2. Запредельное искусство

    

     Это ещё один фрагмент большого рассказа “Чёрный квадрат Малевича”. Сам рассказ на "Прозе" не опубликован из-за риска жёсткой модерации со стороны администрации портала. 

     Разговор с умной, но отвязной девицей по имени Дарданелла. Девица, совсем не дура, неплохо образована, быстро соображает, не комплексует со взрослым мужчиной в разговоре  на интимные темы  и, к тому же, мыслит нестандартно. Здесь я публикую отрывки из наших долгих разговоров. В этом рассказе она просвещает меня об искусстве будущего, отделённого от нас чёрным квадратом Малевича.

     Кстати, если кто-то ещё не понимает мистического значения чёрного квадрата Казимира Малевича, советую прочесть рассказ до конца. Там я даю собственное толкование его таинственной и загадочной сущности.

     Джексон во всех рассказах от Дарданеллы это я. Она сказала, что такое имя ей больше нравится. Я не спорил. Джексон так Джексон.

     ------------------------

     Немного юмора.

     А вот здесь, Джексон, начинается самое важное и интересное. Поговорим о будущем. Будущее, как известно, имеет один сакральный пунктик, который далёким холодком обжигает внутренности при упоминании о нём. Имя ему – Страшный Суд. Но что это такое в нашем, современном понимании, навязанном не наукой, а религией? Это Конец. И это Начало. Конец привычным формам существования человечества. А то, что останется, по воле судии Иисуса Христа будет распределено в двух диаметральных сферах – в Аду и в Раю. Давай посмотрим, каким может быть искусство в этих условиях.

     Во-первых, не может быть искусства в Аду. Это более-менее понятно. Когда этим заниматься творческим душам, если черти со своими плётками только и делают, что перегоняют с одной сковородки на другую, а при этом в твоих обязанностях ведь ещё и вопить, и скрежетать зубами, и руки заламывать, и проклинать самого себя за жизнь свою греховную? Потом тебе даются пятнадцать минут перерыва, но только лишь для того, чтобы смазать вазелином свою поджаренную задницу и подготовить её к новым актам поджаривания. В общем, процесс цикличный и безостановочный, с абсолютным отсутствием условий для творчества. Какое может быть творчество, если все душевные порывы блокируются болью в шипящей заднице.
 
     А если вдруг творческие потуги пересилят боль, что, вообще-то, вряд ли, то бухнешься ты с дымящейся пятой точкой в копыта чертей и завопишь на всю преисподнюю: ”Господа черти!... Не могу больше!... Дайте хоть одну поэму написать, а потом, если хотите, меня на трёх сковородках сразу изжарьте!...“. Подойдёт старший бес, хрюкнет, сморщится в поганой усмешке, достанет откуда-то твоё личное дело и ткнёт в него своим чёрным когтем: ”Вот, парень, твоя сопроводиловка и здесь написано, что именно из-за своих поэм ты и приговорён в нашу компанию без права обжалования решения суда. Так что заткнись и полезай-ка вон в тот чан с кипящей смолой, а не то мои ребята-бесенята сами напишут тебе поэму. Раскалённой кочергой между булочек. Эй, ребята, проводите товарища“.
 
     Так что, Джексон, ты готовый кандидат в чан со смолой. Может, одумаешься, и прекратим все наши разговоры?

     Я задумался. Что-то не по себе стало. И в заднице какое-то жжение появилось. Я встал и подошёл к окну. Ну, Дарданелла, ну, поставила меня раком. Что делать? Может, действительно завязать? Не усугублять, так сказать. А с другой стороны я и сам давно не ангел и мой жизненный чемодан переполнен грехами настолько, что я уже, наверное, заочно приговорён. Ведь говорил уже, что нет такой заповеди, которую бы не преступил. Даже ”Не убий!“. Знаете, если эту заповедь раскрыть шире и видеть её так, как предписывают отцы церкви, то нет такого человека, который бы оставался чист перед духом её. Потому, что она подразумевает не только физическое убийство, совершённое при помощи кухонного тесака, но и любое оскорбление человека, любое надругательство над его чувствами, его психикой. Убить человека морально, нанести ему душевную рану, укоротить ему жизнь можно одним словом, одним намёком. И, мне кажется, что именно это духовное убийство тянет на более серьёзную статью на Страшном Суде, нежели пырнутие ножом живота в пьяной разборке потому, что душа, энергетическая единица, сотворённая Им Самим, частица Его Самого, представляет собою гораздо большую ценность в глазах Бога, нежели временная материальная оболочка – тело.
 
     Да, я грешил иногда. Искупимы ли мои грехи? Не знаю. Знаю только одно, что во мне нет железной воли, способной противостоять дьявольским соблазнам материальной и духовной жизни. Один лишний грех не сильно ухудшит моё положение и я, наверное, готов пожертвовать этой микроскопической величиной по сравнению с суммой остальных грехов, ради того, к примеру, чтобы получить очередную душевную эйфорию от изданной книжки, сборника моих рассказов, которую я, если психиатры позволят, когда-нибудь буду держать в руках, сиять от счастья как медный самовар и две недели мокнуть в весёлом винном кругу друзей и подружек, таких же, как я, заложивших собственные души в обмен на земные удовольствия. Да, я слабый человек и я сдаюсь.

     Я вздохнул, вернулся и сел напротив Дарданеллы.

     - Ты очень умело подпортила мне настроение, дорогуша. Просто муторно стало. Ведь так всё хорошо шло, и надо было тебе ляпнуть про Суд. Прямо перегрузила меня мыслями и сомнениями. Но, что поделаешь, мы перешагнули середину рассказа Негоже так всё бросать. Давай заканчивать. Продолжай, да поосторожнее, я и так ”там”, - палец в потолок, - на заметке.

     Дарданелла усмехнулась и демонстративно покрутила пальцем у виска в мой адрес.

     - Ну, как знаешь. Хозяин барин. Я тебя предупредила, ты не понял. Твои проблемы.

     Я стукнул кулаком по столу: “Хватит давить на меня. Я и без тебя знаю меру своей ответственности. Решение принято. Я поддался греховному очарованию рассказа и я его закончу, ты хоть обкрутись пальцем у виска”.

     Дарданелла нахмурилась, надула губы, но, тем не менее, тряхнула головой, бросила на меня красноречивый взгляд и заговорила:

     - Теперь давай в Рай заглянем. Ходят там праведники в толстовках от ”Renno Kavalyo“, с утра на море идут, солнечные ванны в шезлонгах принимают, коктейли пьют, мороженым заедают, картишками балуются на интерес. По вечерам в дорогие китайские рестораны  идут, омаров едят под соусом из плодов марагвы, ангелы на дансинге им попурри поют из любимых земных зонгов. Не жизнь – малина с персиками.
 
     И всё бы ничего, да засвербит иной раз возле мозжечка мыслишка шалопутная: ”А не написать ли мне поэму?“ И только кинешься за бумагой и ручкой, тут же, как зомби, остолбенеешь, поведёшь глазами на удовольствия окружающие, в очередь для тебя выстроившиеся, и подумаешь: ”Да на фига мне это надо! И так хорошо. Житуха нормалёк. Тепло, весело, комаров нету, на работу ходить не надо, пиво бесплатное, квартирка трёхкомнатная с джакузи и евроремонтом, тачка японская, жена секси-очаровашка. Все удовольствия под рукой, как и обещали“.
 
     Подумаешь вот так, глядь, а в руке-то не ручка с бумагой, а веничек берёзовый и идёшь ты, бодренько потравливая анекдоты с мужиками, по дороге, венецианской плиткой выложенной, в баню турецкую. А в бане-то уже девки-массажистки заждались, по полкам резво прыгают, да в окно выглядывают поджидаючи.
 
     А если, вдруг, перешибёт тебя желанием поэму написать настолько, что и пиво с девками померкнут, то появится перед тобой ангел с бейсбольной битой и, помахивая ею небрежно, скажет: ”Ты чего это, парень, удумал? Поэму? Ну, ты даёшь! Забыл, где находишься? В Раю, чувачок, в Раю. А здесь трудиться не положено. Рай место для отдыха и получения удовольствий. Ты же, когда ещё живой был, из кожи лез, чтобы в Рай попасть. Ты же знал, что за земные труды здесь тебе вменяется вечный отдых со всеми удовольствиями. Вот и отдыхай. И не смей даже думать о работе. Работа это привилегия. У нас одни ангелы работают. А ты кто такой? Никто. Вот станешь ангелом лет через пятьсот, тогда пиши поэмы. Иди в баню лучше. Понял? Поэт он, ё-маё…“.
 
     Сказал это страж небесный, пригрозил на последок битой и пропал. А вместо ручки у тебя в руке, глядь, всё тот же веник берёзовый и идёшь ты, повесив голову, в ненавистную уже баню турецкую по дороге венецианской. В общем, хоть так, хоть этак, но в любом случае, вместо поэмы всегда баня с девками получается. И ничего не поделаешь. Все твои мечты земные здесь воплощаются в лучшем виде ежедневно в больших количествах. А то, что ты уже блюёшь от невыносимой праздности, никого не волнует. Ты же жизнь свою земную положил на достижение Рая. Так получи и распишись, наслаждайся и не вякай.

     Вот видишь, Джексон, к чему мы пришли. Хоть я и юморнула немного про Ад и про Рай, но вывод напрашивается вполне конкретный. В Аду искусством и не пахнет, график уж очень плотный – со сковородки в чан, из чана на сковородку. А в Раю тоже не до того, отдыхать надо и получать удовольствие.

     А как же быть с искусством? Вот в этом и есть главный вопрос. Никто не знает. Туман полный. Даже не туман, а тьма полнейшая. И даже не тьма, а чёрный квадрат. Чёрный квадрат Казимира Малевича. Чёрный занавес, отделивший нашу нынешнюю реальность от потусторонней. Искусство в том виде, в котором мы его породили, умрёт. Настанет эра нового искусства. От ангелов и от демонов. Не от людей.

     Какое оно будет, мы не знаем. Узнаем только потом, перешагнув границу жизни и смерти. Чёрный квадрат Казимира – граница жизни и смерти. Он – конец всему и он – начало всему. Он – рубикон, за которым начнётся новая, неведомая реальность. Им заканчивается наш мир и им же открывается новый мир. Чёрный квадрат – конечная точка. Он же – начальный вектор, задающий направление движения. Искусство закончится чёрным квадратом. Новое искусство начнётся от чёрного квадрата. Малевич не художник в обычном понимании. Он провидец. Он одним из первых бесстрашно взглянул в тёмный лик Времени и понял, что нельзя написать его портрет потому, что у Времени нет человеческой размерности. У него есть только тьма. Тьма времён. Времён прошедших и времён будущих. А тьму можно изобразить только чёрным квадратом. Чёрным квадратом Малевича…