьких лепестков уплощённого металла в
шлиховом лотке. Наверное это было
вдохновением или предчувствием близкой
находки. Ваня вкладывал в своё будущее
открытие всю свою жизнь: любимую маму,
отца, вечно запылённого угольной пудрой, дом в
хрущёвке, палисадник у дома, первый поцелуй с
Машей, гул тяжёлых машин с углём, запах дыма
котельни, пионерскую зорьку по радио и их
шахтёрскую улицу, наполненную флагами в
праздник. Эта была его жизнь – бедная и
трогательная. Ваня считал своим долгом
обогатить мир своим открытием. А ещё он был
счастлив, что в нём буйствует геология. Что она
входила в него, как материнская забота, как
любовь без конца и начала, как животворная
мысль, наполненная множеством благодатных
идей. Иван мысленно поклонился своему
выбору в жизни – он был по-настоящему
счастлив, что у него есть любимое его сердцу
дело. И жизнь наполненная поисками золота и
приключениями.

Часть 10

Вечером я опять пришёл к обломкам
погибшего судна, чтобы осмыслить нашу
работу. Море лениво плескалось у ног, солнце
угасало, небо побледнело, лишь маленькая,
узкая полоса на краю горизонта светилась
пламенем, как чья-то угасающая надежда.
Надо было подводить итоги. Проявления
золота установлено на всей территории
Западно-Камчатской низменности, в том числе
на современных пляжах и на прилегающем
шельфе.
Материнское золота выявлено в пределах
камчатского Срединного хребта.
Преимущественно в обнажениях и останцах с
высоким содержанием золота.
Рядом с коренными выходами
фиксировались аллювиальные россыпи этого
металла. А по рекам выявлялись шлиховые
ореолы золота – от верховий рек до их впадения
в Охотское море.
В береговой зоне также обнажались
осадочные отложения с относительно высокими
концентрациями металла, а также
аллювиальные отложения с промышленным
содержаниями золота. В современных
прибрежно-морских пляжах вдоль побережья
Камчатки вытянулся протяжённый шлейф
рассеянного золота, протягивающийся около
300 км и шириной до 40 м с повышенными
содержанием металла. На поверхности пляжа
фиксировались небольшие участки с
локальными выходами естественного шлиха
гранат-магнетитового состава с присутствием
многообещающих концентраций золота.
В результате наших поисковых работ в
одном из шурфов было установлено даже
ураганное содержания золота на полуметровую
мощность. Таким образом просматривается
целая провинция осадочных отложений с
повышенными запасами золота.
При этом напрашивается идея развернуть
здесь технологический комплекс, который
позволит выделять из титано-магнетитовых
осадков несколько полезных ископаемых, в том
числе золота. Примеры такой добычи и
обогащения множественных компонентов
успешно применяются на Аляске.
Необходимо на Камчатке возвести
современный технологический технопарк с
добычей, обогащением и металлургией цветных
и драгоценных металлов. Создать в регионе
центр металлургии. Что приведёт к появлению
на восточном рубеже России современного
промышленного Дальневосточного кластера.
Неожиданно по морю пронёсся мокрый
вихрь, небо нахмурилось, прибой загремел
неистово, грозно поднимая взволнованные
волны, а вечернее мгла возмущённо сжалась и
навалилась на меня, словно пыталась
воспрепятствовать такому преобразованию в
регионе.

Часть 11

В темноте вечернего моря показался
стройный девичий силуэт и направился в мою
сторону. Это была Лариса.
– Можно с вами посекретничать?
– Запросто!
– Я первый раз в поле и не знаю, как себя
вести. Подскажите. Я правда теряюсь.
– Естественно. Просто. Будь собой.
Знаешь, как в стихах Вячеслава Кузнецова и
Уолта Уитмена:
«Естественность – это прекрасно, даже
если коряво, дай я тебя поцелую сова, если ты
только сова!» или
«Большими глотками я глотаю
пространство!»
– Красиво! Но как мне себя вести с
мужиками? С их навязчивым ухаживанием?
– Это нормально! Наши мужики женщин
уже несколько месяцев не видели. Но они не
агрессивные. Надо просто стать для них
подругой или мамой. У них мама – это святое!
Они это примут с благодарностью.
– Спасибо! Я жила без отца. Он бросил
нас, когда я была совсем маленькая. Мне
хотелось облегчить жизнь маме, я старалась
взять на себя всю мужскую работу в доме. Мама
часто плакала и жалела меня, словно сироту. Но
она настояла, чтобы я поступила в институт и
получила высшее образование. И ещё она ждёт
внуков. Но мужчины для меня, как
инопланетяне. Я не знаю, как себя вести в их
обществе. Настоящая сила не в силе, а в
слабости. Я не могу спокойно смотреть, когда
мужчины плачут или скулят как животные. Мне
их очень жалко.
– Я также очень переживаю, когда плачут
женщины и дети, а животные для меня –
священные коровы с грустными глазами обиды
и обречённости.
– Да! Да! Да!
Вдруг над морем пронёсся порыв ветра и
окутал нас пеленою холодного тумана.
Невольно мы съёжились и прижались друг к
другу. Я обнял Ларису. Она прижалась ко мне
ещё ближе:
– Мне с тобой так спокойно и тепло.
–Ты же мой ангел! Поэтому моё сердце
чувствует божественную любовь и
предчувствие добра, а я кипячусь от счастья!
Я наклонился к ней и потрепал её
запутанные ветром русые волосы. Лариса
неожиданно встрепенулась.
– Ой! До меня волна докатилась. Ты
представляешь? Нас море благословило.
Накаты волн стали действительно шире и
длиннее. И каждая волна пыталась замочить
наши ноги. Мы вскочили и побежали вдоль
пляжа прямо по волнам, наперегонки с ветром,
брызгаясь и смеясь навстречу неизведанным
чувствам.

Часть 12

Лариса никогда не считала себя
красавицей. Возможно, она была хорошенькая,
но не звезда. Ещё в детском саду города Находка
к ней как-то странно и ласково относились
мальчики-малыши. Приносили игрушки,
предлагали всякие игры, заставляя крутить
бутылочку, хороводить «каравай, кого хочешь
выбирай», где всегда выбирали её в круг. Но
особенно любили мальчики класть голову на её
колени, а она безудержно и машинально гладила
их белобрысые подстриженные головы. Из-за
этого малыши часто дрались друг с другом,
толкались и ябедничали. Всем хотелось
поластиться на Ларискиных коленках под её
ласковым вниманием.
В школе также к ней мальчики относились
предвзято, с обожаемым вниманием. Называли
её «аленьким цветочком». И даже восходящей
актрисой.
Но дома все было иначе. Приходя домой,
Лариса попадала под невыносимый град
беспощадной ругани. Мама металась, как могла
сглаживая острые углы родительских
отношений. Отец был неудачником. Поэтому
много пил, приходил домой злой, беспощадный,
с раздирающим его безумием несдержанности.
Изводил маму и даже распускал руки. Перед её
глазами часто всплывал образ плачущей мамы,
склонившейся над забрызганной кровью
раковиной в ванной комнате за кухней, где за
простенькими шторами, в обычной печке,
клокотало пламя над догорающими обломками
угля. А мерные кухонные ходики на стене
настукивали горькие тягостные минуты.
Отец ушёл из семьи, когда Ларисе было
12. Он ошпарил своих близких отборным матом,
хлопнул дверью и растворился во времени.
Мама сидела полумёртвая на стуле, уронив
на колени руки. Голова её качалась в такт
тикающим часам. Лариса тогда отметила, какая
гордая и красивая была её мама, хмурая и
печальная, решительная, с потухшей красотой
прошедших лет. Былая привлекательность
светилась в её печальных глазах, в опущенных
ресницах, в стремление жить и созидать. Она
приняла удар судьбы, как царевна, забитая с
дочерью в бочку и выброшенная беспощадно в
море. На произвол судьбы. Лариса тогда обняла
маму, поцеловала, утешила и поклялась про себя
– быть для неё сказочным лебедем. И мечтала
уехать на остров Буян, в царство славного
Салтана.
Так они и жили. Мама работала в
проектной организации, а Лариса закончила
школу. Актрисы из неё не получилось. Она
твёрдо решила стать геологом. Чтобы воочию
увидеть царство славного Салтана, где тридцать
три богатыря выходят из пучины морской, а
царь Гвидон прощает раскаявшегося отца.
Согласно рассказам аборигенов, записанных
студентом С. Крашенинниковым в 1737-1741 гг.,
таинственное царство действительно
располагалось в древности на Курильских
островах, а также на полуострове Камчатка, где
были даже выявлены останцы древних
каменных строений в урочище Шанталы у озера
Азабачье.
Лариса напросилась на преддипломную
практику на Камчатку. Где, как ей казалось, на
краю Земли происходят самые невероятные
чудеса и открытия.
Задребезжал звонок над входной дверью.
Лариса открыла дверь и впустила незнакомого
мужчину – очень похожего на пропавшего отца.
– Впустите блудного отца! Только не
растерзайте!
Папаша стоял у распахнутой двери и
улыбался развязной улыбкой заблудшего
двоечника.
– Зашёл на огонёк проведать своих
женщин. Как вы живёте?
– А ты-то как, папа?
– Да что я? Я потерянный приживальщик
– ни кола, ни двора! Никому не нужен. Дрянь!
Не человек! Вешалка в сортире. Отовсюду меня
прогнали. Никто не принял. Женщины меня не
любят. Презирают. В жизни самое хорошее
были только вы с мамой. Простите меня ради
бога! Если можно, простите! Не прогоняйте!
Иначе мне могила светит.
– Это ты к нам пришёл слезы лить? Пять
лет от тебя ни звука, ни духа! А ты задумывался
на минуту, как мы жили, что ели, во что
одевались, где доставали деньги за коммуналку?
Ты свою жизнь пропил! Нет у тебя больше
твоих женщин! Точка.
– Аня! Анечка, прости! Я дрянь! Дрянь!
Дрянь!
Но лицо мамы Анечки не дрогнуло. Глаза
её негодовали и жгли насмерть.
– Ты не дрянь. Ты – подонок. Ты хотел
испортить нашу жизнь. А изувечил свою.
– Аня! Во имя нашей былой любви. Займи
мне червонец. И я сразу уйду. Я тебя умоляю!
– Постесняйся дочери! Чудовище! У неё
жизнь впереди. И такой гад – папаша!
Убирайся!
Отец встал с колен. Вытер покрытые
щетиной щеки и вышел не прощаясь.
Лариса бросилась ему вслед. Догнала. И
сунула ему 100 рублей в растопыренные ладони.
– Не теряйся, папа! Мы помним о тебе!
Через день она улетела на Камчатку

Часть 13

Утром Алик-радист сообщил, что Хмыря
вызывает на переговоры Старая Русса в 18.00.
И Хмырь поплыл. Он ходил сам не свой.
И боялся поднимать глаза. При этом выполнял
тщательно всю свою работу по промывке проб
на промывочной машине ПОУ-4.
В 17.00 Хмырь уже стоял, проглотив язык,
у домика радиста. Сам не свой. Перебирая
усердно ногами, он со страхом ждал самое
ужасное – поток горьких, обидных,
справедливых обвинений в свой адрес либо
трагических известий. Руки у него тряслись,
ноги дрожали. Он потерял дар речи. И не знал,
что говорить в своё оправдание.
– Хмырь, тебя вызывают. Подойди к
микрофону.
– Коля! Коля! Это я, Нюша! Здравствуй,
заблудшая душа! Здравствуй, милый!
Хмырь вздрогнул. Его уже давно никто не
называл по имени. Он хотел что-то сказать, но
проглотив слюну, замолчал, словно вкопанный.
Потом описав полукруг головой, попытался что-
то сказать доброе и хорошее, но понял, что
слова забылись и застревали в горле.
– Коля! Коля! Алло! Мы здесь все. Твоя
мама. Твоя дочь Варя. Она родилась шесть лет
назад. Мы все так рады! Так рады! Мы думали,
что ты умер. Спасибо, что нашёлся!
– Нюша! Мама! Варечка! Господи!
Простите меня! Я здесь! Боже, что со мной? Я
плачу!
– Коля! Сыночек мой родной! Я знаю, как
тебе больно и горько за себя! Главное, что ты
жив! Главное, что ты у нас есть! Главное, что
мы тебя ждём! Всё позади! Забудь то, что было!
Возвращайся!
– Коля, милый! Это твоя Нюша! И дочка у
тебя прелесть. Всё спрашивает: где у нас папа?
Возвращайся, муж мой заблудший!
– Женщины, родные мои! Простите меня!
Простите! Это меня чёрт попутал. Мне стыдно
было вас разыскивать. Стыдно за мою
непутёвую жизнь. Я обязательно приеду. Вот
закончим работу, и я насовсем приеду!
– Конец связи!

Часть 14

Сергей поставил Сеню копать шурф в
верховье реки, где поверхностные шлиховые
пробы показали повышенные содержания
золота. Работа была привычная, но тяжёлая.
Надо было кайлить жёсткую землю. Долбить
кайлом и выкидывать грунт штыковой лопатой
подальше от шурфа. Сеня привычно начал
работу. Рядом шумела река со множеством рыб.
Время шло своим чередом. Дни мелькали перед
глазами, а рыбы всё рвались и рвались сломя
головы к истокам реки. Сеня, устало кидая
грунт лопатой, задавал себе навязчивый вопрос:
– Почему человек так неудержимо никуда
не рвётся против течения. Почему плывёт с
потоком дней – куда вынесет жизнь? Почему не
борется за себя или за других? Вот возьмите
меня, какая у меня судьба? Никто не
догадывается, что я, Сеня, учился в институте,
был студентом, увлекался бардовской песней.
Любил девушку-однокурсницу, был балагур и
разгильдяй и даже прошёл две сессии без
хвостов.
Но погубило русское «авось». Сеня
почувствовал себя геологом. Он не поехал на
геодезическую практику, а решил сразу
устроиться к нефтяникам на буровую скважину.
Он решил стать ассом геологии! Но здесь его
погубила любовь.
В аэропорту он встретил бродячую собаку
Кузю. И так привязался к ней, что все дни они
были неразлучны. Из-за непогоды нефтяники
застряли на несколько дней, а с ними застрял
Сеня. Но когда пришло время улетать, Сеня
поставил условие, что он не полетит без Кузи.
Кузю в самолёт не пустили. И Сеня остался с
Кузей в аэропорту без денег и средств к
существованию. И они крутились, как могли.
Хорошо, что с Сеней была гитара. Они сидели
на полу в зале ожидания. Сеня пел жалостливые
песни: «Ах, зачем я на свет появился? Ах, зачем
меня мать родила?» Кузя преданно целый день
держал в зубах Сенину бейсболку и поскуливал,
а жалостливые пассажиры кидали туда мятые
бумажные деньги. А потом прилетели мы и
взяли аэродромных артистов с собой в поле. Так
Сеня и Кузя оказались в нашем лагере.
Прошло уже полдня, а Семён всё кайлил и
кидал, и опять всё кайлил и кидал сыпучий
грунт. Кайлил и кидал. Около шурфа росла гора
суглинистых пород.
Сеня уже сдыхал. Усталость навалилась
на него, как костлявая хроническая болезнь.
Шурф уже достигал его плеч. Подходил Сергей
спрашивал про грунт на дне шурфа и
приказывал копать глубже.
Рядом с шурфом сидел Кузя и
нетерпеливо поскуливал. За головой Сени
хрипло ревела река и бурлила от несущихся
против течения рыб. Рядом с Сеней в
небольшой заводи реки Колян промывал в лотке
пробы. Он был сосредоточен и важен, как
часовщик, выверяющий часовой механизм.
Река в своём среднем течении сужалась, а
скорость течения воды увеличивалась, сносила с
ног. Никто не рисковал здесь переходить вброд
реку, да и глубина воды здесь зашкаливала.
У Сени уже отнимались руки, болели
плечи, ныла голова, а Сергей все заставлял его
копать глубже и глубже.
– Всё, копец. Эта могильная яма меня
доконает! Перекур! Мальчику нужен отдых!
Сеня набрал полную лопату грунта с
галькой и бросил остервенело в бурлящую реку.
Бросил кайло и собирался вылазить из шурфа. И
вдруг на дне его злополучного «земляного
гроба» сверкнуло что-то металлическое и
заблестело жёлтым приветливым задором.
– Золото!? – заорал Сеня.
Кузя вскочил и залаял. Подбежал Сергей
прыгнул в шурф.
В песчаной породе на дне шурфа
явственно проступала крупинка самородка
величиной с горошину.
– Мужики, срочно отберите
представительную пробу. Надо промыть грунт
на промывочной машине.
Сеня бросился отбирать обширную пробу.
Набрав увесистый мешок песчаных пород, он
стал кряхтя вылезать из шурфа.
– Смотрите, что творится. Медведица с
медвежатами на противоположном берегу.
Мы все посмотрели на семейную
процессию. Впереди, не торопясь, шла крупная
медведица, а за ней семенили четыре
медвежонка. Семья шла чинно, с достоинством.
Видно было, что семейство сытое, в добром
здравии. Только медвежата нападали друг на
друга, играли, кувыркались и бегали
наперегонки. Неожиданно один медвежонок
бросился воду, замахал лапами, как заправский
пловец, и схватил зубами огромную рыбу.
Но глубина реки в этом месте была уже
чрезмерная, и медвежонка мгновенно понесло
течение. Мать бросилась за ним, медвежата за
матерью. Но, достигнув большой глубины,
медведица вернулась на берег и, заорав во всю
глотку, побежала по берегу, ломая кустарник.
Медвежонка уже унесло метров на 20.
– Там перекаты! Он утонет. Бедный. Куда
же он! – закричал Колян. – Бежим! Бежим!
Бежим! Скидывай сапоги!
Сеня быстро сбросил сапоги, куртку и
побежал вниз по берегу. За ним бросился с лаем
Кузя.
По другому берегу прыгала, как конь,
ломая ветки, медведица.
Пробежав метров 100, Сеня бросился в
воду и поплыл в сторону тонущего медвежонка.
Его голова то появлялась на поверхности воды,
то исчезала под водой. Пробежав метров 120, в
воду бросился Колян. За Коляном я. За мной
верный Кузя.
На другой стороне берега сиганула в воду
медведица, раздавая на всю долину реки
страшный рык о помощи.
Кузя плыл спасать Сеню отчаянно лаял.
Мы, ошпаренные холодной водой, хрипло
кричали друг другу:
– Мужики, держитесь! Мужики,
держитесь!
И лай, и рёв, и наши крики оглушали
долину. Но течение нас несло на перекаты.
Сеня плавал, как заправский пловец,
кролем. Быстро догнал несущегося по течению
медвежонка. Но, увидев махающего руками
Сеню, медвежонок стал испугано дёргаться,
паниковать, биться и взвизгивать. Сеня обнял
его сзади и стал буксировать к берегу.
Но течение несло их на перекаты. В
перекатах наверняка их ожидала неминуемая
смерть.
К нему подплыл Колян. Они попытались
вдвоём дотащить медвежонка до берега. И это с
трудом им удалось. Потому что Сеня
почувствовал ногами дно. В это время
медведица-мать кричала так, что бежавшие за
ней медвежата присели от страха. А у нас Кузя
был самый лёгкий – его несло вниз, как глиссер.
Он от страха скулил и звал на помощь Севу.
В Севу самого вцепился медвежонок,
разодрал ему когтями руку и плечо, но уже не
сопротивлялся.
Наконец Колян и Сева подтянули
медвежонка к берегу. Он побежал к матери. Его
окружили другие медвежата. И стали его
облизывать и от радости покусывать. Они были
в безопасности.
Мы все бросились спасать Кузю. Сеня
кролем быстро догнал испуганную собаку, и мы
все дружно достигли противоположного берега.
Сергей развёл костёр. Мы все разделись
до трусов и стали сушится. Все были
возбуждены и довольны. Мы неожиданно для
себя стали спасателями одной маленькой жизни.
Гордость бурлила в нас. Чья-то живая жизнь –
продолжалась. Если бы вы знали, как приятно
быть спасателями! Неожиданно к костру
подошли люди, одетые в спецодежду. Среди них
выделялся наш знакомый: главный охотовед
Камчатки Измаил Беков.
– Привет, мужики! Ничего не объясняйте.
Мы всё видели. Спасибо за медвежонка. Эта
семья у нас под наблюдением. Удивляюсь я вам,
геологи, какие вы все разные. Месяц назад ваш
коллега хладнокровно убил беременную
медведицу, а вы, рискуя своей жизнью, спасаете
медвежонка.
– Не подскажете, а что постановил суд?
– Ограничение свободы на пять лет с
направлением на исправительные работы в
учреждение открытого типа в Камчатском крае.
– Этот случай был исключением. Мы
приняли к сведению.
– Да мы уже поняли, что от вас пакостей
не ожидается.
– Если что, обращайтесь. Поможем! Рады
были с вами встретиться.

Часть 15

Вечерело. Море поглотила ненастная мгла.
Ветер круто качнулся и подул неистово с северо-
востока на юго-запад. Под ногами скрипел,
покачиваясь, торф. Голова кружилась от горько-
солёного запаха прибоя. А в глазах висела
унылая тундра. Испуганные куропатки, хлопая
крыльями, с крикливым клёкотом вылетали
из-под ног. Охрипло перекликались над клифом
усталые чайки. Едва заметная тропка суетилась
под ногами, словно играла с нами в прядки.
Мы возвращались на базу. Лариса
напевала студенческую песню про «тропку
тонкой паутинкой, что вьётся между рыжих
сосен». Колян мотал увесистым рюкзаком и
пытался осторожно подпевать ей, покачиваясь в
такт песни. Впереди нас у реки замаячил
брошенный рыбацкий посёлок с разрушенными
строениями без крыш. Между развалинами
возвышались несколько палаток. Над
строениями тянулся в сторону моря хмурый
дымок с запахом жареной рыбы. У берега
суетились одетые в оранжевую робу рыбаки.
Они поднимали сеть, протянутую через всю
ширину реки, вытаскивая из сети
извивающуюся серебристую рыбу.
Мы подошли к центральной палатке и
вошли вовнутрь.
Нас встретил подтянутый седоватый
мужчина с аристократическим лицом,
голливудским подбородком и внешностью
заключённого. Прямой, удивлённый взгляд
смотрел на нас, как на инопланетян.
– Вечер в хату, мужики!
– Заходите. Кто такие? Куда путь держите?
– Геологи мы. Наша база на реке Утка в
бывшем посёлке. Возвращаемся с маршрута.
Меня звать Егор. А это наши геологи Лариса и
Николай.
– Что ищете? Самоцветы? Золото? Или
вчерашний день?
– Что бог закопал! Но в основном
выполняем геологическую съёмку.
– Надолго в наших краях?
– В сентябре будем выбираться. Но пока
ещё много работы. А у вас рыболовецкая артель
промышляет рыбу?
– Да, мы местные. Подрабатываем в
путину. Икру качаем. Я – председатель артели
«Улов» Валов Вадим Александрович.
– Очень приятно!
– Нас здесь 12 человек.
– Ну и как улов, хороший?
– Да мы в основном заготавливаем
красную икру, а рыбу пускаем в расход.
– Как в расход?
– Выбрасываем.
– И не жалко? Рыба изо всех сил рвётся в
верховье реки, чтобы пройти миллион преград
сквозь испытания, гибель, увечья и сетевые
заграждения, а затем дать жизнь новому
потомству и умереть в муках. А вы безжалостно
её потрошите и выкидываете.
– Глаза разуй, Егор. Я открою тебе
истину! В нашем мире властвует очень алчный
царь природы – человек, который хочет
безбедно жить и много жрать! Причём жить как
можно сытнее, а жрать как можно вкуснее! Это
для его желудка мы качаем икру, уничтожая
сотни рыб, это для него выращивают на убой
многочисленный скот на животноводческих
фермах, это для его утробы массово гибнут на
птицефабриках тысячи цыплят и кур. Вот кто
настоящий потребитель и браконьер на нашей
Земле. Главный убийца и живодёр живой
природы. А мы просто исполнители его
прихоти.
– Поэтому вы варварски вспарываете
животы живой рыбе, извлекаете икру, а
потрошёную рыбу просто выбрасываете?
– Егор! Не суши мне зубы. Мы оставляем
её на берегу для медведей. Пусть набивают пузо
эти твари до отвала!
– Это просто прикрытие вашей наживы.
Да и наши люди более сердобольные и
жалостливые! А в душе обожают живой мир!
– Не лепи горбатого! Я знаю других
людей. Более корыстных, злых и беспощадных!
– Что ты этим хочешь сказать?
– Следи за базаром, Егор! Обрати
внимание на женщин, которые совершают
аборты – это также браконьеры. Потому что они
убивают тысячи нерождённых детей. Совершая
при этом чудовищный грех. Разве это гуманно?
Убивать неродившихся младенцев. А ты
печалишься о гибели рыб. А убийство
нерождённых детей – разве это не
браконьерство? По данным ООН, в России
примерно 54 женщины на 1000 убивают
собственное чадо.
– Это ужасно! Но пожалейте женщин. Их
на убийство своих детей толкает жизнь, –
заметила Лариса.
– Значит провоцирует браконьерство
государство? – не унимался Валов. –
Повышенный спрос на убийство. Во всех его
проявлениях. В том числе фактор наживы. На
убийстве живых существ можно хорошо
зарабатывать.
Валов посмотрел на нас, как на
новоприбывших в хату, не прошедших
прописки.
– Не надо разводить рамсы, геологи! Всё
здесь давно устаканилось. Одни гребут рыбу,
другие на них зарабатывают. И у всех местных
есть семьи, дети и долги. И наш долг сохранить
для наших внуков уникальную природу
Камчатки.
В палатку заглянул лохматый мужик с
безобразной щетиной на впалых щеках и
заискивающим взглядом азиатских глаз.
– Босс! Мы уже закатали пять бочек. Тара
закончилась. Что дальше?
– Закрой хайло! И слушай сюда. Видишь,
у меня гости. Пусть Кент организует купчик.
Краснучке Ларисе в чашку. Егору и Семёну в
нашу тару. Да подбрось икры и рыбки. Усёк?
– Ништяк! Понял.
Мы попили крепкого тягучего чая с
жареным кижучем, пожали на прощание
по-приятельски руки артельщикам и поплелись
на базу.
– Мужики, только просьба: не говорите
никому о нас.
– Договорились! Не беспокойся, Вадим!
Мы все живём на этой грешной Земле!

Часть 16

Мы с Сергеем возвращались из маршрута,
где описывали обнажения и отбирали
лито геохимические пробы. Голова гудела. Я всё
время мысленно возвращался к нашему
открытию. Допустим, мы предполагаем наличие
в пределах Западной Камчатки золотоносной
провинции. Огромная территория с
многочисленными реками. В недрах этой
площади прогнозируются скопления
россыпного золота и, возможно, других
металлов, но добывать их нельзя. Природе будет
нанесён непоправимый ущерб.
Я вспомнил пейзажи жутких отвалов и
страшных нагромождений обломочных пород на
участках рек в Сибири, где с помощью драг
добывалось золото. Реки там уничтожались
безжалостно. На их месте повсеместно
образовывались чудовищные нагромождения
камней, луж, канав, осыпей, ям со стоячей
водой, свалками и многочисленными трупами
животных.
На Камчатке, а именно в пределах
Западно-Камчатской тундры, располагаются
многочисленные нерестовые реки. Сюда
каждую осень, несмотря на страх погибнуть,
устремляются миллионы рыб. Для них это
пространство – родина, где они родились и куда
они должны прорваться, отнереститься и
умереть. А также дать жизнь новому
поколению. Разве это не чудо природы? Не
золото Камчатки? Не колыбель жизни? Не
божья благодать – вложенная в гены рыбам
вечный зов родины? А может это божий наказ
людям, что надо поступать также – рождаться и
умирать на родной земле!
Нельзя на Камчатке уничтожать живую
жизнь! Нельзя запускать драги, уродующие
реки. Организовывать техногенное
производство. Я представил, как по
исковерканным рекам будет пытаться идти на
нерест лосось. Мне стало до боли жалко рыб,
мечущимся по техногенным ямам, между
отвалами, свалками и запрудам. Они все
погибнут от стресса, и рыбы, потерявшие своё
внутреннее предназначение, бесследно
исчезнут.
Исчезнут камчатские медведи, исчезнут
все животные, живущие у рек. И тогда на
Камчатский край придёт проклятие!
Грохот прибоя был хорошим будоражащим
барабаном для моих мыслей.
Серый, отточенный клиф берега, мрачная
гладь тундры, грязный туман над торфяными
болотами, безликое небо с отсутствующим
взглядом, чёрные головы нерп, выглядывающие
из воды, – все это создавало какую-то роковую
декорацию трагического спектакля жизни. Когда
раскатный шум волн глушил уши, а в ритме
аккордов моря чудилась сатанинская музыка
Вагнера. А драма на сцене Западно-Камчатской
низменности приближалась к своему
завершению.
– Скажи, Сергей, зачем мы здесь, кому
нужна наша работа, если она невозможна? Кому
мы служим богу или мамоне? Стоит ли нам
рвать жилы ради несметного богатства,
приносящего страдание живому миру?
– Что это на тебя нашло? Совесть мучает?
Жалость душит? У нас есть геологическое
задание, и мы его обязаны выполнить!
– Это понятно: как ответственный
исполнитель я должен принести на блюде
золото государству. А как человек с богом в
душе – сопротивляться этому. Потому что
предполагаю, что соблазн велик и найдутся
ухари с меркантильной душой, которые будут
рвать и метать ради наживы. Пообещают
природоохрану. Но о ней забудут после
получения первых 100 грамм золота.
– Это не наше дело. Мы добытчики, а не
опричники. Пусть головы болят у чиновничьих
дятлов. Нажива всегда уничтожала всё живое и
несла смерть, – отметил Сергей.
Мы медленно брели вдоль берега
Охотского моря, отчаянно пытаясь найти ответ
на эти противоречивые вопросы.
Я не знал, что делать. Упасть и замереть на
минутку. Или пусть из моря выплывет русалка
Лариса, взмахнёт хвостом и утащит меня за
тридевять земель, где нет предсмертных слёз
маленького оленёнка и укоров проклятья
бьющихся в конвульсиях в сетях рыб. Мой мозг
расслабился от этих мыслей, а пространство
взволнованной синевы воспринималось как
увертюра будущего спектакля, где побеждает
добро. Я всё больше и больше становился
актёром с опустевшей душой.
Всё это было цинично, занудно и не
походило на благодушную сказку.
Я понимал, что усталость и
ответственность давили беспощадно на меня, а
мозг от противоречий огрызался руганью.
Мысли были воспалены, стали злыми и
ворчливыми, мой организм в бессильной
беспомощности проклинал дело, которому я
служил.
И я решил пойти наперекор своим
принципам и профессиональному долгу. Я
решился обнулить данные о скоплениях золота в
этом районе. Да, это преступление. Но добывать
полезные ископаемые на Камчатке – это гибель
и разрушение всего мироздания, созданного
богом. Это – многократное преступление!
Сергей ушёл в лагерь. Я почувствовал, что
обессилен. Захотелось лечь и отключиться. Так
я и сделал. Упал на прибрежную траву с
маленькими кустиками переспелой княженики,
раскинув руки и глядя в бездонное
пространство неба, замер, растворяясь в
божественной гармонии. Над моей головой
парил, широко раскинув роскошные крылья,
белокрылый альбатрос. А по моим рукам
бегали, торопясь куда-то, маленькие, кусачие
муравьи. И я принял решение!
– Камчатка выбрана богом, чтобы
осуществлять свою миссию, хранить и
оберегать всё то, что есть, что было и что не
изменится никогда на этой божественной земле.
Нельзя допустить, никакого грубого
вмешательства в живую природу Камчатки!
Никакой добычи полезных ископаемых!

Боже, храни Камчатку!